Господин Гейер был один из богатейших владельцев недвижимости в Бостоне. Хотя после заключения мира он вернулся в свою родную страну, чтобы здесь пользоваться своим состоянием, но до этого он считался среди сторонников Англии и не принимал никакого участия в восстании против английской родины-матери. По примеру многих других бостонских негоциантов он даже увозил в Англию свою семью. Мой муж был очарован той сердечностью, с которой господин Гейер его принял.

Я забыла сказать, что в Пойяке мы стояли рядом с кораблем, ожидавшим, как и мы, попутного ветра; он направлялся в Англию. Я написала второпях несколько слов для госпожи д’Энен, которая поселилась в Лондоне, прося ее писать нам в Бостон к господину Гейеру, адрес которого мне дал капитан. Наше путешествие через океан длилось так долго, что тетушка успела ответить, и мы, сойдя на берег, нашли письма, которые указали нам будущее место нашего жительства в Соединенных Штатах. Я скоро к этому вернусь.

В доме, где находилась выбранная для нас капитаном квартира, жили три поколения женщин: миссис Пирс, ее мать и ее дочь. Дом стоял на Рыночной площади, самой людной и оживленной в городе. Квартира наша включала в себя по одну сторону от узенькой лесенки небольшую гостиную с двумя окнами, выходившими на площадь, а по другую сторону хорошую спальню для нас с мужем и детей. Окна спальни выходили на расположенную на отшибе верфь, где на постройке корабля работали плотники. За ней простиралась уже сельская местность. Дальше будет понятно, почему я вхожу во все эти подробности.

У этих достойных дам мы поселились с пансионом, и они кормили нас очень хорошо, на английский манер. Девица Салли, которая очень любила детей, забрала у меня мою дочку, пожелав ухаживать за ней; бабушка забрала к себе Юмбера, который для своего возраста был уже очень большой и необыкновенно умный. Начало было как нельзя более удачное. Вечером этого первого дня мы уже оказались устроены так, будто никакого горя и тревоги и не случалось в нашей жизни.

Посреди ночи я проснулась от собачьего лая; собака скулила и скреблась в дверь кухни, которая выходила на верфь. Голос собаки показался мне знакомым. Я поднялась и открыла окно. В лунном свете я смогла узнать собаку Блэк. Я тут же спустилась и открыла ей дверь. Когда она вошла, я заметила, что она совсем промокла; бедное животное явно долгое время провело в воде. И действительно, на следующий день я узнала, что ее весь день держали на борту на цепи, но в 10 часов вечера матрос решил, что можно ее отвязать, и она тут же выпрыгнула в море. «Диана» между тем стояла на якоре более чем в миле от причала. Похоже, что славная собака преодолела это расстояние вплавь, а потом, отыскав нас в этом незнакомом ей городе, нашла в доме дверь, которая была ближе всего к комнате, где мы спали. Капитан из своего рода добросовестного суеверия не стал противиться привязанности, которая была так доказана. Блэк больше нас не покидала и потом вернулась вместе с нами в Европу.

Утром следующего дня после нашего прибытия господин Гейер пришел меня навестить вместе со своей женой и дочерью. Он довольно хорошо говорил по-французски, но дамы на этом языке не знали ни слова. Они были очень рады обнаружить, что их язык мне знаком не хуже, чем им самим. Их доброжелательное радушие не нуждалось в рекомендательных письмах. Опасности, которые мы пережили во Франции, вызывали всеобщее сочувствие, и многие полагали даже, что в нашей истории было что-то чудесное. Мои коротко остриженные на затылке волосы казались началом приготовления к казни. От этого проявляемый к нам интерес еще возрос. Напрасно я уверяла, что ничего такого не было. Добрых жителей Бостона невозможно было разубедить.

