Санти впервые встречает дочь, когда ей одиннадцать лет. Она рослая для своего возраста, с прямыми бровями и прямыми волосами, собранными в высокий хвост. Длинные рукава скрывают руки.

– Это Тора, – говорит социальный работник. – Тора, это мистер и миссис Лопес.

– Санти. – Он протягивает девочке руку.

Она отвечает на рукопожатие, не глядя ему в глаза.

– Элоиза, – представляется жена Санти.

Она оделась скорее для социального работника, чем для Торы, – вместо платья с узорами серый костюм, косички собраны в пучок – и кажется чопорной, взволнованной, совсем не похожей на себя обычную. А потом она улыбается, и вокруг теплеет. Вместо рукопожатия Элоиза просто машет Торе. Тора удивлена, смотрит на нее с улыбкой.

Они садятся за столик во дворе детского дома. Здесь нет как такового сада: вокруг увядающая трава, мелкий пруд, одинокие деревья, нелепо заслоняющие главную дорогу, ведущую в центр города. Тора сидит, руки между колен, и отвечает на вопросы взрослых, не смотря им в глаза. У Санти не очень много опыта общения с детьми; он ничего не может поделать с тем, что воспринимает Тору не как ребенка, которого они хотят удочерить, а как очередного клиента, пришедшего к нему в офис. Девочка умная, замкнутая, глубоко травмированная, что бросается в глаза. С колким чувством юмора.

– Что ты любишь делать? – Элоиза подается вперед, стараясь преодолеть защиту Торы.

Девочка смотрит ей в глаза.

– Смотреть, как растет трава, – отвечает она невозмутимо. – Довольно интересно.

Санти разражается смехом. Ответная улыбка едва заметно касается уголков губ Торы и пропадает.

После встречи социальный работник провожает Санти с Элоизой к машине. Они наблюдают через лобовое стекло за мальчиком, который при помощи ржавого гвоздя отколупывает краску с перил детского дома.

– Что думаешь? – спрашивает Элоиза.

Санти смотрит на жену.

– Она наша, – отвечает он легко.

Элоиза кивает, в глазах блестят слезы.

– Да, – шепчет она. – Согласна.

Они заполняют сотни форм, проходят десятки собеседований, отвечают на вопросы о своем браке, распорядке дня, о том, как долго живут в Кёльне. Санти с Элоизой преодолевают все – благодаря терпению и решимости. Наконец они получают долгожданную награду: файл с историей жизни Торы, год за годом. Прилагаются и фотографии. Санти видит младенца с голубыми глазами, в них отчаяние, словно внутри уже заключена угрюмая девочка, с которой они встретились в детском доме. Он переворачивает страницу – данные о родителях. Мать ушла, когда ребенку было два года. Отец потерял работу в университете, когда урезали финансирование, и постепенно пристрастился к алкоголю. Однажды социальная служба взломала дверь в квартиру и обнаружила шлейф пустых бутылок и яростно кричащую малышку Тору. Дальше Санти читает о том, что ее передали нерадивому дяде – здесь фотография Торы в слишком маленьком комбинезоне с нарисованным барсуком, почти таким же сердитым, как и сама девочка. Затем череда приемных семей, и наконец Тора в детском доме. Где и осталась бы с ярлыком «безнадежный случай», если бы не появились Санти с Элоизой, с их пустой детской комнатой и давно высохшими слезами.

Но к концу файла на глазах у Санти снова слезы. Он передает планшет Элоизе.

– Тебе надо выпить, – советует она Санти.

Он уходит, оставляя жену одну с биографией дочери.

Они перекрашивают комнату, которую уже стали называть комнатой Торы, из светло-зеленого в фиолетовый цвет. Санти покупает светящуюся в темноте краску и аккуратно рисует звезды на потолке, располагая их как в настоящих созвездиях.

Они получают разрешение забрать Тору в конце весны. Когда Санти открывает дверь, Фелисетт пускается наутек. Тора мешкает на пороге.

– Твоя комната наверху, с открытой дверью, – говорит Элоиза. – Хочешь посмотреть?

Тора кивает и осторожно поднимается по скрипучим ступеням. Санти и Элоиза следуют за ней – они волнуются в ожидании ее реакции.

