Вся зима прошла очень приятно. В марте госпожа Диллон, моя сестра Фанни и госпожа Фиц-Джеймс с мужем вернулись в Лондон, поскольку госпожа Фиц-Джеймс должна была рожать, а мы остались в Косей до мая. Тетушка собиралась провести лето в Лондоне, и на время ее отсутствия сэр Уильям предложил нам поселиться в хорошеньком коттедже, который он выстроил в парке. Поскольку я была на пятом месяце беременности, я предпочла не оставаться в таком уединении, боясь не доносить ребенка. С другой стороны, госпожа д’Энен метала громы и молнии по поводу продолжения нашего пребывания в деревне и настаивала, чтобы мы приехали к ней в Ричмонд, где она могла поселить нас у себя. Таким образом, мы согласились поехать туда к ней, хотя мне это было не по нраву. Но мой муж не хотел обижать свою тетушку; кроме того, у нас в Лондоне были кое-какие дела, о которых я сейчас расскажу.

Я не перечитывала предыдущие тетради моих воспоминаний и не уверена, что уже рассказывала, как по прибытии в Бостон написала своему достойному учителю господину Комбу, который тогда жил у моей мачехи госпожи Диллон на Мартинике. Мой отец устроил его на хорошее место секретаря острова. Он исполнял эту должность на Сен-Кристофе и на Тобаго и, живя в доме на всем готовом, имел возможность откладывать жалованье, так что накопил сумму в 60000 франков. Госпожа Диллон взяла у него в долг этот капитал под проценты. Когда господин Комб, находясь на Мартинике, узнал о нашем прибытии в Бостон и о нашем намерении купить землю, этот прекрасный человек, любивший меня, как отец, задумал присоединить эту сумму, свое единственное богатство, к тем средствам, которыми мы располагали, чтобы позволить нам купить более значительное владение и потом переехать к нам туда.

Тогда он попросил госпожу Диллон о возвращении одолженного капитала. Она не только отказала ему в этой просьбе, но и отказалась даже назначить срок возвращения. В отчаянии от крушения своих планов он убеждал, угрожал, но все было бесполезно. Каждый корабль, приходивший в Соединенные Штаты с Мартиники, приносил мне письмо от него. Он писал мне, что не отваживается покинуть госпожу Диллон в надежде, что благодаря личному присутствию сумеет вырвать у нее хоть что-то. Тем временем госпожа Диллон уехала в Англию. Перед ее отъездом бедный господин Комб, оставшийся на Мартинике, получил от нее оформленный акт о признании долга в 60000 франков с процентами, которых накопилось к тому времени около 10000 франков.

Приехав в Ричмонд, я получила печальное известие о смерти моего старого друга. Незадолго до того в своем последнем письме он писал, что климат островов, а более того огорчение, что я вновь оказалась без средств за пределами Франции, убивают его. Он добавлял, что пишет к госпоже Диллон, прося ее выплатить мне проценты с капитала в 70000 франков, которые она была ему должна.

В завещании, составленном по всей форме, он оставлял мне долговое обязательство госпожи Диллон на 70000 франков, а также вновь набежавшие проценты, составлявшие 1500 или 1800 франков. С того дня, как она узнала об этом завещании, отношение госпожи Диллон к нам полностью переменилось. Она держала в Лондоне хороший дом и много тратила на званые обеды, вечера и светские удовольствия. Но когда мы нуждались в деньгах, она нас отсылала к эмигранту-креолу, который вел ее дела. На все наши попытки добиться от нее установления сроков уплаты по обязательству перед нами она отвечала уклончиво. То сахар плохо продавался, то деньги не поступали; каждый день выдвигались новые отговорки. Я обратилась к ней напрямую и была принята очень плохо. Мы поговорили об этом предмете с ее сыном Александром де Ла Тушем; мой муж также обращался к ее поверенному. Все наши действия оставались безуспешны.

В итоге нам давали как милостыню деньги, взятые из принадлежащих нам сумм. Между тем нам надо было вносить свою долю в хозяйство госпожи д’Энен, и это тоже создавало нам причину для стеснения, к которой еще добавлялась необходимость приготовить приданое для будущего ребенка, потому что все необходимое для младенческого возраста я оставила во Франции. Ах! Сколько раз я жалела, что не осталась в Косей!

Жить одним домом с госпожой д’Энен было мне невыносимо. Она поселила нас так плохо, что мы не могли никого у себя принять. Наше помещение состояло всего из двух крохотных спален в нижнем этаже, а в Англии не принято принимать посетителей в той же комнате, где спят. Я с дочерью занимала одну спальню, а господин де Ла Тур дю Пен с сыном другую. Только вечером мы присоединялись к тетушке в красивой гостиной, которая была у нее на втором этаже. Это, конечно, было очень неудобно; но, если бы жизнь в доме была приятна, я бы из-за этого не мучилась. Я признавала великие и замечательные достоинства госпожи д’Энен и никогда не выходила из должного к ней почтения; однако же мне приходилось признать, что наши характеры плохо сочетаются. Может быть, в этом была моя вина; может быть, мне следовало оставаться нечувствительной к тем булавочным уколам, которые она мне отпускала во множестве. Господин де Лалли, человек самый робкий, не осмелился бы и на малейшую шалость, которую я могла учинить ради забавы. Я была еще молода и смешлива. В двадцать восемь лет как я могла держаться с суровостью, подобающей нашей пятидесятилетней тетушке? Она была вся в политике, ее занимала только конституция, которую надлежало дать Франции. Мне это было смертельно скучно. А потом еще были сочинения господина де Лалли, которые надо было читать и перечитывать слово за словом, каждую фразу!..

Наконец, мне хотелось жить своим домом, каким бы маленьким он ни был. Не видя средства этого достичь, я смирялась.