Я не испытывала никакой радости от возвращения во Францию. Напротив, те страдания, которые я перенесла за последние полгода моего пребывания там, оставили во мне непреодолимое ощущение ужаса и отвращения. Я думала о том, что мой муж возвращается разоренным, что дела, находящиеся в расстройстве, будут неприятно занимать его и что мы обречены жить в большом опустошенном замке, поскольку в Буе все было распродано. Моя свекровь была еще жива. Она вступила во владение Тес-соном и Амблевиллем. Не имея никакого ума, будучи очень недоверчива и очень упряма, она в деловых вопросах не доверяла никому. Как я сожалела о своей ферме, о своем покое! У меня взаправду сжималось сердце, когда я переехала мост через Бидассоа^{151} и ощутила себя на территории Республики, «единой и неделимой».

Вечером мы прибыли в Байонну. Едва только мы вошли в гостиницу, как за господином де Ла Тур дю Пеном явились двое национальных гвардейцев, чтобы отвести его к местной власти, которую в то время представлял, кажется, президент департамента. Такое начало внушило мне большие опасения. В сопровождении Бони мой муж предстал перед собравшимися членами трибунала и был подвергнут допросу о его мнениях, планах, действиях, причинах и основаниях его отъезда и возвращения. Он сразу же заметил, что господин де Роксант успел на него донести, и открыто об этом заявил, сказав в то же время, как доволен он был приемом, оказанным послом в Мадриде. После переговоров, продолжавшихся по меньшей мере два часа — мне показалось, что они тянулись целый век, так я беспокоилась, сидя в гостинице, — мой муж возвратился. Ему было разрешено продолжать путь до Бордо, но с чем-то вроде официального маршрутного листа, где были отмечены все этапы, и с требованием визировать этот лист на каждой остановке. Таким образом, если бы я устала или почувствовала себя плохо, чего нельзя было исключить на моем большом сроке беременности, об этом надо было бы получить официальное подтверждение у местных властей.

Бони оставил нас и вернулся в Бордо почтовой каретой. Мы наняли скверного возчика, который вез нас короткими перегонами. За всю дорогу случилось лишь одно происшествие. В Мон-де-Марсан я пригласила парикмахера, чтобы он меня причесал, и он, к моему большому удивлению, предложил мне 200 франков в обмен на мои волосы. По его словам, парики из светлых волос были в Париже в такой моде, что он наверняка заработал бы по меньшей мере 100 франков, если бы я согласилась ему продать свою голову. Я, разумеется, отвергла это предложение, но оно вызвало у меня большое почтение к моим волосам, которые в то время, скажу без скромности, были очень красивы.

В Бордо мы снова встретились с нашим достойнейшим Бруканом. Он преуспел во время войны с Испанией, а теперь снова участвовал в поставках продовольствия для армий, воевавших в Италии. Он принял нас с той нежной дружбой, которой никогда ни на мгновение не изменял. Но мне не терпелось оказаться у себя дома, и я договорилась со своим добрым доктором Дюпуи, чтобы тот приехал ко мне. Затем, когда закончилось дело со снятием секвестра, мы приехали в Буй, чтобы там уже снять печати.

В первый момент, признаюсь, моя философия подверглась серьезному испытанию. Этот дом я оставила прекрасно обставленным, и, хотя в нем и не было ничего элегантного, все было устроено удобно и изобильно. Теперь я нашла его абсолютно пустым: ни единого стула, чтобы присесть, ни единого стола, ни единой кровати. Я едва не впала в отчаяние, но от жалоб не было бы проку. Мы принялись разбирать наши ящики с вещами с фермы, которые давно уже прибыли в Бордо, и вид этих незамысловатых предметов меблировки посреди обширного замка вызвал у нас немало философических размышлений.

Назавтра многие жители Сент-Андре, которым стало стыдно за то, что они тогда ходили на распродажу нашей мебели, пришли предложить нам выкупить ее за те же деньги, в которые она им обошлась. Таким образом мы вернули себе, на разумных условиях, то, что нам больше всего подходило, когда считали, что покупатели приобрели эти вещи лишь из малодушия. Что же до добрых республиканцев, то они и не стали предаваться такому антинациональному попустительству. В числе наиболее ценных вещей был комплект кухонной посуды и утвари. Его перевезли в округ, в Бург, с намерением отослать потом на монетный двор. Нам его вернули, как и библиотеку, которая также была вывезена в округ. Мы очень приятно провели несколько дней, расставляя книги на полках, и еще до приезда доктора Дюпуи все наше обустройство в доме было завершено, как если бы мы уже год прожили в Буе.

В это время, к моему большому счастью, приехала моя милая служанка Маргарита. Госпожа де Баланс, выйдя из тюрьмы в Париже, вызвала ее к себе, чтобы ухаживать за своими двумя дочерьми. Но как только эта прекрасная женщина узнала о моем возвращении, ничто не могло удержать ее от приезда ко мне. Я с огромным удовольствием увидела ее снова. Ей удалось избежать опасностей Террора, несмотря на ее аристократический белый фартук. Спустя месяц после моего отъезда в Америку она приехала в Париж, где ее приютила одна знакомая горожанка. Через несколько дней она вышла на улицу, одетая, по своему обыкновению, как служанка из богатого дома, с фартуком снежной белизны. Не успела она сделать несколько шагов по мостовой, как какая-то кухарка с корзиной втолкнула ее в один из тех темных закоулков, которые в Париже называют «аллеями», и сказала ей: «Несчастная! Вы что, не знаете, что с таким фартуком вас арестуют и отправят на гильотину?» Моя бедная служанка была поражена тем, что из-за привычки, которая была у нее всю жизнь, ей грозила теперь смертная казнь. Она поблагодарила спасшую ее женщину, спрятала свой антиреспубликанский фартук и поспешила купить несколько локтей полотна, чтобы, как она сама говорила, замаскироваться.

Недолгое время спустя, проходя по Вандомской площади, она заметила двоих детей шести-семи лет, игравших перед дверью для прислуги. Они ей показались хорошенькими, и она с ними заговорила. От них она узнала, что они живут с немощным дедом, у которого дома стоит охрана, что их папа и мама в тюрьме, что вся домашняя прислуга их покинула и они остались с дедушкой одни. Прекрасному сердцу Маргариты большего не требовалось. Она сказала детям отвести ее к их дедушке, и он подтвердил правдивость их рассказа. Она предложила ему остаться у него на службе, чтобы ухаживать за ним и за детьми. Он с радостью согласился, и два часа спустя она уже устроилась у них. В этом доме она прожила до самой смерти Робеспьера. После этого ее взяла к себе госпожа де Баланс. Как только я вернулась, она приехала ко мне, как я уже сказала. Она добралась до Буя в самое время, чтобы принять мою дорогую дочь Шарлотту, которую я родила 4 ноября 1796 года. Я назвала ее Шарлоттой, потому что она была крестницей господина де Шамбо. В регистре коммуны, однако же, она была записана под именем Алике, и впоследствии это было единственное имя, которое она могла использовать в официальных документах.