– Да ладно! – восхищенно кричит Тора. – Звезды!

* * *

Дело было в Испании: как-то раз сестра Санти Аурелия принесла домой кота с разорванным ухом. Первые несколько недель кот едва выходил из комнаты наверху – он боялся встречи с незнакомыми гигантами – обитателями дома, которые сновали по коридорам. Так и Тора предпочитает сидеть в своей звездной комнате и выходит, только чтобы молча поесть. Санти пытается расшевелить девочку, несмешно шутит и показывает ей глупые рисунки, но та едва реагирует. Только Элоиза периодически удостаивается улыбки.

– Что с ней случилось? – спрашивает Санти Элоизу, когда Тора ускользает наверх. – Куда делась та смешная девочка, которая визжала от радости, увидев свою комнату?

– Она здесь не для того, чтобы развлекать нас, – говорит Элоиза, убирая тарелки. – Она даже еще не определилась, нравимся мы ей или нет.

– Ты ей нравишься, – возражает Санти. – Получается, что ей не нравлюсь только я.

– Ну просто я лучше тебя, – пожимает плечами Элоиза.

Она пытается рассмешить его, и почти получается. Но ему все равно больно оттого, что у безразличия Торы есть объект и это он сам.

Санти вздыхает и обнимает жену, убирает ее косички в сторону и целует в шею.

Элоиза разворачивается к нему и гладит его по лицу.

– Терпение, – говорит она. – Сначала мы должны помочь ей найти смысл в жизни, и только после этого она откроется и наполнит смыслом нашу жизнь.

Элоиза уходит, а Санти остается на кухне, размышляя над словами жены. Он полагал, что они удочерили Тору, чтобы в ее жизни появилось постоянство. Может, это не то, что ей нужно. Может, эта проблемная девочка всего лишь его отдушина, утешительный приз за собственные отвергнутые мечты?

Той ночью Санти снится сон, будто он тонет на больничной койке. Он просыпается, сердце колотится. Санти смотрит на пустой потолок, словно кто-то отобрал у него вселенную. Возвращаясь из ванной и проходя мимо комнаты Торы, он слышит ее голос.

Он подходит ближе:

– Тора? Ты что-то сказала?

Спустя мгновение дочь толкает дверь ногой, и створка приоткрывается. Девочка лежит на кровати, рядом мурлычет Фелисетт. Тора смотрит на потолок, обхватив запястье пальцами.

– Звезды. Они такие же, как и на небе, – говорит она.

Санти светится от этих слов, – оказывается, его дочь исследователь.

– Да! Я хотел, чтобы они выглядели как настоящие созвездия.

– Они будут выглядеть так же, если посмотреть из космоса? – спрашивает она, наклоняя голову.

– Нет, совершенно иначе. Инопланетянин, вероятно, не сможет выстроить те же самые звезды в созвездия.

– Разве они не составляют единое целое? – хмурится Тора.

– Не совсем. Древние так думали, потому что складывали из звезд узоры. – Он пожимает плечами. – Мне кажется, это очень по-человечески. Смотреть на небо и видеть в нем свое отражение.

– Свое? – фыркает она. – Ты имеешь в виду наше? Или ты хочешь сказать, что ты не человек?

– Блоргл фнарг, – отвечает он.

Тора не может сдержаться и оглушительно хохочет. Санти пронзает краткий восторг.

– Похоже на нас, – говорит она.

– Как это? – спрашивает он с улыбкой.

– Ну на тебя, меня и Элоизу. Со стороны мы выглядим как семья, но если взглянуть внимательнее, то нас ничего не связывает.

Его радости как не бывало. Санти представляет картинку: он с Элоизой – прочно связанные бинарные звезды, а Тора дрейфует от них на расстоянии нескольких световых лет.

– Правда в том, что все дело в ракурсе, – наконец отвечает он. – Мы выбираем, как смотреть на те или иные вещи.

Стукнув по дверной раме, Санти уходит до того, как Тора заметит его слезы.

