Мы прожили в Бостоне месяц, почти каждый день бывая в гостях у милых людей, которые относились к нам с большой заботой и предупредительностью. Меня навестили несколько креолов с Мартиники, знавших моего отца. Один из них, женившийся в Бостоне, пригласил нас провести несколько дней у него в сельской местности, и мы с удовольствием туда съездили. Он жил в деревне Врентэм, на полпути между Бостоном и Провиденсом. Местность эта была очаровательна по своему расположению, свежести и плодородию. Рассеянные по озерам островки, покрытые лесом, смотрелись плавучими садами; деревья, ровесники сотворения мира, купали свои ветхие стволы и молодые побеги в хрустальной воде. Мы, конечно, только и думали, что о распашке целины, плугах и картофеле, но если бы среди нас случился поэт, то его воображение нашло бы для себя в этих местах еще и историю любви… Впрочем, я ее сейчас расскажу.

Салли В…, молодая и красивая девушка, получившая хорошее воспитание в Англии, собиралась замуж за молодого офицера по имени Уильям. Шел последний год войны; полк молодого человека получил приказ грузиться на суда и незамедлительно идти на соединение с английской армией в Бостоне. Свадьбу отложили. Но Салли была этим так сильно опечалена, что ее отец, у которого она была единственная дочь, согласился взять места на корабле, отправлявшемся в Провиденс, в восемнадцати милях от Бостона, где должен был высадиться батальон Уильяма, чтобы там устроить свадьбу.

После благополучного путешествия отец с дочерью пристали к берегу в Провиденсе. Первое, что они увидели, сойдя на причал, были носилки и телеги с ранеными. Салли в тревоге стала расспрашивать встреченного солдата о судьбе Уильяма. Тот без обиняков отвечал, что при отступлении он был убит, но тело его найти не смогли. Бедная девушка в одночасье лишилась рассудка, и с тех пор он к ней так и не возвращался. Ее пытались запирать; тогда она приходила в ярость, билась головой о стены или отказывалась совсем от еды. После нескольких тщетных попыток такого рода ее решили оставить на свободе. Она тут же сделалась смирной и спокойной и, движимая одной навязчивой мыслью, пешком направилась в Бостон. Ее родственники организовали вдоль дороги для нее приюты, где ее кормили и одевали; сама она этого не замечала. Когда я ее увидела, она шла медленно по дороге с посохом в руках, по-прежнему с мыслью, что где-то под листвой, в высокой траве, за кустом она найдет тело Уильяма. Приходя в Бостон, она всегда шла в одно и то же место на причале и некоторое время смотрела на море в надежде, что тот, кого она ждет, сейчас сойдет на берег. Затем она снова пускалась в путь и возвращалась в Провиденс, ночью прося приюта у знакомых людей. Госпожа Мадей, у которой в доме я находилась, была одной из тех, кто принимал ее у себя и кому она оказывала предпочтение. Несчастная согласилась войти в дом и выпить немного молока, но спустя короткое время печально сказала: «У меня нет времени остаться», — и ушла.

Уже двадцать лет бедная женщина совершала это путешествие каждую неделю. Мне она показалась сорокалетней. Она была высока ростом, красива и очень бледна; одета чисто и закутана в большой плащ. Она меня до крайности заинтересовала. Во Франции дети стали бы дразнить несчастную или обижать ее. Здесь они обращались с ней почтительно, подносили ей цветы, фрукты, брали за руку, чтобы отвести под навес, если шел дождь. Но даже зимой она не соглашалась ночевать в комнате. Она предпочитала какой-нибудь амбар или хлев, при условии, что дверь оставляли открытой. Я припоминаю, что потом ее нашли на дороге мертвой. Увы! Бедная Салли! Вот так она вновь обрела Уильяма!