Тогда, сорок пять лет назад, город еще выглядел совершенной английской колонией. Однако же именно там произошло то восстание против родины-матери, с которого все началось. Нам с гордостью показывали колонну, воздвигнутую на вершине холма — там собрались жители, чтобы принять первые решения в отношении несправедливых налогов, которыми Англия угнетала колонию. Показывали также и ту часть порта, где был сброшен в море груз чая с двух кораблей, чтобы только не платить несусветные налоги, которыми был обложен этот товар^{134}, и красивую лужайку, где собиралось первое войско, и то место, где дано было первое сражение, — Bunker’s hill. Однако же самые богатые и видные горожане, хотя и подчинились новому правительству и не высказывали возражений против отделения от прежнего отечества, все-таки сожалели о нем. Узы привязанности и родства еще побуждали их держаться Англии. Они сохраняли беспримесно английские нравы, и многие из них уехали в Англию и вернулись только после установления мира. Народ называл их лоялистами^{135}. К их числу принадлежали господин Джеффрис, брат знаменитого редактора Edinburgh Review, и семейство по фамилии Расселл, старавшееся показать свое близкое родство с герцогом Бедфордом. Все эти люди приняли нас с несравненной доброжелательностью и проявляли к нам живейший интерес.

Господин Гейер предложил нам поселиться на принадлежащей ему ферме в восемнадцати милях от Бостона. Может быть, нам было бы лучше согласиться. Но мой муж желал быть поближе к Канаде, где ему хотелось бы поселиться. Он говорил по-английски с трудом, хотя понимал всё превосходно, и мысль о том, что в Монреале тогда, как и теперь, обычно употребляемым языком был французский, вызывала у него желание перебраться в окрестности этого города.

Мы как раз получили письма из Англии. Наша тетушка госпожа д’Энен, сожалея, что нам не удалось приехать к ней в Англию, пересылала нам письма одной американки из числа ее друзей, госпожи Черч, в которых та рекомендовала нас своим родственникам, жившим в Олбани. Госпожа Черч была дочерью генерала Скайлера, приобретшего изрядную репутацию в войне за независимость. Он взял в плен генерала Бергойна со всеми подкреплениями, которые тот привел из Канады на помощь английской армии, закрепившейся в Нью-Йорке, а капитуляция Саратоги принесла ему необыкновенную популярность^{136}. С тех пор как установился мир, генерал Скайлер, голландец по происхождению, жил у себя в поместье со всем своим семейством. Его старшая дочь вышла замуж за главу семейства Ренсселер, обосновавшегося в Олбани и владевшего огромным состоянием в этом графстве.

Итак, госпожа Черч, видя величайшую материнскую заботу нашей тетушки, с которой ее связывала самая нежная дружба, написала своим родителям, и мы получили по прибытии в Бостон письма генерала Скайлера, в которых он настойчиво приглашал нас незамедлительно ехать в Олбани и заверял, что там мы с легкостью найдем, где поселиться. Он предлагал нам всяческую поддержку со своей стороны в этом деле. Таким образом, мы приняли решение, погрузили свои вещи на корабль для доставки морем в Нью-Йорк, а оттуда по реке Гудзон до Олбани, а сами остались в Бостоне ждать известия об их прибытии к месту назначения, прежде чем пускаться в путь по суше. Мы предпочли преодолеть эти пятьсот миль таким способом; это обходилось не дороже и притом позволяло нам посмотреть страну.

Прежде чем отправлять вещи, мы вынуждены были все ящики распаковать и потом уложить заново. Замор, торопясь сложить вещи в ящики, не имел времени их разобрать. Там было множество предметов, не нужных людям, которые, подобно нам, собирались всерьез поселиться в сельской местности, в таких же условиях, в каких живут в Европе крестьяне. Ничто не предвещало, что революционная буря позволит нам скоро вернуться в Европу, и я, признаюсь, была счастлива, что мой муж нашел в Соединенных Штатах такой прием, который удалил от него всякую мысль о переезде в Англию; какое-то предчувствие заставляло меня опасаться, что мои родственники примут меня плохо.

Из привезенных нами вещей я продала в Бостоне всё, за что можно было выручить какие-то деньги. Поскольку «Диана» шла без груза, наш багаж нам ничего не стоил, а он был довольно значителен. Мы уменьшили его более чем наполовину. Одежда, ткани, кружева, пианино, ноты, фарфор — всё, что оказалось бы лишним в небольшом хозяйстве, было переведено в деньги, а затем в векселя на надежных людей в Олбани.