Свой дом я нашла в полном порядке, хотя господин де Шамбо нас не ждал, и моя бедная дочка чувствовала себя очень хорошо. Этот месяц, что я отсутствовала, показался мне долгим, несмотря на очень приятное общество, в котором я находилась. Желтая лихорадка очень свирепствовала в тот год в Нью-Йорке, и я была довольна, что так поспешно уехала.

Я с новым пылом предалась моим сельским занятиям; моя лихорадка отступила благодаря перемене воздуха, и силы ко мне вернулись. Возобновилась работа в молочной, и красивые рисунки, оттиснутые на моем масле, возвестили покупателям о моем возвращении. Наш сад обещал принести великолепный урожай яблок, а в амбаре было запасено зерна на целый год. Наши негры, побуждаемые нашим примером, работали добросовестно. Они были лучше одеты и лучше накормлены, чем у всех наших соседей.

Я чувствовала себя очень счастливой в моем положении, когда Бог послал мне удар самый неожиданный и, как я тогда воображала, самый жестокий и ужасный, какой только можно вынести. Увы! С тех пор я перенесла удары более суровые! Моя маленькая Серафина была отнята у нас внезапной болезнью, очень распространенной в этой части американского континента: мгновенный паралич желудка и кишечника, без лихорадки, без судорог. Она умерла в несколько часов, оставаясь в полном сознании. Когда она почувствовала себя плохо, господин де Шамбо тут же поскакал верхом в Олбани за врачом. Но врач, как только ее увидел, лишил нас всякой надежды; по его словам, эта болезнь тогда была очень распространена в тех краях, и лекарства от нее не знали. Маленький Скайлер, еще накануне полдня после обеда игравший с моей дочкой, пал жертвой той же болезни несколько часов спустя и присоединился к ней на небесах. Его мать его обожала и называла его «муженьком» моей дорогой девочки. Это ужасное событие погрузило нас в смертельную печаль и отчаяние. Мы забрали к себе Юмбера, и я пыталась отвлечься от своего горя, занимаясь его воспитанием. Ему тогда было пять с половиной лет. Ум его был очень развит. Он отлично говорил по-английски и бегло читал на этом языке.

Ни в Олбани, ни в окрестностях не было католического священника. Мой муж, не желая обращаться к протестантскому священнику, сам отдал последний долг нашей девочке и похоронил ее на небольшом огороженном участке, предназначенном служить кладбищем обитателям фермы. Место это располагалось посреди нашего леса. Почти каждый день я приходила припасть к этой земле, последнему приюту ребенка, который был мне так дорог, и именно там, сын мой, ожидал меня Бог, чтобы переменить мое сердце.

До этой поры в своей жизни, хотя я была далека от безбожия, я не думала особенно о религии. При моем воспитании со мной о ней никогда не говорили. В первые годы моей молодости у меня часто бывали перед глазами самые худшие примеры. В парижском высшем обществе я была свидетелем скандалов столь частых, что они стали для меня обычны и более уже не вызывали волнения. Таким образом, всякая мысль о морали словно бы замерла в моем сердце. Но пробил час, когда я должна была признать руку, наносящую мне удар.

Я не смогла бы точно описать то превращение, которое совершилось во мне. Мне казалось, что некий голос кричит мне, что я должна переменить все мое существо. На коленях у могилы я умоляла свое дитя, чтобы оно испросило у Бога, призвавшего его к себе, прощения для меня и немного утешения в моем горе. Молитва моя была услышана. Бог оказал мне милость, дав познать его и служить ему; он дал мне мужество смиренно склониться под ударом, поразившим меня, и приготовиться без жалоб перенести новые горести, которыми он, в справедливости своей, сочтет уместным испытать меня в будущем. С того дня Божья воля находила меня покорной и смиренной.