По дороге мы много разговаривали обо всем подряд, как обычно делают при встрече, когда некоторое время не виделись. Последние новости из Европы, которых они не получали во время своего путешествия на Ниагару — они вернулись только накануне вечером, — были ужаснее, чем когда-либо. В Париже кровь лилась потоком. Мадам Елизавета погибла. У нас у всех были родные и друзья, ставшие жертвами Террора. Чем это кончится, мы не могли предугадать.

Когда мы пришли к доброму генералу, он был у себя перед домом и издали махал нам, крича: «Идите, идите сюда! Важные новости из Франции!» Мы вошли в гостиную, и каждый схватил себе по газете. Там сообщалось о революции 9 термидора, смерти Робеспьера и его сторонников, окончании кровопролития и справедливой казни революционного трибунала. Мы поздравляли друг друга. Но глубокий траур, в который мы с мужем были облачены, был печальным свидетельством тому, что эта справедливость небес свершилась слишком поздно для нас; посему эти события давали нам меньше причин для личного удовлетворения, чем господам де Талейрану и де Бомецу.

Господин де Талейран особенно радовался, что его невестка госпожа Аршамбо де Перигор избежала казни, но гораздо позже в тот вечер, взяв со стола газету, которую считал уже прочитанной, он нашел там скорбный список жертв, казненных в самый день 9 термидора, утром, во время заседания, где был обличен Робеспьер, — и там было ее имя. Эта смерть больно поразила его. Его брат, совершенно не заботившийся о судьбе своей жены, уехал из Франции еще в 1790 году, и, поскольку их состояние принадлежало его жене, он счел более уместным, а главное, более удобным, чтобы она осталась, во избежание конфискации. Эта достойная женщина послушалась; а когда после приговора ей предложили объявить себя беременной, что стало бы ее спасением через несколько часов, она не пожелала это сделать. У нее оставалось трое детей: одна дочь, госпожа Жюст де Но-айль, ныне герцогиня де Пуа, и двое сыновей, Луи, который погиб в армии при Наполеоне, и Эдмон, который женился на младшей из дочерей герцогини Курляндской. Если бы мы не узнали об этом страшном событии, наш вечер у генерала Скайлера был бы из самых приятных.

Господин Лоу, спутник господ де Талейрана и де Бомеца, мог считаться самым большим оригиналом среди англичан, которые все более или менее оригиналы. Это был высокий блондин лет сорока — сорока пяти, с красивым меланхолическим лицом. Когда какая-нибудь мысль его занимала, обрушься вокруг него дом — он бы и глаз не поднял. Вечером, возвращаясь в гостиницу, он вдруг сказал господину де Талейрану:

— Дорогой мой, мы послезавтра не уедем.

— А почему? Вы ведь уже заплатили за место на шлюпе, который пойдет вниз по реке в Нью-Йорк.

— О, это всё равно. Я не хочу уезжать. Эти люди из Троя, за которыми вы ходили…

— Что же?

— Я хочу увидеться с ними еще несколько раз. Вы завтра к ним пойдете?

— Да.

— Я вечером туда за вами зайду. Я хочу посмотреть на эту женщину у нее дома.

После этого он снова замолчал, и его уже не могли разговорить.

На следующее утро, позавтракав у нашего по-отечески заботливого генерала, господин де Талейран с моим мужем вернулись в Трой. Я опередила их, уехав туда еще с утра, поскольку мне надо было приготовить обед для нашего гостя. Управляемая негритенком двуколка, напоминающая «бароччини», разъезжающие по дорогам Тосканы, только с одной лошадью — экипаж, который можно было легко достать в Олбани за один доллар, — вернула меня к моим обязанностям кухарки и дворецкого.

Господин де Талейран был любезен, как он всегда неизменно бывал со мной, и показывал ту приятность в беседе, какой никто никогда не обладал так, как он. Он меня знал с моих детских лет и поэтому держался со мной в некотором роде по-отечески и с чарующей благосклонностью. Можно было внутренне пожалеть о том, что есть столько причин не уважать его. Послушав его час, нельзя было удержаться, чтобы не прогнать все дурные воспоминания, которые он вызывал. Сам по себе ничего не стоящий, он испытывал — и это создавало особенный контраст — отвращение к тому, что было дурного в других. Не зная, кто он такой, по его речам можно было счесть его за добродетельного человека. Один его изысканный вкус к приличиям мешал ему говорить мне такие вещи, которые бы мне не понравились, и, если, как бывало иногда, такие слова у него выскальзывали, он тут же спохватывался и говорил: «Ах, да! Действительно, вы же этого не любите».

Вечером господин Лоу в сопровождении господина де Бомеца пришел к нам пить чай. У меня уже была корова, и я им подала превосходные сливки. Мы пошли прогуляться. Господин Лоу подал мне руку, и у нас с ним завязался долгий разговор.

