Тора стоит возле пожарного выхода на девятом этаже больницы и смотрит, как пепел от сигареты падает вниз на землю. Старый город Кёльна распростерся перед ней, являя темную массу сгорбленных зданий, разведенных по сторонам мощеными площадями. Воздух наполнен звуками карнавала: барабанный бой, смех полуденных выпивох. Группка людей в костюмах животных бежит по аллее, появляясь и исчезая, словно галлюцинация. Чтобы подавить этот шум, Тора напевает мелодию, которая звучит в ее голове с тех пор, как она проснулась.

– Так и знала, что найду тебя здесь.

К Торе подходит ее коллега Лили.

– Мм… – Тора щурит глаза, фокусируясь на заброшенной башне с часами.

– Земля вызывает Тору. – Лили машет рукой перед ее лицом.

– Прости. Да, я здесь. Я просто… Это всегда так было?

Лили сдвигается, чтобы посмотреть, на что показывает Тора.

– Ты о чем?

– Часы. Остановились на без двадцати пяти минут час.

– Да, – отвечает Лили тоном, словно это и так очевидно.

– С каких пор? – хмурится Тора.

– Последние два века.

– Понятно, – потирает уставшие глаза Тора.

– Может, записать тебя к неврологу? – Лили гладит ее по плечу.

– Восхитительно. Однажды у меня правда найдут опухоль мозга, и тогда тебе будет не до смеха.

– Наоборот, тогда тебе понадобится кто-то с чувством юмора, ты мне еще спасибо скажешь.

Тора отворачивается от ограждения.

– Зачем мы это делаем? – спрашивает она Лили.

– Ты про гериатрическую физиотерапию или про что-то более глобальное?

– Про терапию.

– В твоем случае, вероятно, дело в непроработанной травме от преждевременной смерти матери.

Лили – одна из немногих, кто хорошо знает Тору и никогда не будет шутить с ней на эту тему.

– Еще, по-моему, тебе нравится ввязываться во что-то невероятное. Что касается меня, то одному Богу известно. Иногда мне кажется, что он закинул меня сюда, чтобы тебе было с кем поболтать.

– Я не верю в Бога, – напоминает Тора.

– И отлично. Если бы ты в него верила, вы бы уже поругались. И случился бы переполох космического масштаба.

Лили пытается отвлечь ее. Но Тора хочет об этом поговорить. Она позвонила бы Джулс, но та сейчас на конференции. Может, оно и к лучшему. В последнее время они часто ссорятся. Она чувствует, как Джулс отстраняется. Торе тоскливо, она устала, словно смотрит один и тот же фильм в сотый раз и концовка ей известна.

Она зевает и проводит руками по волосам. С тех пор как умерла мать, Тора носит короткую стрижку и красит волосы в розовый, но в подсознании волосы по-прежнему длинные. Интересно, у всех бывает это ощущение – жажда прожить каждую свою жизнь, испробовать каждую версию себя?

– Всегда есть момент, – говорит Тора, смахивая окурок с пожарной лестницы и наблюдая за его полетом, – когда ты выбираешь. Этот путь или другой. А если бы я выбрала что-то другое?

– Тогда бы ты не приняла пациента, назначенного на три часа, – бросает на нее косой взгляд Лили.

– Напомни мне, кто там записан, – вздыхает Тора.

Лили просматривает список:

– Ох, тебе везет. Мистер Лопес.

У Торы замирает сердце.

– Понимаю, что ты шутишь. Но если серьезно, встреча с ним будет главным событием моего дня. Это что, так отчаянно печально?

– Я знаю, ты хочешь услышать «нет», – невозмутимо смотрит на нее Лили, – но вранье во мне не предустановлено.

Тора придерживает дверь открытой и пропускает Лили вперед.

– Ну же, Лил, ты же знаешь, какими невыносимыми бывают пациенты. Просто приятно, если иногда среди них есть кто-то, с кем находишь общий язык.

– Конечно. – Лили похлопывает ее по спине. – Не переживай, я не скажу Джулс о твоем тайном любовнике.

Тора показывает ей средний палец. В процедурном кабинете она берет карту мистера Лопеса; дверь открывается.

– Добрый день, доктор Лишкова.