* * *

Сменяется время года. Бонсай Элоизы разрастается, не вмещаясь в горшок, бесконтрольно и дико. В Торе происходят аналогичные изменения. Или, может, вначале меняется Тора, а затем разрастается деревце. А может, между этими двумя обстоятельствами и вовсе нет никакой взаимосвязи? Санти всегда ищет знаки и символы. Поэтому он и не удивляется, когда однажды, оказавшись дома, находит связанный его матерью плед на полу в гостиной с черной прожженной дырой по центру.

Элоиза еще не вернулась – сегодня в Старом городе столкнулись два трамвая, и «скорая помощь» работает сверхурочно. Санти берет одеяло и медленно поднимается на второй этаж. «Спокойствие, – говорит он себе, вспоминая слова социального работника. – Всегда сохранять спокойствие, разговаривая с ребенком». Его мысли уплывают куда-то далеко от этого сценария. Тора – это море; ей нужна скала, чтобы натолкнуться.

Санти стучит в дверь Торы. Она не приглашает его войти, просто приоткрывает дверь ногой и наблюдает, как он сам распахивает створку.

Санти переступает порог с пледом в руках, садится за письменный стол. Он думает о том, как его мать терпеливо и с любовью вязала каждый сантиметр. В нем поднимается ярость, но он контролирует ее.

– Этот плед связала моя мама, – говорит Санти.

– Знаю, – цедит Тора, не глядя ему в глаза, – поэтому я его и сожгла.

Он смотрит в недоумении. Он хочет крикнуть на нее, спросить почему. Кто вообще способен сжечь предложенную ему любовь? Снова голос социального работника: «Она будет испытывать вас».

– Повезло, что ты не сожгла дом, – говорит он.

– Или не повезло, – огрызается она. – Все дело в ракурсе.

«Обязательно должны быть последствия. Иначе девочка решит, что ей все позволено. И тогда она не станет тем, кем ей нужно стать». Еще один вдох-выдох.

– Ты научишься вязать крючком и все исправишь. И мне совершенно без разницы, сколько на это уйдет времени. Мы начнем с завтрашнего дня, когда ты вернешься из школы.

– Я не смогу, – фыркает Тора.

– И поэтому ты это сделала? Потому что считаешь, что не способна создать что-то красивое?

– Нет, я уже сказала почему.

Санти кажется, что он тонет, ему словно не хватает воздуха в легких.

– Ничего, научишься. Завтра начнем.

Он направляется к двери. Очень важно, чтобы последнее слово осталось за ним.

– Ненавижу тебя! – выплевывает девочка, и ее злоба на целую жизнь старше, чем она сама.

Он с трудом сохраняет нейтральное выражение лица:

– Ну, очень жаль, потому что я люблю тебя.

– Как? Как ты можешь любить меня? – Она кривится. – Ты меня даже не знаешь. Я только появилась в твоем доме, и теперь ты должен притворяться, словно ты мой папа. Ладно, я тебя понимаю. Ты, наверное, думал, что получишь милую девочку, которую будет легко любить. Но ты не обязан мне врать.

– Я не вру. – В его голосе прорываются эмоции.

«Спокойствие», – думает он, но это так же бесполезно, как и попытка сдержать ураган.

– И я не бросаюсь словами. Я полюбил тебя еще до нашей встречи.

– Это невозможно. – Она пристально смотрит на него.

– Мне все равно, что ты думаешь, потому что это правда, – пожимает плечами он.

Тора пытается подыскать слова, теребит покрывало пальцами.

– Любовь не так работает. Ты не можешь любить кого-то просто так. Ты любишь человека за то, кто он есть, или за то, что он делает, или как выглядит. Любовь надо заслужить.

Маленькое озарение: вот чего хочет Тора – дискуссии.

– И потом ты перестаешь любить, если человек больше не такой? Если он перестает заслуживать любовь?

Тора теперь, кажется, нащупала опору.

– Да, – отвечает она вызывающе.

– Нет, Тора, – качает головой Санти. – Если бы любовь нужно было заслуживать, мы бы все жили без нее. Любовь – то, чем мир нам обязан. – Он виновато улыбается. – Просто иногда это не взаимно.

