Мы с нетерпением ждали, когда выпадет снег и когда река замерзнет на три или четыре месяца. Замерзание совершается сразу, и для того, чтобы лед был прочен, нужно, чтобы он в двадцать четыре часа схватился на толщину в два-три фута. Эта особенность не есть следствие широты того места, а связана исключительно с его расположением и большим количеством лесов, покрывающих этот огромный континент на север и запад от поселений Соединенных Штатов. Весьма вероятно, что теперь, в 1843 году, когда великие озера почти все окружены возделанными землями, климат тех мест, где мы жили, заметно изменился. Как бы то ни было, тогда все происходило так, как я опишу ниже.

С 25 октября по 1 ноября небо покрывалось таким плотным скоплением туч, что становилось темно. Ужасно холодный северо-западный ветер гнал эти тучи с огромной силой, и каждый готовился к зиме, убирая в укрытие все то, что не должно было оказаться под снегом. Из реки вытаскивали лодки, пироги и паромы; те, у которых не было палубы, переворачивали вверх килем. В этот момент все развивали бурную деятельность. Потом начинал падать снег, такой густой, что за десять шагов не видно было человека. Река обычно к тому времени уже два или три дня стояла. Первым делом было разметить вешками из еловых веток широкую дорогу вдоль одного из берегов. Отмечали также места, где берег был не обрывистый и можно было съехать на замерзшую воду. В стороне от вешек спускаться было бы опасно, потому что во многих местах лед у берега не набирал достаточной прочности.

Мы приобрели себе мокасины — что-то вроде мягких туфель из бизоньей кожи, которые делают и продают дикари. Цена их бывает иногда довольно высока, если они расшиты окрашенной корой или иглами дикобраза.

Как раз при покупке этой обуви я и увидела в первый раз дикарей. Это были последние уцелевшие из народа мохавков, территория которых была куплена или захвачена американцами после заключения мира. Ононда-га, селившиеся возле озера Шамплейн, тоже в то время продавали свои леса и разбредались. Время от времени к нам заходили некоторые из них. Я, признаюсь, была несколько удивлена, когда впервые повстречала совершенно голых мужчину и женщину, спокойно идущих по дороге, причем никто не находил это странным. Я к этому скоро привыкла, а когда поселилась у себя на ферме, то видела дикарей летом почти каждый день.

Мы воспользовались первым же моментом, когда дорога была размечена и наезжена, и приступили к переезду. Пришли деньги, которых мы ждали из Голландии, а моя бабушка леди Диллон (тогда она была еще жива) прислала мне, хотя она никогда меня не видела, триста луидоров, на которые мы купили пахотные орудия. У нас уже было четыре хороших лошади и двое рабочих саней. Третьи сани служили для перевозки людей и назывались the pleasure sledge, «сани для катанья». Туда могло поместиться шесть человек. Это было что-то вроде низкого короба. В задней части помещалась первая скамья, немного шире самих саней; она была устроена поверх ящика, в который складывали небольшие вещи, и имела спинку выше головы седока, которая защищала нас от ветра. Другие скамьи, числом две, были просто из досок. Ноги укрывали бизоньи и овечьи шкуры. В такие сани запрягали двух лошадей, и они ехали очень быстро.

Собрав этот санный поезд, мы отправились устраиваться на ферме, хотя продавцы еще жили там. Их мало заботило наше удобство, и они не торопились переезжать. Нам пришлось их буквально выталкивать прочь.

В это время мы купили негра, и эта покупка, казавшаяся делом самым простым, произвела на меня такое новое впечатление, что я всю жизнь буду помнить малейшие подробности этого события.