Господин Лоу, брат лорда Лэндаффа, еще совсем молодым уехал в Индию, где в течение четырнадцати лет занимал должность губернатора Патны или чего-то в этом роде. Там он женился на вдове-брахманке, очень богатой, и от нее у него было двое сыновей, еще маленьких. Жена его умерла, оставив ему значительную сумму. Вернувшись в Англию, он заскучал и надумал поехать в Америку, чтобы потратить на приобретение земель в этой стране часть привезенных из Индии капиталов. Он хотел удостовериться в том, что новый народ заслуживает того уважения, с которым он думал к нему отнестись. Я в этом сомневалась и не скрывала от него своих сомнений, но он не разделил мою точку зрения. Его воображение создало химерический образ Америки, от которого он не хотел отказаться. Он был идеолог по натуре, но в остальном человек остроумный, образованный, поэт и историк. Он написал по-английски много интересного из истории Великого Могола и перевел с языка хинди поэму последнего тамошнего правителя, которому выкололи глаза, а потом он сидел в тюрьме не знаю уж сколько лет. Пообещав мне назавтра прислать этот перевод, он погрузился в глубокую задумчивость и больше ничего не говорил до конца прогулки. Только при входе в дом он горестно вздохнул и воскликнул: «Poor Mogol!»[13]

Через день после того мы пошли к госпоже Ренсселер, чтобы провести там день вместе со всем семейством Скайлер. На господина де Тайлерана произвел огромное впечатление выдающийся ум госпожи Ренсселер; слушая ее суждения о событиях и людях, он не мог поверить, что она не прожила много лет в Европе. Было также очень интересно слушать, как она говорила об Америке и о революции в этой стране, о которой она имела очень обширные и глубокие познания благодаря своему зятю полковнику Гамильтону, другу и ближайшему доверенному лицу Вашингтона.

Полковника Гамильтона ждали в Олбани, где он собирался провести какое-то время у своего тестя генерала Скайлера. Он только что покинул пост министра финансов, который занимал со времени установления мира; это ему Соединенные Штаты были обязаны наведением должного порядка в этой части управления страной. Господин де Талей-ран его знал и был о нем самого высокого мнения. Но он находил очень странным, что столь значительный человек, наделенный такими превосходными талантами, ушел с министерского поста и вернулся к профессии адвоката, объясняя это тем, что должность министра не давала ему средств содержать семью с восемью детьми. Такой повод казался господину Талейрану по меньшей мере странным и, говоря прямо, даже несколько глупым^{143}.

Когда закончился обед, господин Лоу взял господина де Талейрана за руку и увел в сад на довольно долгое время. Их отъезд был назначен на следующий день, и они составили план прийти попрощаться с нами утром в Трой. После разговора с господином де Талейраном господин Лоу сослался на то, что ему надо написать несколько писем, и вернулся к себе в гостиницу. Тогда господин де Талейран, отведя нас с мужем в уголок в гостиной, поведал нам, что господин Лоу сказал ему такие слова: «Мой дорогой друг, мне очень нравятся эти люди (имея в виду нас), и я намерен одолжить им тысячу луидоров. Они только что купили ферму. Им нужен скот, лошади, негры и прочее. Они не будут возвращать мне долг, пока живут в этой стране… да я и не взял бы ничего… Я испытываю потребность быть им полезным, чтобы чувствовать себя счастливым, а если они мне откажут… у меня слабые нервы… я от этого заболею. Они окажут мне подлинную услугу, приняв мое предложение». Потом он добавил: «Эта женщина, так хорошо воспитанная! И она сама готовит… доит корову… стирает белье… Эта мысль мне невыносима… она меня убивает… Я уже две ночи не сплю».

Господин де Талейран был человеком слишком хорошего вкуса, чтобы посмеяться над таким свойством характера. Он вполне серьезно спросил у нас, что ему следует ответить. По правде говоря, мы были глубоко тронуты этим предложением, при всей оригинальности его изъявления. Мы попросили, чтобы он передал своему другу нашу искреннюю благодарность и заверил его, что в настоящий момент мы можем справиться со всеми нуждами нашего обустройства; если же впоследствии, в силу каких-то непредвиденных обстоятельств, мы окажемся в затруднительном положении, мы обещаем обратиться к нему. Это обещание, переданное ему в тот же вечер, немного его успокоило. Наутро он пришел попрощаться с нами. Он, бедный, был так смущен, будто совершил какой-то дурной поступок. Я от всего сердца обменялась с ним рукопожатием, hearty shake hands, ни о чем другом не заговаривая. Он принес мне свой перевод поэмы Могола английскими стихами. К моему большому удивлению, я узнала в нем в точности историю Иосифа и влюбленной жены Потифара, которая есть в Библии.