Хотя всякая радость пропала из нашей домашней жизни, нам тем не менее надо было продолжать свои труды, и мы с мужем оба изо всех сил старались найти отвлечение в обязанности не оставаться ни на минуту праздными. Приближался сбор яблок. Урожай обещал быть очень обильным. Сад наш выглядел великолепно; на деревьях было яблок не меньше, чем листьев. Прошлой осенью мы проделали то, что в Бордо называют «обработка», une façon. Эта работа состоит в том, чтобы лопатой перекопать квадрат размером в четыре-пять футов вокруг каждого дерева; здесь этого никогда не делали. Американцы, на самом деле, не имели никакого представления о том воздействии, которое это оказывает на растения. Так что, когда мы им говорили о наших виноградниках, где эту операцию проводят по три раза подряд, нас считали выдумщиками. Но когда весной они увидели, как наши деревья покрываются цветами, они стали считать нас колдунами.

Еще один умный ход принес нам большую известность. Вместо того чтобы покупать для своего сидра новые бочки, сделанные из очень пористого дерева, мы отыскали в Олбани множество бочек от бордо и несколько таких, на которых было написано «коньяк», — они нам были хорошо знакомы. Потом мы обустроили свой погреб с таким же тщанием, как если бы там должно было храниться вино из Медока.

Нам дали на время мельницу для давления яблок. В нее запрягали старого коня двадцати трех лет от роду, которого отдал мне генерал Скайлер. Я еще не рассказывала историю этого коня. Вот она.

Конь этот прошел всю войну, и ему хотели дать умереть своей смертью. Дело к тому и шло, когда наш негр Прайм увидел его на пастбище, еле волочащего ноги; от него остались кожа да кости. Прайм уговорил меня выпросить его у генерала, который был рад нам его отдать даром. Это было великолепное животное чистых кровей, как теперь говорят, но у него совсем не осталось зубов. Прайму пришлось потрудиться, чтобы заставить бедного коня пройти те четыре мили, что отделяли его пастбище от нашей конюшни. Каждый день он стал давать ему смесь вареного овса и маиса, рубленое сено, морковь и т. д. Обилие всех этих лакомств вернуло прекрасному животному молодые силы. Спустя месяц я могла каждый день ездить на нем, а вскоре он уже мог довезти меня до Олбани манежным галопом, ни разу не сбившись с ноги. Все отказывались верить, что это тот же самый конь. Этот ловкий трюк очень укрепил репутацию Прайма. Но вернемся к нашим яблокам.

Мельница, на которой их давили, была очень примитивная: два куска дерева с нарезанными зубьями, которые цеплялись друг за друга, и наш конь, впряженный в поворотный брус, их крутил. Яблоки сыпались из воронки на зубья, и, когда сок наполнял большую бадью, его относили в погреб, чтобы вылить в бочки.

Вся операция была совсем простая, и, поскольку нам выпала очень хорошая погода, этот сбор урожая оказался приятным развлечением. Мой сын, сидя весь день верхом на коне, был совершенно убежден, что без него ничего бы не было сделано.

По окончании работы у нас образовалось, за вычетом запасов для себя, от восьми до десяти бочек на продажу. Наша репутация честных людей, подразумевавшая, что мы не разбавляли свой сидр водой, подняла его цену более чем вдвое против того, что он стоил обычно. Он был сразу же распродан. Что до того, который мы оставили для себя, то с ним мы обращались, как обращались бы с белым вином у себя в Буе.

Вслед за урожаем яблок настало время урожая маиса. Его у нас было в изобилии, потому что это растение лучше всего родит в Соединенных Штатах, где оно не пришлое, а местное. Поскольку початок нельзя оставлять в листьях более чем на два дня, фермеры собираются вместе с соседями, чтобы все закончить разом и быстро. Это называется «веселье», frolick. Прежде всего подметают пол в амбаре так тщательно, словно собираются задать там бал. Потом, с наступлением вечера, зажигают несколько свечей, и собравшиеся, человек тридцать чернокожих и белых, берутся за работу. Кто-то один постоянно поет или рассказывает истории. В середине ночи каждому подают кружку вскипяченного молока, в которое перед тем влили сидра, чтобы оно свернулось. Туда добавляют еще пять или шесть фунтов сахара-сырца, если хозяева особенно щедрые, а если нет, так патоки, и пряности: гвоздику, корицу, мускатный орех и прочее. Наши работники употребили этой смеси, к большой нашей славе, огромный котел, используемый обычно для стирки белья, заели гренками и ушли от нас в 5 часов утра в уже довольно сильный холод, приговаривая: «Famous goodpeople, those from the old country!»[22] Наших негров часто приглашали на подобные frolicks, но моя негритянка туда никогда не ходила.

