К нам во двор часто заезжал красивый фургон с грузом отличных овощей. Он принадлежал квакерам-трясунам, жившим в шести или семи милях от нас. Возчик этого фургона каждый раз у нас останавливался, и я никогда не упускала случая поговорить с ним об их образе жизни, обычаях и вере. Он пригласил нас посетить их хозяйство, и однажды мы решились туда съездить. Известно, что эта квакерская секта принадлежит к реформированной секте старых квакеров, которые нашли приют в Америке вместе с Пенном.

После войны 1763 года одна англичанка объявила себя апостолом реформы. У нее появилось много последователей в штатах Вермонт и Массачусетс. Многие семьи передали свое имущество в общий фонд и купили земли в еще не заселенных частях страны. Но по мере того, как расчистка лесов приближалась к их поселениям, они продавали свои хозяйства, чтобы забраться еще дальше. Однако решение уехать они принимали только тогда, когда непосредственно рядом с ними поселялся какой-нибудь землевладелец, не входящий в их секту.

Те, о которых я говорю, были тогда со всех сторон укрыты несколькими милями леса, и им пока не приходилось опасаться соседей. Хозяйство их ограничивалось с одной стороны лесами площадью 20000 акров, принадлежащими городу Олбани, а с другой стороны рекой Мохок.

Они, конечно, теперь уже не живут в той местности, где я с ними познакомилась, а ушли дальше, за озера. Их поселение отпочковалось от главного, Лебанон, расположенного в большом лесу, через который мы ехали из Бостона в Олбани.

Наш негр Прайм, который знал все дороги в окрестностях, отвез нас к ним. Мы ехали сначала по меньшей мере три часа через лес по едва заметной дороге; потом, после заставы, обозначавшей границу владений квакеров, дорога делалась более видной и ухоженной, но нам пришлось еще проехать большое расстояние по лесу, перемежавшемуся там и сям лугами, где на воле паслись коровы и лошади. Наконец мы выехали на обширную поляну, окруженную со всех сторон лесом; через нее протекал большой ручей, а посередине располагалось поселение, состоящее из множества красивых деревянных домов и кирпичных зданий церкви, школ и общинного дома.

Квакер, с которым мы познакомились раньше, встретил нас доброжелательно, хотя и с некоторой сдержанностью. Прайму указали конюшню, где он мог поставить лошадей, поскольку постоялого двора там не было. Мы были предупреждены, что нас никто ничем не угостит и что разговаривать с нами будет только наш проводник. Он отвел нас сначала в великолепный, превосходно обработанный огород. Все там имело вид чрезвычайно благополучный, но без малейшего украшения. Множество мужчин и женщин занимались уходом за посадками и прополкой огорода, продажа овощей с которого составляла главный источник доходов общины.

Мы посетили школы для мальчиков и для девочек, огромные общинные конюшни, молочные помещения, производства масла и сыра. Повсюду можно было наблюдать порядок и абсолютное молчание. Дети, мальчики и девочки, были все одеты в одежду одной формы и одного цвета. Женщины, какого бы возраста они ни были, все носили одинаковые одежды из серой шерстяной материи, очень опрятные и чистые. Через окна можно было видеть ткацкие станки, только что окрашенные куски сукна, мастерские закройщиков и швей. Но не было слышно ни единого разговора, ни единой песни.

Наконец прозвонил колокол. Наш проводник сказал нам, что он объявляет начало молитвы, и спросил, не хотим ли мы присутствовать. Мы охотно согласились, и он отвел нас к самому большому из домов, внешне ничем не отличавшемуся от других. У двери меня отделили от моего мужа и господина де Шамбо; нас поместили в противоположных концах огромной залы, по разные стороны от камина, где пылал жаркий огонь. Дело было в начале весны, и холод еще чувствовался в этих больших лесах. Зала эта имела, наверное, от ста пятидесяти до двухсот футов в длину и пятьдесят в ширину. Входили туда через две боковых двери. Там было очень светло; стены, выкрашенные в голубой цвет, были совершенно ровные, без всяких украшений. В каждом конце залы на небольшом возвышении стояло деревянное кресло.

Я сидела в углу у камина, и мой проводник сказал мне хранить молчание — это было тем более легко, что я там находилась одна. Оставаясь в полнейшей неподвижности, я имела возможность любоваться полом, устроенным из еловых досок без единого сучка, редкой белизны и совершенства. На этом красивом полу были сделаны идущие в разных направлениях линии из начищенных до блеска медных гвоздей, вбитых вплотную друг к другу, шляпками вровень с полом. Я раздумывала про себя, каково могло бы быть назначение этих линий, когда при последнем ударе колокола обе боковые двери открылись, и я увидела, как с моей стороны входят пятьдесят или шестьдесят девушек или молодых женщин; впереди шла одна уже пожилая, которая села в одно из кресел. Ни одного ребенка с ними не было.

Мужчины так же выстроились с противоположной стороны, где находились господин де Ла Тур дю Пен и господин де Шамбо. Тут я заметила, что женщины стояли вдоль линий, отмеченных гвоздями, стараясь, чтобы носки обуви не выходили за линию. Они оставались неподвижны до того момента, когда сидящая в кресле женщина издала что-то вроде стона или крика, который не был ни речью, ни песнопением. Тут все перешли на другое место, и я поняла, что услышанный мною приглушенный крик должен был означать некую команду. После нескольких перемещений все остановились, и старая женщина пробормотала довольно длинную череду слов на совершенно непонятном языке; но к ним, как мне показалось, были примешаны несколько английских слов. После этого совершился выход в том же порядке, что и вход. Осмотрев таким образом поселение во всех подробностях, мы распрощались с нашим доброжелательным проводником, уселись в свою повозку и поехали обратно к себе, мало что узнав о гостеприимстве квакеров.