– И все еще не доктор, – поправляет она, улыбаясь. – Но вы хотя бы правильно произносите мою фамилию.

– Никогда не испытывал с ней трудностей, – хмурится мистер Лопес.

– Вы удивитесь. Обычно я просто сдаюсь и представляюсь Джейн Смит.

Он хихикает, и она спрашивает его:

– Как вы себя чувствуете?

– Стало лучше, как вас увидел, – грубовато улыбается пациент.

– Ну все, хватит, чаровник. Покажите руки.

Она начинает осмотр.

– Кое-кто опять рисовал, – спокойно отмечает она.

– Рисунки помогают мне понять мир, – объясняет он.

– Этим вы только усугубляете туннельный синдром.

– Но без практики ничего не улучшить. – Пациент поднимает на нее глаза.

Тора думает: а можно ли что-то улучшить в его возрасте? Но отгоняет эту немилосердную мысль.

– Вы делаете упражнения?

– Да. Каждый день.

Она знает, что он не врет. Еще одна причина, почему он ей нравится: в отличие от многих ее пациентов, мистер Лопес не смиряется. Он и не злится, как, например, сделала бы она, окажись на его месте. Он просто делает что может, а остальному позволяет идти своим чередом. Тора восхищается таким подходом.

Он улыбается ей, когда она проверяет, нет ли у него болезненных ощущений в области лица.

– А вы-то как? Как вы себя сегодня чувствуете?

– Вы единственный пациент, кто мной интересуется, – усмехается она.

– А-а-а, понятно. Не хотите отвечать.

Она смотрит на него:

– Ну ладно. Я чувствую себя странно, если хотите знать.

– Странно? – хмурится он. – Возьмите перерыв. Мои руки подождут.

– Нет, не в физическом плане. Просто… – Она садится, смотрит ему в глаза. – У вас когда-нибудь бывает, что вы смотрите на мир и совсем не узнаете его?

– Да, – отвечает мистер Лопес. – Но мне восемьдесят. А вы еще молоды, чтобы такое говорить.

– Может, у меня душа старая.

– Ну всяко лучше, чем старое тело, – улыбается он.

– Вы со старым телом отлично справляетесь, – заверяет она. – Я выпишу вам препарат от боли, а в остальном советую меньше рисовать и продолжать выполнять упражнения. Я знаю, что они причиняют сильную боль, но амплитуда движений у вас значительно улучшилась.

Она поворачивается к компьютеру, чтобы напечатать рецепт, и видит отражение мистера Лопеса в мониторе. Он рассматривает стены – карту звездного неба за стулом; клятву Гиппократа на древнегреческом (пассивно-агрессивный метод отца Торы донести до нее, что раз уж она выбрала медицину, то следовало стать настоящим врачом, а не просто назначать старикам упражнения); фотографию, на которой они с Джулс целуются во время гей-парада. Мистер Лопес принадлежит к другому поколению, другой культуре, и Тора переживает, что он прокомментирует снимок. Но он задает совсем другой вопрос:

– Что это за песня?

Тора снова что-то напевала, сама того не осознавая.

– Просто мелодия, которая крутится в голове. Даже не представляю, откуда она. А почему вы спрашиваете? Знаете ее?

Мистер Лопес не отвечает. Когда Тора поворачивается, чтобы отдать ему рецепт, он странно на нее смотрит, словно хочет что-то сказать. Но затем возвращается к карте звездного неба – к тайне Торы, висящей у всех на виду. Тора следит за взглядом мистера Лопеса, не зная, как объяснить ему, что эта карта служит ей якорем и помогает от головокружения, когда она смотрит на ночное небо и представляет десятки его вариаций. «Вон там звезды. А тут твоя жизнь. И это был твой выбор».

– Давным-давно я мечтал полететь туда, – признается он и касается звезд, которые отсюда на расстоянии в несколько световых лет.

Тора видит боль в его глазах и приветствует ее как друга. Через несколько десятилетий ей будет столько же, сколько и ему, – она станет пожилой женщиной, которая всю свою жизнь была прикована к земле.

– Я тоже, – отвечает Тора.

Он берет у нее рецепт и говорит:

– Наверное, прозвучит эгоистично, но я рад, что вы не там. Иначе вы бы меня сейчас не лечили.