Когда весь наш урожай был собран и убран под крышу, мы начали вспашку и работы, которые выполняют перед зимой. Дрова, предназначенные на продажу, убрали под навес; сани починили и заново покрасили. Я купила штуку толстой фланели в сине-белую клетку, чтобы сшить по две рубашки каждому из моих негров. Портной, работающий за поденную плату, поселился на ферме, чтобы сшить им хорошие куртки и плащи с капюшоном на теплой подкладке. Этот человек ел за одним столом с нами, потому что он был белый. Он бы наверняка отказался, если бы ему предложили есть вместе с рабами, хотя они были несравненно лучше него одеты и манеры у них были лучше, чем у него. Но я воздерживалась от малейших замечаний по поводу этих обычаев. Мои соседи поступали так, я следовала их примеру, и в наших с ними отношениях я всегда избегала намекать на то место, которое я могла бы занимать в обществе. Я была владелица фермы в 250 акров. Я жила, как те, у которых было столько же земли, ни больше, ни меньше. Эта простота и самоотречение заслужили мне больше уважения, чем если бы я стала изображать важную даму.

Из всех хозяйственных забот меня больше всего утомляла стирка. Мы с Джудит одни делали всю эту работу. Каждые две недели Джудит стирала белье негров, свое собственное и кухонное. Я стирала свое, мужа и господина Шамбо, а потом гладила всё. Эта последняя часть работы была очень мне по вкусу. Я ее делала превосходно, как самая лучшая гладильщица. В ранней моей юности, еще до замужества, я часто в Мон-фермее ходила в бельевую и там, словно из какого-то предчувствия, выучилась гладить. Будучи от природы очень ловкой в работе, я вскоре умела столько же, сколько те девушки, которые показывали мне, как что делать.

Я никогда ни минуты не теряла зря. Каждый день я вставала на рассвете, и зимой, и летом, и туалет мой много времени не занимал. Негры, прежде чем отправиться на работу, помогали негритянке подоить коров: их число доходило у нас до восьми. В это время я занималась в молочной снятием сливок с молока. В те дни, когда мы делали масло, два раза в неделю, Минк оставался дома, чтобы крутить ручку маслобойки; эта работа была слишком тяжелой для женщины. Вся остальная работа по приготовлению масла, а она была довольно утомительна, лежала на мне. У меня была замечательная коллекция мисок, ложек, деревянных лопаточек, изготовленных моими добрыми друзьями-дикарями, и моя молочная считалась самой чистой и даже самой элегантной в этих краях.

Зима в тот год наступила рано. С первых дней ноября с запада начала подниматься черная завеса, предвещающая снег. Восемь дней стоял сильный холод, что было весьма желательно, и река стала: еще до выпадения снега она за одни сутки покрылась льдом толщиной в три фута. Когда пошел снег, он был такой густой, что за десять шагов нельзя было разглядеть человека. Осторожные люди не бросаются закладывать свои сани, чтобы проложить путь по дороге. Эту работу оставляют тем, кто больше всех спешит, кого дела вынуждают ехать в город или на реку. И перед тем, как рискнуть выехать на лед, тоже ждут, пока съезды с берега на реку будут размечены еловыми ветками. Без этой предосторожности было бы очень опасно пытаться это сделать, и каждый год бывают несчастья из-за опрометчивой езды. Действительно, прилив возле Олбани и до самого впадения реки Мохок поднимается на семь-восемь футов, так что лед зачастую не опирается на воду.

Случалось, что сани безрассудных возниц, которые гнали с берега на реку рысью или галопом, уходили под лед, вместо того чтобы выехать на его поверхность; люди погибали, и не было никакого средства их спасти.

У нас зима прошла так же, как и предыдущая. Мы часто ездили обедать к Скайлерам и Ренсселерам, дружба которых к нам не охладевала. Господин де Талейран, снова поселившийся в Филадельфии, сумел отыскать, довольно необычным образом, некоторые принадлежавшие мне вещи: портрет королевы в медальоне, шкатулку, которая до сих пор хранится у вас, и часы, прежде принадлежавшие моей матери. Он знал от меня, что наш гаагский банкир известил меня о том, что передал эти вещи одному молодому американскому дипломату — я забыла его имя, к счастью для него, — чтобы тот доставил их мне. Но сколько господин де Талейран ни искал этого человека, найти его никак не удавалось. Наконец, однажды вечером, будучи в Филадельфии с визитом у одной знакомой дамы, он услышал от нее о портрете королевы, который господин X. приобрел в Париже и дал ей, чтобы показать знакомым. Она хотела узнать у господина Талейрана, похож ли этот портрет. Едва он его увидел, как сразу же признал, что это мой. Он его забрал, объявив даме, что портрет не принадлежит молодому дипломату. Затем он сразу же направился к нему и без предисловий потребовал у него шкатулку и часы, которые гаагский банкир передал ему вместе с портретом. Молодой человек смутился и в итоге все отдал. Господин де Талейран отослал эти вещи к нам на ферму.