Наконец мы получили письмо от Бони с указанием дня, когда он будет нас ждать в Байонне. На этот раз мы подрядили для себя и своего багажа возвращавшийся во Францию экипаж, так называемый collieras. Господин де Лавор, которому пришло подтверждение его исключения из проскрипционных списков, предложил поехать с нами, и мы согласились, хотя нам это совсем не подходило. Господин де Шамбо был вынужден остаться в Мадриде. Нежная дружба, которую он к нам питал и которую столько раз доказывал, сделала эту разлуку очень тягостной для него и для нас. Почти три года он разделял все превратности нашей жизни, наши интересы, наши труды и горести. Мой муж смотрел на него, как на брата. На протяжении этих долгих лет изгнания помыслы наши были общими. Наш отъезд причинял нашему бедному другу ужасные страдания. Денег у него не было; никто не позаботился их ему прислать. К счастью, мы были в состоянии оставить ему пятьдесят луидоров, и счастливый случай устроил так, что его приютили в доме графини де Гальвес, где он оставался до 1800 года.

Мы выехали из Мадрида в 2 часа пополудни, чтобы на ночевку остановиться в Эскориале. Collieras представлял собой старую добрую берлину, запряженную семью мулами, которыми управляли — или, вернее сказать, направляли их или подгоняли — кучер, помещавшийся на своем сиденье, и форейтор-подручный с длинным хлыстом. Этот последний запрыгивал то на одного, то на другого из мулов, которые не имели поводьев и слушались голоса. Я полагаю все же, что два дышловых мула имели вожжи, но пять остальных точно не имели. Один из них, седьмой, шел отдельно впереди. Он назывался «генералом» и вел за собой всех остальных.

В четверти лье от Мадрида кучер спохватился, что забыл свой плащ. Несмотря на удушающую жару, он не желал сделать больше ни шагу, пока форейтор на одном из мулов не съездил за плащом. Это очень нас задержало, и мы добрались до Эскориала лишь довольно поздно ночью.

Почти весь следующий день был посвящен осмотру восхитительного монастыря, который уже столь многие описывали. Ни одно из тех описаний, которые мне с тех пор случалось читать, не показалось мне точным в духовном отношении. Они не передают той печальной благоговейной отрешенности, которую вызывает в душе это место, шедевр всех искусств посреди пустыни. Кажется, все чудеса собраны в этом уединении лишь затем, чтобы обратить нас к мысли о тщете и ничтожности человеческих деяний. Священник показывал нам подземную часовню, где захоронены испанские короли начиная с Филиппа II. Впоследствии, когда развернулись события, разорвавшие Испанию на части, я была поражена, насколько пророческими оказались его слова. Проведя нас среди могил, которые все походили одна на другую, он указал нам одну, остававшуюся свободной — она была предназначена для правящего короля Карла IV, — и, положив при этом руку на саркофаг, крышка которого поддерживалась открытой с помощью клиновидного куска мрамора, сказал по-итальянски: «Кто знает, будет ли он когда-нибудь здесь?» В тот момент слова эти не привлекли моего внимания. Но много позже, когда этот несчастный государь был изгнан со своего трона, это пророчество вспомнилось мне.

Со времени открытия Америки и перуанских золотых и серебряных копей короли Испании каждый год делали церкви Эскориала великолепный подарок из этих двух металлов. Таким образом ее сокровищница стала самой богатой во всей Европе. Глядя на расположенные по годам предметы, поступившие за время существования этого роскошного обычая, наблюдатель заметит постепенное снижение вкуса от первых вещей работы Бенвенуто Челлини до последних, совсем недавних.

В верхней части главного алтаря располагался барельеф из массивного серебра, изображавший апофеоз святого Лаврентия, патрона Эскориала. При всем своем несравненном великолепии в качестве произведения искусства он доставлял мало удовольствия. Я говорю «доставлял», потому что следует предполагать, что несчастья Испании повлекли за собой уничтожение всех этих шедевров. В застекленных шкафах из прекраснейшего ост-индского дерева были разложены различные предметы богослужебного назначения. У меня сохранилось отчетливое воспоминание о дароносице в форме карты мира, увенчанной крестом, середина которого была украшена огромным бриллиантом, а концы — четырьмя крупными жемчужинами. Были монстранцы, сплошь сверкавшие драгоценными камнями. Нам показали пасхальное облачение из красного бархата, целиком расшитое мелким жемчугом разной величины сообразно рисунку. Многие, возможно, не оценили бы этого великолепия, поскольку любой кусок ткани, расшитой или затканной серебром, производил больше эффекта, однако на этом одноцветном бархате было жемчуга на несколько миллионов.

Мы поднялись на амвон, где можно было посмотреть восхитительные церковные книги, составленные из пергаментных листов с полями, расписанными учениками Рафаэля по его рисункам. Тома ин-фолио, переплетенные в бурую выворотную кожу, с серебряными накладками на уголках, располагались в своего рода открытом буфете; их отделяли один от другого тонкие дощечки. Из-за большого веса их было бы трудно вытащить из ячейки. Чтобы сгладить это неудобство, на дно каждой ячейки были помещены небольшие ролики из слоновой кости, насаженные на железные спицы, на которых они могли вращаться. Таким образом, чтобы вытащить одну из этих книг, хватало малейшего усилия. Я ни в одной библиотеке не видела такого приспособления.

Прекрасная серебряная статуя Христа в натуральную величину работы Бенвенуто Челлини находилась на верхней галерее Эскориала. Обойдя в восхищении эту великолепную церковь, я осталась перед статуей одна, пока мой муж и господин де Лавор пошли осматривать монастырский двор и библиотеку, где можно было увидеть прекрасную картину Рафаэля, прозванную «Жемчужина». В Мадриде меня не предупредили, что женщине нельзя без специального разрешения заходить в библиотеку, расположенную внутри монастырского двора. Я очень об этом жалела.

Я довольно долго ожидала своих спутников, так что моему уму было время потеряться во множестве размышлений. Я думала о красоте этой церкви, потом о проигранной французами битве при Сен-Кантене^{150}, в память о которой жестоким отцом дона Карлоса был построен Эскориал. Так что, когда мой муж тронул меня за плечо со словами: «Пойдем посмотрим на дом принца!», я была чуть ли не огорчена, что меня отвлекли от моих мыслей. Мой сын, будучи мальчиком, сопровождал отца и был очень горд возможностью рассказать мне об увиденном.

Мы направились к дому принца, выстроенному Карлом IV в бытность его принцем Астурийским; там он укрывался от строгого испанского этикета, когда двор находился в Эскориале. Это был очень элегантный небольшой домик; в наши дни скромный биржевой маклер вряд ли удовольствовался бы таким. Красивая мебель, изящные столики, украшения сомнительного вкуса и множество драпировок самого дурного свойства придавали ему такой вид, будто в домике проживала девица. Какой контраст с восхитительной церковью, в которой мы только что были! На меня это произвело очень неприятное впечатление.

Мы вернулись в гостиницу и вскоре выехали, чтобы ночевать в Гран-хе, где находился двор. Там мы должны были забрать пакеты от американского посланника господина Рутледжа для его консула в Байонне. Он пригласил нас отужинать, и на следующий день мы направились в Сеговию, очень живописный небольшой городок с замком, от которого мы видели только двор, окруженный аркадами в мавританском стиле.

Остаток нашего путешествия прошел без особых событий. Мы останавливались на один день в Виттории, чтобы полечить мула-«генерала», без которого мы не могли двигаться, потом еще на день в Бургосе, где я сходила посмотреть собор, и наконец прибыли в Сан-Себастьян, где нас ожидал Бони.