Тора смотрит на него с безграничной яростью. На какое-то мгновение Санти чувствует, что ее ярость передается ему, становится его собственной. Он верит, что Бог предопределил для него эту цель, что в каком-то смысле он в мире для того, чтобы спасти Тору. Но как тогда быть с тем, что его цель предполагает страдания Торы? Если она заслужила любовь, то как он вернет ей всю любовь, которую она недополучила от этого мира?

Он улучает момент для отступления и сбегает на кухню. Санти не чувствует, что вышел победителем в этой схватке, скорее, ему повезло унести ноги.

Через некоторое время возвращается Элоиза, все еще в медицинской форме. Она замирает с ключами в руке:

– Ты опять грызешь ногти.

Санти смотрит на свои пальцы. Привычка, от которой он, казалось, избавился лет тридцать назад, подкралась, как призрак. Элоиза запирает за собой дверь.

– Перед Торой только не грызи.

– Ты правда считаешь, что я хоть как-то могу на нее повлиять? – усмехается он.

Элоиза сбрасывает куртку, достает из холодильника бутылку пива и ставит перед Санти.

Он открывает ее и делает большой глоток.

– Как ты поняла? – спрашивает он.

– Потому что я тебя знаю. Всю жизнь ты живешь так, словно кто-то тебя испытывает. И ты словно хочешь одержать блестящую победу. – Она целует мужа в лоб, разглаживает его непослушные волосы. – Но это не экзамен, и здесь нет проходного балла. Все, что мы можем сделать, – подвести ее чуть меньше, чем остальные.

* * *

На следующий день Санти начинает учить Тору вязанию. Она намеренно вяжет неуклюже, а спустя десять минут и вовсе отказывается продолжать.

Санти измеряет прогресс не по площади – та медленно вырастает сантиметр за сантиметром и уменьшается почти с той же скоростью, когда Тора распускает неправильные петли. Он измеряет его количеством брошенных друг другу слов. Даже если у них ничего не выходит, кроме противостояния, они оба в этом участвуют.

Тора еще далека от того, чтобы исправить ситуацию с пледом, когда приемные родители узнают о новом ее проступке – она тайком выносит еду из кухни. Элоиза с Санти стоят в комнате Торы, как детективы на месте преступления, и смотрят на улики, спрятанные в жестяной банке под кроватью. Печенье, пачки с остатками чипсов, сморщенное яблоко, плитка шоколада – разломана на кусочки, каждый завернут отдельно. Санти видит в них сухие пайки. На подоконнике тринадцать стаканов с разным количеством воды. Он щелкает по каждому из них, извлекая причудливый мотив.

– Она живет как затравленный зверь.

Элоиза говорит тихо, хотя в этом и нет необходимости. Торы нет дома – она сейчас с Лили, единственной своей подругой.

– Как думаешь, может, убрать все это?

Санти закрывает банку и задвигает ее обратно под кровать.

– Нет, она должна чувствовать себя в безопасности.

Он аккуратно кладет на место листы бумаги, которые лежали рядом с банкой, – нарисованные карты невероятных миров.

Элоиза кусает губу – старая привычка, которая усугубилась за последние недели.

– Может, она никогда и не почувствует себя в полной безопасности. Из-за всего, что с ней случилось.

Отчаяние – то, что Санти ненавидит больше всего на свете.

– Время, – заключает он. – Вот что ей нужно.

* * *

Санти звонит матери. Он сидит на пеньке в конце сада, потому что Тора не любит, когда он говорит по-испански.

– Почему? – спросил он ее в тот первый раз, когда она расстроилась.

– Ты можешь обсуждать меня, а я даже не пойму этого.

– Тора, я не всегда обсуждаю тебя, – закатил глаза он.

Плотные летние сумерки. Какая-то ночная птица, которую Санти не может определить, мягко поет в деревьях.

– Привези ее сюда, – просит его мать. – Почему бы тебе не привезти ее ко мне? Я хочу повидать внучку.

Санти потирает лоб. Он ни разу не был дома после переезда в Кёльн. Наоборот, он ждал, что семья приедет к нему. У него слишком много забот: Элоиза, работа, теперь Тора.

– Мы приедем, когда маленькая сорока чуть освоится.

