Как-то раз к нам приехал один француз, офицер из полка моего мужа, господин де Новион. Он только что приплыл из Европы и был очень рад узнать, что его бывший командир полка стал фермером. Он привез с собой кое-какие деньги и охотно употребил бы их на приобретение небольшой фермы по соседству с нами. Но, не имея никакого понятия о сельском хозяйстве, не зная ни слова по-английски, без жены и детей, он не обладал качествами, необходимыми для разумного обустройства. Господин де Ла Тур дю Пен все это ему объяснил, но он все же пожелал поездить по окрестностям. Мы выехали вместе верхом. Проехав несколько миль, я спохватилась, что забыла хлыст, а господин де Новион мне помочь не мог, поскольку у него не было с собой ножа, чтобы срезать мне палочку. Лес там был довольно густой. Тут я заметила, что за кустом сидит один из моих приятелей, и окликнула его: «Squawjohn».

Невозможно описать изумление, почти что испуг господина де Нови-она, когда он увидел, как из кустов выходит и протягивает мне руку мужчина высокого роста, на котором из всей одежды есть только полоса синего сукна, пропущенная между ног и закрепленная за веревку, служащую поясом. Удивление его еще усилилось, когда он увидел, с какой фамильярностью тот обращается со мной и с каким хладнокровием мы с этим индейцем вступили в разговор, в котором он сам не понимал ни слова. Мы продолжали ехать шагом, и я не успела еще дать своему спутнику объяснений по поводу моего необычного знакомца и его странного костюма, как Squawjohn уже легко спрыгнул с пригорка на дорогу и вежливо подал мне в качестве хлыста палочку, с которой успел снять кору своим томагавком.

Господин де Новион, я в этом не сомневаюсь, про себя решил никогда не селиться в краю, где случаются подобные встречи. «А если бы вы были одна, мадам?» — воскликнул он. «Я была бы совершенно так же спокойна, — отвечала я. — И, между прочим, если бы я сказала ему бросить в вас свой топорик, чтобы защитить меня, он сделал бы это не колеблясь». Такая жизнь, похоже, ему не улыбалась. По возвращении он доверительно сообщил моему мужу, что у меня странные друзья, а что до него самого, то он принял решение и отправится на жительство в Нью-Йорк, где цивилизация, кажется, более продвинулась.

Эта длительная прогулка меня утомила и стала причиной возобновления перемежающейся лихорадки, от которой я страдала уже два месяца. Я ею заболела после пережитого большого испуга, о котором забыла рассказать.

Однажды весенним днем мне надо было поехать в Трой за каким-то хозяйственным припасом. Негры работали в поле вместе с моим мужем, а господин де Шамбо был в своей столярной мастерской. Я пошла на конюшню, сама оседлала и зауздала свою кобылу, как мне это часто приходилось делать, и выехала манежным галопом. На обратном пути я вместе с лошадью переправилась на пароме через реку и отправилась навестить одну свою знакомую, которая жила на мельнице в миле от города. Она меня оставила пить чай, и, поскольку было уже поздно, я поехала обратно к парому довольно резво, и мне сделалось очень жарко. Когда надо было уже отчаливать, на паром зашли четыре огромных быка, направлявшихся с погонщиком в Олбани, хотя Мэт, паромщик, не хотел их пускать, видя, что моя кобыла пугается. Первым моим побуждением было сойти обратно на берег, но день клонился к закату, и я опасалась, что мой муж будет беспокоиться. Таким образом, я осталась. И вот посреди реки эти четыре громадных быка, разумеется, не привязанные, все наклонились пить с одной стороны парома. Паром накренился, и мы чуть не опрокинулись. Мэт подошел ко мне и сказал: «Отпустите вашу лошадь и ухватитесь за мой пояс». Я до этого не сознавала нависшей опасности, но при этих словах у меня кровь застыла в жилах. К счастью, в этот критический момент один из пассажиров вытащил нож и ткнул им в бедро одного из быков. Животное от внезапной боли бросилось в воду, трое остальных последовали за ним, и паром выровнялся, хотя и зачерпнул воды столько, что она стояла в нем по щиколотку.

Мэт хотел дать мне выпить стаканчик рома, но я отказалась, и очень напрасно. В большой спешке я опять уселась верхом на свою кобылу и галопом вернулась на ферму. Сразу по приезде моя негритянка заставила меня выпить горячего питья. Несмотря на это, назавтра у меня началась лихорадка, возобновлявшаяся потом каждый день в тот же час и на одно и то же время. Ничто не могло меня вылечить, ни превосходная хина, которую господин де Талейран прислал мне из Филадельфии, ни снадобья французского хирурга по имени Руссо. Этот Руссо был, возможно, не больший врач, чем я сама. Но он был француз и оказал нам кое-какие услуги, и уже одно это внушало мне некоторое доверие.

Приступы лихорадки, длившиеся по пять-шесть часов, сильно вредили моим делам по хозяйству. Они меня ослабляли и лишали аппетита; хотя я и не оставалась никогда в постели, меня трясло от холода при 30 градусах, и я делалась неспособна ни к какой работе. В этих обстоятельствах мне пришла на помощь одна добрая девушка-соседка, жившая с родителями в лесу неподалеку от нас. Она была по ремеслу портниха и превосходно шила. Утром она приходила к нам на ферму и оставалась весь день, не требуя иной платы, кроме еды.

Моему сыну тогда уже исполнилось пять лет, хотя, судя по его росту, ему можно было дать все семь. Он превосходно говорил по-английски, даже гораздо лучше, чем по-французски. Одна дама из Олбани, жена англиканского священника, дружившая с семейством Ренсселер, очень его полюбила. Он уже много раз проводил у нее послеобеденное время. Однажды она мне предложила забрать его к себе на все лето, обещая научить его читать и писать. Она меня убеждала, что в деревенской жизни у меня нет времени им заниматься, что он подхватит от меня лихорадку, и приводила много других доводов, чтобы склонить меня уступить ее желанию.

Эта дама звалась госпожа Эллисон. Ей было сорок лет, и она никогда не имела детей, что было для нее неутешным горем. В конце концов я согласилась доверить ей Юмбера, и он жил у нее очень счастливо, окруженный заботой. Это решение избавило меня от большого беспокойства. На ферме я постоянно боялась, как бы с ним не случилось несчастья из-за лошадей, которых он очень любил. Не было почти никакого средства помешать ему ходить вместе с неграми в поле, а особенно водиться с дикарями, с которыми он постоянно хотел уйти. Мне рассказывали, что индейцы иногда похищают детей. Когда я видела, как они часами напролет сидят неподвижно у моей двери, я воображала себе, что они поджидают благоприятного момента, чтобы забрать моего сына.