Когда тот квакер, который возил на продажу овощи и фрукты, проезжал мимо нашей фермы, я у него всегда что-нибудь покупала. Он ни разу не пожелал взять деньги у меня из рук. Если я делала замечание, что запрошенная им цена слишком высока, он отвечал: «Сколько вам будет угодно» — «Just as you please». Тогда я клала на угол стола ту сумму, которую считала достаточной. Если цена его устраивала, он брал деньги; если нет, он садился в свою повозку и уезжал, не говоря ни слова. Это был человек весьма почтенного вида, всегда опрятно одетый в сюртук, камзол и панталоны из серого домотканого сукна, home spun, которое они производили сами.

Одно обстоятельство сразу сделало меня очень популярной. С того дня, как я поселилась на ферме, я сразу стала, не проявляя никакого удивления по поводу случившейся со мной метаморфозы, носить ту же одежду, что и мои соседки-фермерши: шерстяную юбку в черно-синюю полоску, кофточку из крашенной в бурый цвет хлопковой ткани, цветной платок, зимой серые или синие шерстяные чулки с мокасинами или мягкими туфлями из кожи буйвола, а летом — хлопковые чулки с туфлями; волосы расчесывала на две стороны, как носят теперь, и закрепляла прическу гребнем. Платье и корсет я надевала, только если отправлялась в город. Среди вещей, которые я привезла в Америку, было два или три платья для верховой езды. Я их использовала, чтобы преображаться в элегантную даму, только когда предстояло съездить с визитом к Скайлерам или Ренсселерам, потому что обычно мы обедали и потом оставались у них на весь вечер, особенно если светила луна, а тем более когда лежал снег. В последнем случае дорога, уже наезженная, представляла собой колею глубиной в фут или два, из которой лошади никогда не выбивались.

Многие наши соседи имели привычку заезжать к нам на двор, когда ехали в Олбани. Зная их всех, мы против этого не возражали. Вдобавок, поболтав с ними, я всегда узнавала какие-нибудь новости. Они, со своей стороны, любили поговорить of the old country[18]. Им также нравилось любоваться на то, как мы украшали свое хозяйство. Особенное восхищение вызывал элегантный деревянный домик для наших свиней, шедевр господина де Шамбо и моего мужа. Восхищение это гости выражали возвышенным слогом, который нас всегда забавлял: «What a noble hog sty!»[19]

В начале лета 1795 года нас посетил герцог де Лианкур. Он очень любезно рассказал об этом визите в своем «Путешествии по Америке». Он тогда приехал из новых поселений, основанных после войны за независимость на берегах реки Мохок и на территории, уступленной племенем онейда. Господин де Талейран дал ему письма к Скайлерам и Ренсселерам. Он пробыл у нас один день, и я предложила отвезти его в Олбани, чтобы познакомить с этими двумя семьями. Принял ли он всерьез мою шерстяную юбку и полотняную кофточку? Не знаю; факт, что, только когда он увидел меня выходящей в красивом платье и шляпке очень хорошей работы, хотя никакая модистка к ней руку не приложила, и когда мой негр Минк подал красивую повозку, запряженную двумя превосходными лошадьми в начищенной до блеска упряжи, он, похоже, начал понимать, что мы еще не совсем сделались нищими. И в этот момент уже я воскликнула, что ни за что на свете не поведу его к дамам семейств Ренсселер и Скайлер, если он не приведет себя хоть немного в порядок. Действительно, в одежде, покрытой грязью и пылью, порванной во многих местах, он имел вид потерпевшего кораблекрушение беглеца от пиратов, и никто бы и не подумал, что под этим странным нарядом скрывается первый камергер двора. Мы с ним договорились: я согласилась отвезти его к дамам Ренсселер и Скайлер, а он согласился открыть свой чемодан, оставленный в гостинице в Олбани, и одеться более подобающим образом. Пока он занимался своим туалетом, я успела сделать один визит в городе. Преображение господина де Лианкура оказалось не таким полным, как он меня обнадеживал. Я особенно его попрекала нанковыми панталонами с дырой на колене, должно быть, привезенными из Европы, настолько они были застираны.

Когда мы закончили с визитами, он мне обещал вернуться на следующий день к нам на ферму, и я его оставила в Олбани, забрав с собой его товарища по путешествию, господина Дюпети-Туара, который остался у нас на несколько дней, пока господин де Лианкур осматривал окрестности города.

Господин Дюпети-Туар, очень любезный человек, приехал тогда из Каролины, из того французского поселения под названием Asilum, с которым все так неудачно сложилось^{147}. Компаньоны не договорились между собой и плохо распорядились своими средствами. По истечении года пришлось все продать с убытком, и каждый тянул на себя. Господин Дюпети-Туар, чрезвычайно остроумный и веселый человек, рассказывал нам самые комические истории об этом неудавшемся освоении новых земель, и три или четыре дня, которые он провел на ферме, оставили у нас добрую память. Через несколько лет ему предстояло погибнуть славной смертью при Абукире.

Что до господина де Лианкура, то его я больше не видела. Перемежающаяся лихорадка, от которой я все время страдала, мало располагала к поездкам и прогулкам. Вдобавок этот вельможа и филантроп, с его претензиями все время указывать местным жителям, не желая от них ничему научиться, чрезвычайно мне не понравился. Друзья, к которым мы ходили вместе с ним, оценили его не более моего. Остроумная госпожа Ренсселер с самого начала сочла его человеком весьма посредственным. Меня станут упрекать в неблагодарности за то, что я так плохо о нем говорю, в то время как он обо мне отзывается самым лестным образом в своей книге, от чтения которой, к стыду своему признаюсь, у меня в памяти остался лишь тот пассаж, где говорится обо мне.