Это прозвище Санти использует во время разговоров с матерью, чтобы не усугубить паранойю дочери.

Мать Санти ничего не отвечает, но ему и так понятно – она думает, что его маленькая сорока никогда не освоится. Она будет до крови биться об решетки той клетки, которую он выстроил для ее же безопасности.

* * *

Вернувшись домой из «Кентавра», Санти кладет ключи на кухонный стол. Фелисетт подпрыгивает и трется о его руку.

– Тора? – зовет он дочь с лестницы.

В доме царит неестественная тишина. Он стучит в дверь Торы.

– Я вхожу, – предупреждает Санти и открывает ее.

В комнате привычный беспорядок: флейта Пана из стаканов с водой на подоконнике, вязаный квадрат брошен на кровать. Он смотрит в ванной – никого, потом в их с Элоизой комнате, хотя и не надеется найти там Тору. Санти всегда прислушивается к посланиям мира – и сейчас мир говорит ему, что случилась катастрофа. Санти решает позвонить в полицию.

Затем он слышит какой-то шум с потолка.

Он открывает дверь на чердак. Тора втянула лестницу наверх – как преступник, пытаясь обезопасить свое логово. Он спускает лестницу и торопливо поднимается по скрипящим ступеням. Санти напуган, – возможно, Тора поранилась. Как он мог провалить самую важную миссию своей жизни?!

Нет, Тора не ранена. Она сидит по-турецки рядом с детской кроваткой, которую Элоиза так и не выбросила и никому не отдала. Пальцы Торы скользят между прутьями, словно она играет с воображаемым ребенком.

– Вы хотели своих детей.

Он надеялся, что она никогда не произнесет этих слов. Тора выплевывает их, как комок спутанных травинок.

Санти должен сказать: «Ты наш ребенок. Мы всегда хотели только тебя». Но сейчас он уже знает ее лучше – и знает, когда слова сочувствия достигнут цели, а когда Тора со всей силы швырнет их ему в самое сердце.

– Да, мы пытались, – говорит он. – Но этому не суждено было случиться.

– Не суждено? – Тора кривит губы. – Мне многое было суждено. Мои родители должны были заботиться обо мне. Я должна была хорошо учиться в школе, поступить в университет, учить физику и биологию и стать астронавтом.

Санти вздрагивает. Тора не замечает, куда приходится ее удар.

– Но ничего этого не случилось. И ты с Элоизой не смог завести своих детей, вместо этого вы получили меня. – Она яростно качает головой, натягивает рукава на запястья. – Никто из нас не выбирал. Разница только в том, что ты стараешься придать всему смысл. Типа так хотел Бог. А на самом деле мы просто влипли во все это.

У Санти не остается тезисов и рациональных доводов, которые он может спокойно привести. Он не в силах сознаться, насколько близко Тора подобралась к его тайному страху – что он худший из лжецов, называющий судьбой все то, что ленится взять в свои руки.

Глухой стук в окно чердака. Санти подпрыгивает в ужасе: кулак Бога. Тора уже у окна осторожно высматривает тень с крыльями.

– Ох! – Она тихо выдыхает.

Тору не узнать – смерть птицы превратила ее в другого человека. Она проскакивает мимо Санти и слетает вниз с такой скоростью, что, наверное, обожгла руки о лестницу.

Он спешит за ней вниз и потом в сад.

– Нашла ее? – спрашивает Санти, подходя к дочери, словно она и есть птица: упавшая, полуживая.

Тора раскрывает руки. Он видит ярко-зеленого дикого волнистого попугая, из тех, что наводнили город. Птичка лежит недвижно, как статуэтка, крылья сложены, глаза закрыты.

– Как жаль! – произносит Санти.

– Она не мертвая! – яростно говорит Тора.

Она мягко дует на птичку, ерошит ей перышки. Та дергается, открывает и закрывает глаза.

Санти чувствует прилив надежды, пьянящей, как вино.

– Занесем ее в дом. Нужно ее согреть.

Они ставят коробку с мягкой подкладкой в кабинет Элоизы и закрывают дверь, чтобы туда не забралась Фелисетт. Санти показывает Торе, как поить птичку из пипетки. Он следит, как Тора гладит попугаю перья пальцами – обычно они или под рукавами, или сложены в кулак. Он никогда не видел ее такой тихой, такой сосредоточенной.