– Я не… – начинает она.

– Я знаю.

Он поднимается и морщится. Затем касается рукой затылка.

– Новые боли? – спрашивает она.

– Нет, я страдаю от боли в шее всю жизнь, – качает головой он, – и даже вам не под силу избавить меня от нее.

Она печально улыбается, когда он идет к двери. На пороге он мешкает.

– Что-то еще? – спрашивает Тора.

Мистер Лопес хмурится, как будто сомневается, но наконец произносит:

– Когда вы сказали, что не узнаёте мир, что вы имели в виду?

– Я хотела сказать…

Она медлит. Прием окончен, следующий отменен, но мистер Лопес об этом не знает. Ей стоит прекратить разговор и попрощаться с ним. Но он смотрит на нее, и Тора, не зная почему, хочет поделиться с ним.

– Я помню, что мир был лучше.

– В каком смысле лучше? – Он отпускает дверную ручку.

Тора пытается заглушить старую боль.

– Моя мама… она умерла от удара, когда мне было шестнадцать лет. И я не могу отделаться от мысли, что этого не должно было произойти. Что существует мир, где этого не было, и что в том мире происходит нечто хорошее.

«Например, я все-таки полетела к звездам». Она заставляет себя не говорить это. Она вообще не понимает, почему откровенничает с пациентом. Но ей важно, чтобы он понимал, что она хочет сказать.

– Я раньше думала, что если бы сильно постаралась, то смогла бы туда попасть. В другой мир, который лучше этого.

Мистер Лопес смотрит на нее – глаза полны слез. Тора паникует:

– Ох! Простите меня. Я что-то не то сказала?

Он касается обручального кольца на правой руке с выступающими венами:

– Моя жена. Тридцать лет назад ее убили грабители, когда она попыталась сопротивляться. Я старался остановить их, но… – Он умолкает.

Элоиза. Это имя всплывает в голове Торы. Она хмурится и пытается сконцентрироваться – пациент открыл ей личную трагедию, а она уставилась в пустоту.

– Господи Исусе… – говорит она, забывая, что мистер Лопес, вероятно, верит в Иисуса и ему не понравится такое богохульство. – Простите. У вас свои причины хотеть оказаться в другой вселенной.

Он лезет в карман куртки. Тора думает, что он достанет фотографию, и она уже знает, кто будет на ней изображен – темнокожая женщина с толстыми косичками и неуверенной улыбкой. Затаив дыхание, она ждет – сейчас Тора увидит, что ошибается. Но рука мистера Лопеса остается в кармане, вцепившись во что-то.

Он смотрит мимо нее, в окно, на город, из-за дождя превратившийся в размытую мозаику.

– Могу сказать, что я фаталист. Я не думаю, что все могло быть иначе. А если было бы место, где она жива и все еще со мной, – нет, не так; с тем, кто я и в то же время не совсем я, – то я бы счел это настоящей насмешкой над собой.

Он смахивает слезы трясущейся рукой.

Тора смотрит на него пристально, не понимая, что с ней происходит. А с ней, собственно, ничего и не происходит. Имя, образ женщины – все это случайные вспышки в ее голове. Ничего общего с мистером Лопесом и его покойной женой. «Докажи, – шепчет голос. – Это не сложно. Назови ее имя. Опиши ее и посмотри, как он отреагирует». Но беседа и так слишком далеко зашла. Ее любопытство, пусть и неистовое, не стоит того, чтобы причинять ему страдания.

– Простите, – говорит Тора. – Я не вправе… Вы мой пациент, и мне не стоит рассуждать об альтернативных вариантах вашей жизни. Не знаю, что со мной.

– Возможно, это дар, – глубоко вздыхает он. – Умение видеть вероятность лучшего мира. – Он пристально смотрит на нее. – Но я не верю, что все так работает, что туда можно легко попасть. Нет, для этого нужно потрудиться.

Тора хочет, чтобы эта мысль улеглась в ее голове. Мысль пробуждает память, словно образ, который видится ей охваченным пламенем, – Тора сидит у кровати матери после того, как с той случился удар, она непременно хочет добраться до сломанного механизма и заставить его работать снова. Это желание увело ее с пути, который она считала своим предназначением, и привело к новому. Путь, который привел ее сюда, в процедурный кабинет на девятом этаже, дождливым днем, в Кёльне, где старик смотрит на нее с бесконечным терпением, словно доктор и пациент поменялись ролями.

