Мой муж занимался улаживанием своих дел и уже вступил в переговоры, чтобы выкупить часть владения Отфонтен, которое недавно было продано. И вот однажды утром, 18 фрюктидора — 4 сентября 1797 года, — когда я на заре сидела у себя на постели и кормила грудью дочь, мне вдруг послышалось, что по бульвару с грохотом проезжает артиллерия. Моя спальня выходила во двор, так что я сказала Маргарите сходить посмотреть из окна столовой, что происходит. Она вернулась с сообщением, что на бульваре полно генералов, солдат и пушек. Я скорее встала и послала разбудить мужа, который спал наверху над моей спальней. Мы оба пошли к окну, где к нам вскоре присоединилась госпожа де Баланс. Там был Ожеро, отдававший приказания. Войска перегородили улицу Капуцинов и улицу Нев-дю-Люксембург. Господин де Ла Тур дю Пен тогда отправился к господину Вилларе де Жуаезу, который жил в самом начале этой последней улицы, и оставался там до момента, когда того арестовали.

К полудню, поскольку никто нам не приносил никаких известий, мы с госпожой де Баланс, обуреваемые любопытством, вышли из дома, намереваясь идти к госпоже де Сталь. Одеты мы были скромно, чтобы не привлекать внимания. Мы думали идти по улице Нев-дю-Люксембург, но она была перегорожена пушкой. То же самое и улица Капуцинов. Улицы де ла Пэ в ту пору еще не существовало. Нам пришлось пройти обратно до самой улицы Ришелье, чтобы найти свободный проход. Все лавки были закрыты. На улицах было много народу, но никто друг с другом не разговаривал. Добравшись до ворот во внутренний двор Лувра, мы обнаружили, что там столпилось множество людей, которым не давали пройти на набережную. Проталкиваясь и протискиваясь, мы наконец оказались в первых рядах этой толпы. Перед нами солдаты стояли цепью, чтобы дать проехать пяти или шести экипажам, которые в сопровождении большого эскорта направлялись медленным шагом к Королевскому мосту. В одном из них, последнем, мы разглядели господина Порталиса и господина Барбе-Марбуа. Заметив нас, они дружески нам кивнули, словно бы говоря: «Мы не знаем, что с нами будет». Видя этот знак, кучка тех ужасных женщин, которые встречаются лишь в дни революции и смуты, набросилась на нас с криками: «Долой роялисток!» Признаюсь, меня охватил страх. К счастью, поскольку мы находились сразу за кордоном солдат, мы протиснулись между ними и, пройдя на другую сторону, пришли к госпоже де Сталь.

Она была с Бенжаменом Констаном и очень на него рассержена, потому что он утверждал, что Директория, арестовав депутатов, совершила необходимый государственный переворот. Она высказывала опасения, как бы их не отдали под суд военной комиссии, а он не стал отвергать эту идею и сказал со свойственным ему лицемерным видом: «Это будет неприятно, но, возможно, это необходимо!» Потом он нам сообщил, что всем вернувшимся эмигрантам будет приказано снова покинуть Францию под страхом отдачи под суд военных комиссий. Эта новость меня ошеломила, и я поторопилась вернуться к себе, чтобы сообщить ее моему мужу. Увы! На улицах уже выкликали ордонанс Директории. Вернувшись, я нашла моего мужа очень озабоченным тем, как известить обо всех этих событиях его тетушку, которая жила в Сент-Уэне. Ворота Парижа были закрыты, и никто не мог выйти за заставы без специального разрешения.