Проходят дни, а попугай не умирает. Санти больше не ищет Тору в ее комнате. Когда он возвращается домой, то сразу идет в кабинет, и она неизменно там – склоняется над коробкой, кормит птичку или смотрит, как та спит. Иногда она так увлечена, что Санти застает мгновения настоящей Торы. Он хранит эти впечатления о мягкой любознательной девочке как драгоценность. Он испытывает благоговение оттого, что человек настолько сердитый и замкнутый, как его дочь, может с такой нежностью заботиться о беспомощном создании. Он видит, как Тора заботится о себе, чего ни ему, ни Элоизе с их сдержанностью и добрыми намерениями никогда не удастся.

– Я решила, как ее назвать, – объявляет Тора.

– Да?

– Урракита. – Она осторожно гладит перышки попугая кончиком мизинца.

«Маленькая сорока». Испанское прозвище самой Торы. Санти не может признаться ей, что это слово означает название другой птицы. Ему следовало догадаться, что дочь умная и сможет его раскусить.

Тора, сидя на коленях, смотрит на него:

– Если она умрет, это наша вина?

Санти делает вдох:

– А ты как думаешь?

Тора долго не отвечает. А когда она все же говорит, он притворяется, что не слышит напряжения в ее голосе.

– Нет. Мы не причинили ей вреда. Мы просто очень стараемся, чтобы ей стало лучше.

– Верно.

Санти надеется, это значит, что если Тора сможет простить саму себя, то она простит и их с Элоизой.

* * *

Птичка поправляется. Спустя несколько дней она уже прыгает, затем перелетает на небольшие расстояния в кабинете, и Тора хихикает так, как раньше не смеялась.

– Знаешь, а попугаи хорошо повторяют звуки, – сообщает Санти и уклоняется, заслышав шелест крыльев над головой. – Ты можешь научить ее говорить что-нибудь.

– Правда? – спрашивает Тора, косясь на него с подозрением.

Санти кивает, радуясь, что вызвал у нее интерес.

– Но придется поработать. И никаких гарантий.

Тора едва слушает. Она сфокусирована на птице: уже обдумывает, чему ее научит. Санти улыбается и оставляет девочку одну.

Санти уже привык, что дверь кабинета закрыта, когда он возвращается домой. Иногда он слышит, как Тора повторяет что-то снова и снова, но не может разобрать слов. Как-то раз дверь оказывается открытой. Он медлит – стоит ли зайти?

– Санти! – зовет Тора.

Чудно́! Она обращается к нему по имени, еще и просит заглянуть в кабинет. Он мешкает:

– Да?

– Иди же сюда! – выпаливает она нетерпеливо.

Он заходит в кабинет: Тора сидит на диване, попугай устроился у нее на пальце. Тора возбужденная, живая и открытая. Она так быстро меняется, что Санти едва за ней поспевает.

– Эй, Урра, – просит она мягко, – скажи что-нибудь.

– Помогите! – говорит попугай. – Я внутри этой птицы.

Тора триумфально смотрит на приемного отца. Какое-то мгновение Санти таращит глаза. А потом смеется, радостно и удивленно, Тора вместе с ним, и оба хохочут так, что не отдышаться.

– Я повторяла несметное количество раз, и наконец это сработало. – Тора вскакивает с места, потревожив птицу, которая мгновенно взлетает на книжные полки. – Хочу научить ее еще кое-чему.

Санти улыбается, он трепещет перед Божественным промыслом: все его попытки расположить к себе Тору были безуспешны, пока раненая птица не упала с неба. «Спасибо, – говорит он без слов. – Спасибо за этот подарок».

* * *

Бог дал – Бог взял. На следующий день Санти, придя вечером с работы, видит пустой кабинет. Сердце испуганно колотится, пока он обыскивает дом. В окно спальни он замечает Тору в саду – она сидит на том же пеньке, где сидел он, когда разговаривал с матерью.

