Мы прибыли в Нью-Йорк утром третьего дня пути и там у господина Лоу нашли господина де Талейрана. Они оказали нам самый дружеский прием. Обоих напугало, как я похудела и переменилась. Поэтому они и слышать не захотели о том, чтобы мне, как было намечено, ехать в Филадельфию; эта поездка должна была бы совершаться в почтовой карете, и мне пришлось бы две ночи провести в дороге. Мой муж отправился туда один, а меня поручили заботам миссис Фостер, домоправительницы господина Лоу. Эта превосходная женщина потчевала меня всеми укрепляющими средствами из своего медицинского арсенала. Четыре или пять раз в день она являлась с чашечкой какого-то отвара и, сделав реверанс на английский манер, произносила: «Pray, та’ат, you hadbettertake this»[20]. Я охотно подчинялась, так надоели мне стенания господина де Талейрана насчет моего угасания.

Три недели, проведенные в Нью-Йорке, остались в моей памяти как приятнейшее время. Мой муж вернулся через четыре дня. Он успел полюбоваться прекрасным городом Филадельфией. Но я гораздо более завидовала тому, что он видел великого Вашингтона, который был моим героем. Я до сих пор не могу утешиться, что не видела в лицо этого великого человека, о котором мне так часто говорил его большой друг господин Гамильтон.

В Нью-Йорке я снова встретилась со всем семейством Гамильтонов. Я присутствовала при их прибытии в Олбани в фургоне, которым правил сам господин Гамильтон, когда после своего ухода с поста министра финансов он вернулся к адвокатской практике — она давала ему больше шансов оставить своим детям хоть небольшое состояние. Господину Гамильтону было тогда от тридцати шести до сорока лет. Хотя он никогда не бывал в Европе, он говорил на нашем языке, как настоящий француз. Его выдающийся ум и здравомыслие составляли приятное сочетание с оригинальностью господина де Талейрана и живостью господина де Ла Тур дю Пена. Каждый вечер эти три замечательных человека, а с ними член Учредительного собрания господин Эммери, господин Лоу и еще два или три известных лица, собирались после чая посидеть на террасе; завязывался разговор, который продолжался до полуночи, а то и дольше, под прекрасным звездным небом 40-й параллели. То господин Гамильтон рассказывал о времени начала войны за независимость, подробности которого в скучных мемуарах этого глупца Лафайета лишились всякой остроты, то господин Лоу говорил о своем пребывании в Индии, об управлении Патной, где он был губернатором, о своих слонах и паланкинах, то мой муж затевал спор по поводу абсурдных теорий членов Учредительного собрания, которыми господин де Талей-ран без сожаления жертвовал; темы для беседы не иссякали. Господину Лоу эти вечера доставляли такое удовольствие, что, стоило нам заговорить об отъезде, он впадал в ужасную грусть и говорил своему дворецкому Фостеру: «Foster, if they leave me, lama dead man»[21].

Мы завязали отношения с одной очень интересной семьей французских негоциантов. Господина и госпожу Олив окружали восемь очаровательных детей, старшему из которых не было еще и десяти лет, а младшему — не более восьми или десяти месяцев. Муж был не лишен остроумия, а жена прекрасна, как мадонна Рафаэля, и так добра, так любезна!.. Я часто ездила их повидать в хорошенький домик, который они себе купили в сельской местности, чтобы жить там летом. Меня отвозил туда экипаж господина Лоу, который всегда был в моем распоряжении.

Чтобы нам не пропустить ни одного нью-йоркского развлечения, во время нашего там пребывания случился еще и бунт. Народное возмущение было вызвано, если я правильно помню, торговым договором, который законодательное собрание штата Нью-Йорк только что заключило с Англией^{148}. Господин Гамильтон был сторонником этого договора. Против него выступил один полковник по фамилии Смит, народный вожак. Народ собирался на площадях. Двое вожаков воодушевляли речами своих сторонников. Я в компании других женщин сидела на ступеньках помоста, с которого господин Гамильтон обращался к народу, столпившемуся на площади. В него бросили камнем и попали в голову, но большого вреда не нанесли. Он все равно продолжил свою речь, вызвавшую огромный энтузиазм. Потом все разошлись по домам, а он спокойно подал мне руку, чтобы отвести меня домой, избегая, однако же, улиц, где располагалась партия Смита. Меня очень позабавила эта картина республиканского правления по сравнению с тем, что я видела у нас. Американцы установили у себя свободное правление без революции, а мы, французы, имели революцию, но не имели управления.