– Вы же заняты, доктор, – произносит мистер Лопес.

Он открывает дверь.

Тора борется с собой, чтобы не попросить его остаться. Странным образом ей становится невероятно больно оттого, что их время так ограниченно. «Не оставляйте меня одну со всем этим!» – кричит ее внутренний голос.

– Я не должна говорить подобного, но вы мой любимый пациент, – заявляет она.

– Если я умираю, прошу, скажите мне, – мрачно смотрит на нее мистер Лопес.

– Нет, вы точно проживете еще с десяток лет, – смеется она. – Пять из которых ваши руки поработают прекрасно, если вы будете делать то, что я говорю.

Она берет его за руку. Взгляд мистера Лопеса останавливается на татуировке Торы на запястье.

– До встречи! – Тора придерживает для него дверь.

Он растерянно смотрит на нее.

– До встречи, – наконец произносит мистер Лопес и осторожно закрывает дверь.

* * *

В конце дня появляется Лили:

– Бу! Ну как, ты все? Мы собираемся на Хлодвигплац – окунемся в безумие, ты с нами?

Точно, карнавал же. Неделя диких, пьяных народных гуляний с неубедительной исторической отговоркой «выпустить пар перед Великим постом». От одной мысли пойти на карнавал Тора хочет выпрыгнуть с девятого этажа. Она выключает компьютер и потирает глаза. В черном отражении монитора она выглядит потерянной. Какая-то мысль крутится в голове, Торе никак ее не поймать, как запах дыма в волосах.

– Прости, сегодня не получится.

– Что-то запланировано с Джулс?

– Нет, она уехала. Мой план – диван и ведро мороженого. – Тора смотрит на Лили. – Я знаю, что это антисоциально, но…

– Но ты лучше в пятидесятый раз пересмотришь «Контакт», чем проведешь время с нами, живыми людьми. Ну хорошо, все понятно. – Лили качает головой в притворной обиде. – Береги себя, – добавляет она и уходит.

«Разные пути, – думает Тора, когда шаги Лили стихают в коридоре. – Бесконечные пути не перестают ветвиться». Это пугает. И в то же время вселяет надежду. Может, Тора и не загнала себя в ловушку. Может, еще не слишком поздно поискать мир получше.

Она запирает процедурный кабинет, обматывает шею шарфом, который связал отец, и идет вниз по лестнице. Звонит телефон. Она вздыхает и отвечает:

– Привет, пап. Как дела?

– Замечательно.

По голосу Тора понимает, что отец выпил.

– А ты как? – продолжает он.

– Неплохо. Только закончила работу. – Автоматическая дверь открывается, и Тора выходит под накрапывающий дождь. – У меня случился странный разговор с пациентом.

– Не удивлен, – презрительно фыркает отец, – у них всех маразм, у этих твоих пациентов.

«Не больше, чем у тебя». Она слышит эхо своего язвительного ответа, словно его произносит другая Тора, но отвечает иначе:

– Слушай, я сейчас поеду домой на велосипеде, давай загляну к тебе завтра, хорошо?

Пауза.

– Да. Хорошо. До встречи.

Дождь усиливается, когда она добирается до велосипеда. Она натягивает капюшон и отъезжает, увернувшись от грузовика, из-за которого чуть было не угодила в выбоину.

– Смотри, куда едешь! – кричит Тора на немецком, английском и чешском в придачу.

Ну был бы хороший финал эпитафии. Разбилась на велосипеде.

Дождь утихает, облака рассеиваются, Тора едет через Ноймаркт, огибает Бельгийский квартал и пересекает парк, где мечеть купается в лучах вечернего солнца. Она направляется в Эренфельд, проезжает мимо турецкого кафе и окруженного сушей маяка у железной дороги. Вот и дом. Она паркует велосипед и открывает дверь в квартиру. Потирая грудь, Тора нащупывает шишку, о которой Джулс ей постоянно напоминает: «Сходи и проверься».

«Позже», – думает она и закрывает за собой дверь.