Санти идет к ней. Тора не плачет. Это даже хуже – глубокая скорбь и отсутствие слез как признак того, что внутри у нее что-то сломалось.

– Я вышла сюда с ней… – мямлит Тора. – Думала, ей нужен свежий воздух.

– Ох нет… – Санти приседает, чтобы быть с Торой на одном уровне. – Когда?

– Утром. И она еще не вернулась. – Голос дрожит. – И зачем тогда это все? Чтобы она просто взяла и улетела?

Санти понимает, что это испытание, смысл которого – научиться отпускать. Вырвать из себя всю любовь, не глядя на то, какие жизненно важные органы при этом заденет. Он берет Тору за руку:

– Всегда была вероятность, что она улетит. Но разве оно того не стоило?

– Хватит! – Тора вырывает руку. – Знаю я эти трюки: задаешь мне наводящие вопросы, чтобы я думала, будто сама так решила. Давай. Скажи это.

Санти не сдерживается и повышает голос:

– Тебе нужно гордиться тем, что ты сделала. Если бы не ты, Урра не выжила бы.

– Тогда лучше бы я дала ей умереть.

Санти не смеет возразить Торе, что на самом деле она не всерьез. Он-то как раз уверен в обратном – что сейчас, когда в ней бушует ярость, все так и есть. Он глядит в лес, раскинувшийся за садом. Он представляет, как птичка слетает с руки Торы – торопливо, в порыве опьяняющей свободы, потом садится на забор, на полпути между волей и неволей. Санти всегда старается найти и прочесть символы в окружающем мире. Но именно этот – когда дикое существо улетает от предложенной ему любви – он отказывается понимать. Его дочь – не птица. Она Тора. И он не отпустит ее так легко.

– Может, она прилетит тебя навестить, – успокаивает он.

– Она не вернется, – мотает головой Тора. – А даже если вернулась бы, то не вспомнила бы меня. Как будто меня вовсе не было.

– Но ты будешь ее помнить.

Интересно, почему слова такие тяжеловесные, как будто они обсуждают вопросы размером с галактику?

– Еще хуже. – Тора смотрит на него, глаза широко раскрытые, без слез. – Больше не хочу ее видеть.

Санти начинает воспринимать Тору как растение, вслепую тянущееся к солнцу. Он должен позволить ей справиться самой. Он крепко сжимает ей плечо и идет к дому.

Инстинкты его подводят. Спор еще не окончен.

– Почему ты всегда считаешь, что знаешь лучше моего?

Санти оборачивается. Все ответы – «потому что я твой отец, потому что я старше» – кажутся пустым враньем.

– Я так не считаю. Просто сейчас это моя работа – притвориться, что так оно и есть на самом деле.

От неожиданного признания Тора замолкает. Он вздыхает. Он так устал – слишком устал, чтобы удержаться от вопроса, который ему не позволено задавать.

– Почему ты так на меня злишься?

Тора с виду спокойна. Но он хорошо ее знает и понимает, что внутри бурлят эмоции, о которых, ему кажется, она и сама не подозревает.

Санти сходит со знакомой дорожки и решает отдаться инстинкту исследователя, который твердит, что в дикой природе есть нечто, заслуживающее внимания.

– Тора, это не я тебя оставил.

Она смотрит на него как-то странно.

– Но ты это сделаешь.

Он садится перед ней на корточки и берет за руку:

– Я никогда тебя не оставлю.

Ему не следует ей лгать. Он должен быть надежным, предсказуемым и не давать невыполнимых обещаний. Но как только Санти произносит эти слова, он начинает верить в сказанное. Он смотрит на Тору и видит, что она тоже верит.

– Обманщик, – фыркает она.

Она отбрасывает его руку и бежит в дом, хлопая за собой дверью.

Санти потирает уставшие глаза. Он смотрит наверх, где звезды застланы облаками. На него накатывает старое желание: оказаться на небе и видеть все с того ракурса, где все обретает смысл.

Но уже слишком поздно – эта дорожка теперь закрыта для него навсегда. Ему придется довольствоваться ограниченным, неловким ракурсом: надеждой, что кто-то, кто видит дальше его самого, будет его направлять. Санти распрямляет плечи и идет в дом следом за дочерью.