Законодатели, как я уже сообщала выше, решили, что негры, рожденные в 1794 году, получат свободу в двадцатилетием возрасте. Но некоторые были уже освобождены, либо своими хозяевами в вознаграждение за что-то, либо по каким-то другим причинам. Вдобавок установился обычай, от которого ни один хозяин не смел уклониться под страхом того, что все от него отвернутся. Если какой-то негр был недоволен своим положением, он шел к мировому судье и обращался к своему хозяину с официальной просьбой продать его. Тот, в соответствии с обычаем, должен был позволить ему искать хозяина, который заплатил бы за него условленную сумму. Хозяин мог установить трех- или шестимесячный срок, но редко кто делал это, не желая держать у себя работника или слугу, о котором известно, что он желал бы это место покинуть. Со своей стороны, негр искал человека, который был бы расположен его купить. Обычно он находил нового хозяина еще до того, как извещать прежнего, у которого он не желал оставаться. С нами так и получилось. Бетси, пользовавшаяся очень хорошей репутацией, везде нас хвалила и жалела, что ей приходится нас покинуть. Несколько отданных ей ленточек и старых платьев за недорого приобрели мне репутацию потрясающей щедрости, слух о которой распространился даже среди фермеров прежней голландской колонии. Один молодой негр желал уйти от хозяина, у которого он родился, чтобы избежать сурового обращения своего отца, тоже негра, и матери. Он принес нам официальный акт, позволяющий ему искать другое место. Наведя справки, мы узнали, что с ним действительно обращались очень строго, и, поскольку его отец сам просил нас купить сына, мы согласились.

Мы сели в свои желто-красные сани, запряженные двумя превосходными вороными лошадьми, и поехали за четыре мили от нашей фермы на участок, a tract of land, где по соседству стояло восемь или десять ферм, владельцы которых все носили фамилию Лансинг. Это необычное обстоятельство было связано с тем, что первый колонист купил кусок земли в то время, когда земли, покрытые лесом, продавались по четыре или пять су за акр. Распашка купленной земли, начатая им, была продолжена его детьми. Эти дети потом построили на участках, расчищенных и распаханных уже ими, свои дома, во всем похожие на родительский. Из-за этого там нередко приходится бродить целый день от фермы к ферме, встречая везде владельцев под одной фамилией и так и не находя того, кто вам нужен.

Тем не менее, зная имя, под которым наш негр был крещен, если только он был действительно крещен, мы добрались до красивого дома господина Генри Лансинга — дома кирпичного, что составляет большое отличие, которым мы не обладали. Там мы спросили у госпожи Лансинг негра по имени Минк, который пожелал поступить к нам на службу. Как настоящая голландка, не затронутая вырождением, она поспешила спросить, на скверном английском, привезли ли мы деньги. Мой муж тут же отсчитал на стол 1000 франков, которые я держала у себя под плащом, и тогда появился господин Лансинг. Это был человек высокого роста, одетый в превосходный костюм серого домотканого сукна, home spun. Он позвал Минка, взял его руку и вложил ее в руку моего мужа со словами: «Вот твой хозяин». По исполнении этого мы сказали Минку, что пора ехать. Но госпожа Лансинг приготовила нам по стаканчику мадеры с печеньем, и совершенно необходимо было это проглотить, чтобы нас не сочли плохими соседями. В разговоре папаша Лансинг узнал, что мой муж представлял французского короля в Голландии, его родной стране — mother-country, как он ее называл. Это чрезвычайно прибавило ему уважения к нам. Затем мы откланялись и нашли Минка уже устроившимся в санях. Он перед тем поднялся к себе в комнату и оделся в свой лучший наряд. Одежда эта принадлежала ему самому; он не взял с собой ничего, купленного на деньги хозяина, даже мокасин. Все прочие свои личные вещи, помещавшиеся в шапке, он уложил в ящик под сиденьем саней, а потом повернулся, приложив руку к шляпе, как сделал бы самый стильный английский кучер, и спросил у меня, показывая на лошадей: «Это мои лошади?» Получив утвердительный ответ, он взял вожжи и во весь опор припустил к новому месту жительства, гораздо менее озабоченный, чем я. Мне никогда прежде не приходилось покупать человека, и я была все еще под впечатлением того, как это произошло.