Мое прибытие в Лондон стало событием среди родни. Я снова увиделась с Бетси де Ла Туш, дочерью моей мачехи. Ее мне поручали в 17891790 годах; она тогда находилась в монастыре Успения, и я часто туда приезжала ее навестить и одна только имела разрешение время от времени вывозить ее из монастыря. Она только недавно вышла замуж за Эдварда Фиц-Джеймса и была беременна своим первым ребенком. Это была милая и любезная молодая женщина, заслуживавшая лучшей участи. Она страстно полюбила своего мужа, который не отвечал ей взаимностью, и его жестокие и всем известные измены разбили ей сердце.

Ее брат Александр де Ла Туш был младше ее на три года. Красивый молодой человек, очень легкомысленный, очень веселый, небольшого ума и еще меньшей образованности, он являл все недостатки ничем не занятой эмигрантской молодежи, не обладал никакими талантами, любил лошадей, моду, интрижки, а книг не раскрывал никогда. Моя мачеха, насколько мне известно, книг в руки не брала и не могла привить ему вкус к чтению. Сама она была не лишена природного ума, обладала хорошими манерами и светскостью. Однако же я часто задавалась вопросом, почему мой отец, отличавшийся превосходным умом и обширными познаниями, женился на женщине старше себя. Она была богата, это правда, но не могла считаться, что называется, «наследницей состояния». Желая превыше всего мальчика, он имел от нее лишь трех девочек. Две умерли в раннем детстве; выжила только старшая, Фанни.

Мой дядюшка-архиепископ и моя бабка мадам де Рот жили в Лондоне. Я не виделась с ними с тех пор, как от них съехала в 1788 году; тому было уже девять лет. Моя тетушка леди Джернингем полагала, что мне следовало бы засвидетельствовать им почтение, и добрый шевалье Джернингем, ее деверь, взял на себя спросить их, согласятся ли они меня принять. Моя бабка, видя, что архиепископ этого желает, не посмела воспротивиться. Однако же она поставила условием, чтобы господин де Ла Тур дю Пен меня не сопровождал. Я могла воспользоваться этим условием как предлогом, чтобы к ним не ездить, но сделала вид, что не знаю о нем. Мой муж, кстати, был очень доволен, что может не ехать к ним с визитом. Как он мне признался позже, он уже тогда знал, что моя бабка очень зло о нем говорила все то время, что находилась в Лондоне. Если бы я тогда это знала, я бы наверняка отказалась к ней ехать.

Таким образом, однажды поутру я вместе с маленьким Юмбером направилась на Тэйер-стрит. Не без волнения, в котором смешивалось множество разнообразных чувств, я постучала в дверь скромного домика в пять окон, в котором жили мои дядюшка и бабка. Этот дом для меня словно заместил, без всякого перехода, прекрасный особняк в Сен-Жерменском предместье, где я провела свое детство в той роскошной и великолепной обстановке, которую могут обеспечить 400 000 франков ренты. Таким доходом располагал тогда архиепископ Нарбоннский — что не помешало ему, надо сказать, оставить при своем отъезде из Франции 1800000 франков долгов.

Дверь мне открыл старый слуга. Увидев меня, он расплакался. Этот человек был из Отфонтена, он присутствовал на моей свадьбе. Он пошел вперед меня, и я услышала, как он взволнованным голосом объявляет: «Пришла госпожа де Гуверне». Моя бабка поднялась и подошла ко мне. Я поцеловала ей руку. Она приняла меня очень холодно, называя «мадам». Тут же вошел архиепископ и нежно меня поцеловал, обняв руками за шею. Потом, увидев моего сына, он и его многократно расцеловал. Он задал ему множество вопросов по-английски и по-французски, и ребенок отвечал с такой смелостью и проницательностью, что дядюшка был очарован. Он просил меня отпустить Юмбера вместе с ним в расположенный неподалеку дом, куда он ходил каждое утро лечиться электричеством от глухоты, и я немного боялась, что тот не захочет его сопровождать. Но ребенок, напротив, без колебаний ответил, что охотно пойдет «со старым джентльменом».

Поскольку мне, таким образом, предстояло провести полчаса наедине с бабкой, меня охватило сильное беспокойство. Я опасалась, как бы она не принялась за свои обвинения. Я дрожала также при мысли, что она наведет разговор на моего бедного отца или на моего мужа. Она равно ненавидела их обоих, а я не чувствовала в себе достаточно самообладания, чтобы хладнокровно выслушивать те нападки, которые ее неослабная ненависть могла ей подсказать. К счастью, она сдержалась до момента, когда вернулся архиепископ, очарованный Юмбером, которого электрическая машина нимало не испугала, и он даже, не моргнув глазом, принял несколько встрясок.