По счастью, я встретила госпожу де Понтекулан, с которой была знакома, поскольку часто виделась с ней у госпожи де Баланс. Я позже скажу, кто это такая. Она собиралась ехать в Сен-Дени, где у нее был загородный дом, и имела пропуск, выданный секцией на нее и на ее горничную. Я умоляла ее позволить мне поехать вместо этой горничной, и она, со своей обычной отзывчивостью, согласилась. Тогда, поскольку я не могла оставить мою маленькую Шарлотту, которую кормила грудью, я попросила взять меня не под видом горничной, а под видом кормилицы. Мысль о том, чтобы в ее возрасте — а ей было сорок пять — пятьдесят лет — ее приняли на заставе за мать восьмимесячного ребенка, ей пришлась по нраву. Таким образом, мы поехали вместе. Бедная женщина вскоре была разочарована.

Когда мы подъехали к городским воротам, чиновники и солдаты, вместо того чтобы поздравлять хозяйку, стали расточать комплименты кормилице. Госпожу де Понтекулан это обидело, и она не довезла меня до Сент-Уэна, хотя у нее это заняло бы не больше десяти минут лишних. Вместо этого она просто высадила меня на обочине у начала длинной подъездной дороги, которая показалась мне еще длиннее из-за веса моей дочери, в ту пору довольно упитанной.

Нетрудно представить, с какими возгласами я была встречена нашей тетушкой и госпожой де Пуа. Тетушка решила немедленно ехать обратно в Англию. При этих дамах находилось несколько бывших эмигрантов, которых необходимость снова уехать из Франции привела в отчаяние. Это резко и непоправимо отменяло все соглашения, достигнутые с приобретателями национального имущества, и можно со всем основанием утверждать, что события 18 фрюктидора были столь же пагубны для состояний частных лиц, как и сама Революция. Эти события прекратили все сделки, на которые в тот момент готовы были пойти держатели владений, недавно проданных в пользу государства.

Декрет предписывал всем эмигрантам, вернувшимся на французскую территорию, в двадцать четыре часа покинуть Париж и в восьмидневный срок Францию. Мое мнение было, что надо немедленно ехать обратно в Буй. Поскольку мы покинули Францию с оформленным паспортом и вернулись с тем же паспортом, должным образом завизированным французскими должностными лицами в Соединенных Штатах и Испании, я полагала, что к нам, которые вернулись не тайком, этот декрет не относится. Чтобы удостовериться в этом, мой муж отправился к господину де Талейрану. Тот был очень занят собственным будущим, и будущее других его совершенно не заботило. Так что он, не колеблясь, ответил, что его это не касается, и посоветовал нам представить это дело на рассмотрение министра полиции Соттена. Я тогда пошла к Тальену, который оказал мне очень хороший прием. Он изложил на бумаге ситуацию, в которой мы находились, не называя наших имен: «Частное лицо, уехавшее в 1794 году с паспортом, и т. д. и т. п.». Обстоятельства были представлены самым благоприятным образом. Тальен пообещал мне немедленно пойти к Соттену, чтобы получить у него апостиль^{155} на эту бумагу, без которой мы не смогли бы завизировать паспорт, выданный в муниципалитете Сент-Андре-де-Кюбзак, — с этим паспортом мы приехали в Париж и именно его должны были иметь при себе, чтобы можно было выехать за заставу.

Я вернулась домой в изрядном беспокойстве и начала собирать вещи. Только что был вывешен приказ полиции, предписывающий домовладельцам сообщать о любом жильце их дома, который находится в Париже без должным образом оформленных документов. Мы не желали причинять неудобства госпоже де Монтессон, поселившей нас у себя. Ее собственное положение и так уже достаточно беспокоило и заботило ее; она боялась, что сильно скомпрометирована, поскольку в течение последних нескольких месяцев принимала у себя с большим радушием тех депутатов, которые теперь были отправлены в ссылку.

Наконец, после нескольких часов тяжкого ожидания, Тальен возвратил мне запрос, который представлял на рассмотрение Соттена. Министр своей рукой дописал на нем следующее примечание: «Это частное лицо действует по закону». В записке, которую Тальен в то же время написал мне в третьем лице, он вежливо извинялся за то, что не сумел ничего добиться, но конец записки можно было передать словами: «Желаю вам счастливого пути».