Так прошло три недели, когда однажды вечером распространился слух, что появилась желтая лихорадка на какой-то улице совсем рядом с Бродвеем, где жили мы. В ту же ночь мы ощутили то ли первые признаки болезни, то ли последствия неумеренного поедания бананов, ананасов и других фруктов с Карибских островов, доставленных тем же кораблем, что привез лихорадку; и мой муж, и я чувствовали себя ужасно. Опасаясь, что нас может потом не выпустить санитарный кордон, я решила немедленно уезжать, и, едва рассвело, мы с уже уложенным дорожным сундуком отправились договариваться о местах на борту шлюпа, готового поднять паруса. Затем мы вернулись к господину Лоу проститься. Он тогда решил тоже уехать, под тем предлогом, что ему надо было посетить участки, купленные им в новом городе Вашингтоне, который тогда начинали строить. В эти приобретения он вложил большую часть своего состояния. Наш отъезд был столь поспешным, что я даже не увиделась с господином де Талейраном: он еще и не думал вставать, когда мы уже были далеко от Нью-Йорка.

Мы прошли в противоположном направлении, но с тем же восхищением, прекрасный проход через горы у Вест-Пойнта и на этот раз совершили долгую прогулку по суше за те шесть часов, что наш корабль простоял на якоре. Мы поднялись на холм, где располагался трактир, место последнего разговора Арнольда с Андре. Я видела в Нью-Йорке старого генерала Гейтса. Он был знаком со всеми французскими офицерами и рад был о них поговорить. Мне, однако же, рекомендовали не затрагивать в разговоре болезненную для него тему инцидента с майором Андре — не то чтобы он упрекал себя за тот приговор, вынесенный в соответствии с правилами военной юстиции, но это напоминало ему об ужасных репрессиях, учиненных англичанами, которые убили многих американских пленных.

Мы уже прошли большой водоем выше прохода через горы, когда наше плавание было прервано происшествием, довольно частым в летнее время, при низкой воде. На исходе прилива корабль сел на песчаную мель и, хоть и не получил никаких повреждений, застрял неподвижно посреди реки. Капитал объявил, что следующий прилив может быть недостаточно высок, чтобы снять его с мели; вероятно, придется ждать прихода другого судна, направляющегося вниз, чтобы оно взяло нас на буксир и вытащило шлюп в фарватер, с которого тот сошел из-за неудачного поворота руля.

Перспектива оставаться несколько дней без движения посреди этой большой реки показалась нам не особенно приятной. Мне тогда припомнилось, что поблизости, на берегах небольшой речки по соседству с городом, мимо которого мы только что прошли, поселились креолы с Сан-Доминго, знакомые господина Бонами. Капитан мне сказал, что мы остановились как раз напротив устья этой речки, и предложил дать лодку, чтобы отвезти нас к этим французам, которых мы знали, потому что они у нас бывали. Предложение это было немедленно принято, и в следующее мгновение мы уже были в лодке с единственным дорожным сундуком, составлявшим весь наш багаж. Мы вошли в речку и три или четыре мили шли между двух крутых скалистых берегов, сошедшихся так близко, что растения-паразиты с верхушек деревьев и дикий виноград гирляндами перекидывались с одной стороны на другую. Это было очень приятное плавание. Оно завершилось у небольшой фермы, где нам дали фургон, чтобы добраться до места назначения. Наши компатриоты, двое еще довольно молодых мужчин, были столь же обрадованы, сколь и удивлены этим неожиданным визитом. Они не имели никакого представления о той жизни, которую для себя избрали. Очень мало зная английский язык и не имея возможности применить в этих краях никакие приемы ведения сельского хозяйства, употребляемые в Сан-Доминго, они оба чуть не погибли зимой от холода и скуки. Из пожара в Капе им удалось спасти кучу великолепных ненужных мелочей, составлявших контраст с бедностью и беспорядком их житья, где из женщин была лишь одна старая негритянка. Мы заночевали у них, долго проговорив об их ферме и хозяйстве. Наутро нам подали завтрак в красивых фарфоровых чашках, разрозненных и надколотых; я предпочла бы им хороший набор одноцветного фаянса, как у нас. Затем их фургон отвез нас на большую дорогу, а дальше мы уже добрались до своего дома. По нашему приглашению они поехали с нами до Олбани, а потом и на нашу ферму, где с большим удивлением обнаружили, что мы вполне в состоянии продать им несколько мешков овса и дюжину бушелей картофеля.