У нас было на выбор две возможности. Мы могли попросить паспорт в Испанию и поехать в Буй, где я бы осталась на какое-то время, а мой муж добрался бы до Сан-Себастьяна. Это было бы разумнее всего. Мы могли также отправиться в Англию, а оттуда, смотря по обстоятельствам, вернуться опять в Америку. Наша тетушка мадам д’Энен имела большое влияние на моего мужа. Она склонила его выбрать второе решение. У нас было очень мало денег, но мы решились ехать в Англию, будучи уверены, что найдем в Лондоне мою мачеху госпожу Диллон и многих других близких родственников, которые, без сомнения, будут расположены прийти нам на помощь.

В Париж мы ехали, намереваясь провести там только пять или шесть недель, и потому взяли с собой лишь самые необходимые вещи. Сверх того у меня было еще несколько платьев, пошитых в Париже. Два совсем небольших сундучка вместили это скудное имущество, включая и вещи моей служанки Маргариты, которая на сей раз твердо решила не расставаться с нами. Отъезд этот имел для нас самые неприятные последствия. Мы вели переговоры с приобретателями поместья Отфонтен, но лишь для того, чтобы перенять у них покупку, поскольку бабка моя была еще жива. Однако же, поскольку по моему брачному договору я была назначена наследницей всего ее состояния, я резонно полагала, что могу вполне добросовестно приобрести принадлежавшее ей имущество. Наш новый отъезд в эмиграцию стал препятствием всем договоренностям. Провидение велело, чтобы мы с мужем окончили свою жизнь в полнейшем разорении. Оно судило нам — увы! — и иные жестокие казни. Но не будем предвосхищать горести, которые мне предстояло испытать. Описание их еще омрачит последние страницы этого рассказа.

Последние два или три дня перед нашим отъездом прошли в печали и хлопотах. Может быть, нам надо было вернуться в Буй. Ходили слухи, что Баррас, на время уступивший требованиям своих коллег, скоро восстановит свой кредит и тогда же возобновит доброе расположение к эмигрантам.

Все кругом были в отчаянии от этой новой эмиграции. Мы взяли себе три места в экипаже, который должен был в три дня доставить нас в Кале. Остальные два места занимали господин де Бово и молодой Сезар Дюкре, кузен госпожи де Баланс, любезный молодой человек, которого через несколько лет ожидала такая жалкая смерть.

Французы по природе своей веселы. Вот и мы, хотя все мы были огорчены, разорены, разгневаны, тем не менее ухитрялись пребывать в хорошем настроении и смеяться. Господин де Бово, наш кузен, ехал к своей жене, урожденной мадемуазель де Мортемар, и детям, которых было трое или четверо. Жена его жила в загородном доме в Стейнз, недалеко от Виндзора, со своим дедом герцогом д’Аркуром, бывшим гувернером первого Дофина, умершего в Медоне в 1789 году. Госпожа де Бово была младшей из трех внучек герцога д’Аркура. Их мать вышла замуж за герцога де Мортемара и умерла задолго до Революции. Господин де Мортемар женился потом на мадемуазель де Бриссак, от которой имел сына, нынешнего герцога.

Мы являлись отмечаться в муниципалитет в каждом городе по пути следования, в том числе и в Кале, где мы в 11 часов вечера погрузились на пакетбот.

Я сидела на палубе на крышке люка, с дочерью на руках; моего сына Маргарита укладывала спать, а мой муж с самого момента, как ступил на корабль, страдал от морской болезни, хотя ветер был небольшой и ночь совершенно ясная. Какой-то господин, сидевший рядом со мной, видя, что у меня на руках ребенок, с английским акцентом предложил мне опереться на него. Когда я обернулась, чтобы его поблагодарить, лунный свет упал на мое лицо, и он воскликнул: «Good God, is itpossible!»[27] Это был молодой Джеффрис, сын редактора Edinbourgh Review. Я с ним каждый день виделась у его дяди в Бостоне, когда мы за три года до того были в этом гостеприимном городе. Мы с ним долго проговорили об Америке и о том, как я жалела о своем отъезде оттуда — эти сожаления еще усилились из-за новых опасностей эмиграции. Я дала ему понять, что, хотя вся моя родня находится в Англии, я туда еду исключительно с желанием и намерением вернуться на свою ферму, если всякая надежда вернуться во Францию угаснет или, по крайней мере, отложится на неопределенное время.

Ночь прошла в разговорах об Англии с моим спутником, и с первыми лучами зари нам показался белый Альбион, к которому принес нас сильный юго-западный ветер. Когда корабль встал на якорь в британской гавани, из люка стали выбираться грустные пассажиры, более или менее бледные и растрепанные. Моя несчастная служанка, которой прежде не приходилось плавать дальше, чем из Буя в Бордо, была счастлива вновь увидеть твердую землю. Мы сошли с корабля и сразу же подверглись грубому обращению английских таможенников, которые, как мне показалось, в этом отношении далеко превосходили таможенников испанских. Увидев мой паспорт, который я представила в бюро проверки паспортов, alien office, у меня спросили, являюсь ли я подданной короля Англии, и, когда я ответила утвердительно, мне сказали, что я должна назвать кого-то известного в Англии. Когда же я без колебаний назвала троих своих дядей: лорда Диллона, лорда Кенмара и сэра Уильяма Джернингема, тон и манеры служащих сразу изменились. Эти дела заняли все утро. После английского завтрака, или, лучше сказать, обеда, мы выехали из Дувра в Лондон. Ночевали мы в Кентербери или в Рочестере — я уже не помню точно название города — и на следующее утро приехали в Лондон и поселились в гостинице на Пиккадилли. Поскольку я из Дувра известила свою тетушку леди Джернингем о нашем прибытии, она отправила нам навстречу своего милого и любезного сына Эдварда, чтобы он привез нас к ней на Болтон-Роу. Она встретила меня совершенно по-матерински. Прежде всего она сообщила нам, что уезжает в деревню, в Косей, где предполагает пробыть по меньшей мере полгода. Она уговаривала нас провести это время там с ней и на свободе обдумать, что мы будем делать дальше. С моим мужем добрая тетушка была весьма любезна; она очень любила детей, и Юмбер ей сразу же пришелся по сердцу. Правду сказать, в свои семь с половиной лет он отличался необыкновенным умом, говорил и бегло читал по-французски и по-английски и уже писал под диктовку и на том, и на другом языке.

Таким образом, мы поселились на Болтон-Роу на правах детей в семье. Я вновь встретила там своего старого доброго друга шевалье Джернин-гема, брата сэра Уильяма, мужа моей тетушки. Верная дружба, которую он ко мне проявлял с самого моего детства, была мне не только приятна, но и полезна во время моего пребывания в Англии.

Я собиралась ехать к своей мачехе госпоже Диллон, уже два года как поселившейся в Англии, когда она сама приехала к моей тетушке. Горестные чувства охватили ее, когда мы встретились и я рассказала ей о последнем периоде жизни моего бедного отца, с которым я провела зиму 1792–1793 годов.