Дядюшка взял с меня слово прийти назавтра ужинать с шестью старыми лангедокскими епископами, которым он предоставил пансион за своим столом. Они все были мне старые знакомые. Что до моего мужа, то о нем и речи не было. Я рассказала о своих планах поехать с тетушкой в Косей на все то время, которое она там пробудет. Архиепископ выразил удовлетворение по этому поводу, а бабка издала своего рода ворчание, известное мне как предвестник того, что сейчас она не сдержится и скажет что-нибудь неприятное. Посему я поднялась уходить и поцеловала ей руку, после чего архиепископ снова меня обнял, говоря комплименты моей красоте.

Леди Джернингем, очень беспокоившаяся о результатах этого визита, была рада, что все прошло хорошо. Назавтра тетушка повезла меня к двум другим моим дядям.

Один из них был лорд Диллон, старший брат моего отца. Он жил в красивом доме на Portman Square со своей второй женой, двумя из дочерей и сыном, ангельски красивым ребенком восьми или девяти лет. Леди Диллон была урожденная мадемуазель Рожье, бельгийского происхождения. По всему виду она являлась тем, чем в действительности и была — старой актрисой. Мой дядя держал ее как любовницу до своей женитьбы на мисс Фиппс, дочери лорда Малгрейва. От этой связи родился мальчик, которому по обычаю, принятому в Англии у протестантов, было разрешено носить фамилию своего отца. Как я уже сказала в начале своих мемуаров, лорд Диллон в те времена, когда он еще титуловался лишь достопочтенным Чарльзом Диллоном, был игрок, мот и весь в долгах. Он отрекся от религии своих предков и сделался протестантом по наущению своего двоюродного деда по материнской линии лорда Личфилда, который выставил такую цену за свое наследство, состоявшее из 15000 фунтов ренты и прекрасного замка Дитч-ли. Обеспечив себе это прекрасное состояние и желая иметь наследника, он женился на протестантке мисс Фиппс и сделал ее столь несчастной, что она умерла в двадцать пять лет, оставив ему мальчика и девочку.

После этого мой дядя жил открыто с мадемуазель Рожье, которая родила ему двух дочерей еще при жизни его жены, и, поскольку она оказалась опять беременна, хотя была уже далеко не молода, он публично взял ее в супруги. Его сестра леди Джернингем была этим чрезвычайно огорчена. Чтобы утешить ее, он ей отдал на воспитание свою законную дочь, оставив при себе лишь двух внебрачных дочерей. Они носили его фамилию, с той только разницей, что на визитных карточках они писали не «достопочтенная мисс Диллон», а просто «мисс Диллон». Обе они были милые девушки, красивые и хорошо воспитанные. Одна из них умерла в возрасте восемнадцати лет, а другая вышла замуж за лорда Фредерика Боклер-ка, брата герцога Сент-Олбанса.

Поскольку тетушка не особенно желала видеть леди Диллон, я поехала к ней с ее дочерью леди Бедингфельд, моей кузиной, в то время приехавшей на несколько дней в Лондон. Лорд Диллон принял нас должным образом, но, как светский человек, без малейшего интереса. Он предложил нам свою ложу в Опере на вечер того же дня, и мы согласились. Это было единственное благодеяние, которое я от него получила. Он платил пенсию в 1000 фунтов стерлингов своему дяде-архиепископу, которому было восемьдесят лет. Что до меня, хотя я и была дочерью его брата, он ни разу не пришел мне на помощь за те два с половиной года, что я провела в Англии.

Второй дядя, к которому я съездила, на этот раз с леди Джернингем, был лорд Кенмар, который раньше звался достопочтенный Валентин Браун. Он встретил меня совершенно иначе, хотя я ему приходилась всего лишь племянницей по его первой жене, сестре моего отца, умершей много лет назад. Он после того женился снова. От первого брака у него была дочь, моя кузина, леди Шарлотта Браун. Она позже стала в замужестве леди Шарлотта Гульд.

Лорд Кенмар, его дочь и все его семейство приняли меня с несравненной любезностью и добротой, и в особенности дружба леди Шарлотты всегда оставалась неколебима. Ей тогда было восемнадцать лет, и с ней многие искали знакомства, поскольку она была хорошей партией с 20000 фунтов стерлингов приданого.