Санти снится послание, написанное на небе.

Он так близок к нему – рука Торы в его руке, звезды мерцают, как свечи в темноте, – но текст не разобрать. Когда они начинают падать, Санти смотрит вверх, пытаясь увидеть смысл в звездном узоре, выяснить правду, которую он упустил. Но сообщение нечеткое. Картинка расплывается, звезды превращаются в светящиеся сферы, сливаясь с огоньками, которые всегда таятся в уголках глаз.

Санти просыпается в солнечном свете и не знает, кто он. Раньше из-за такого он бы очень испугался. Теперь же Санти просматривает разные версии себя, как диапозитивы: свет сливает их в единый образ. Тора лежит на кровати рядом – то есть количество вариантов резко сужается. Они редко привлекают друг друга в одной и той же жизни, но все же это случается. Он гладит ее по щеке. Она что-то невнятно произносит и зарывается в одеяло.

– Пора просыпаться, – говорит он и целует ее в нахмуренный лоб.

Ее голос звучит приглушенно:

– В смысле «просыпаться»? Это все и есть сон.

– Значит, ты видишь меня в своих снах? – улыбается он.

– Разве я сказала, что это мой сон? – Тора перекатывается, вздыхает. – В любом случае маловероятно, что это сон, уж слишком в нем много смысла. Во сне ты был бы собой, а еще моим старым учителем естествознания, который неожиданно устроил мне контрольную, пока стадо козлов пыталось бы вынести дверь.

– Я и так был твоим старым учителем естествознания, – напоминает Санти.

– Если тебе кажется, что меня это возбуждает, – кривится Тора, – лучше поживи еще несколько жизней, чтобы узнать меня получше.

Она выскальзывает из кровати, накидывает кардиган и тихо ступает по половицам. Санти тянется к ней, чтобы остановить, но Торы уже нет. Он слышит, как она на кухне набирает воду в чайник. Затем раздается мяуканье и грохот.

– Боже, Фелисетт!

– Она опять пытается нарушить пространственно-временной континуум? – улыбается Санти.

– Не больше обычного.

Тора медлит в пятне солнечного света, обгрызая ногти. В этот миг она ослепляет Санти сиянием, словно Тора – окно, сквозь которое проникает редкий, поразительно яркий свет. Мысли скользят по ее лицу грозовыми тучами. Санти хочет нарисовать Тору, запечатлеть этот момент в книге воспоминаний. Он иногда задается вопросом, не сошел ли с ума в поисках смысла; может, он безумный старик, собирающий яркие камушки в канаве? Он слышит голос другой Торы: «Не ищи бриллианты в осколках стекла».

– Я опять видел тот сон, – говорит он.

Тора меняется в лице. Есть стороны ее натуры, которых он никогда не увидит, ведь рядом с ним даже самое естественное ее состояние становится иным. Она отворачивается и наливает кофе.

– Сон, где мы добрались до звезд?

– Мне правда показалось, что мы нашли ответ, – кивает Санти, глядя на потолок.

Он возвращается к мысли, которую лелеял с тех пор, как жил на улице: «Главное – знать, кто ты. И только тогда можно понять, куда идти». Интересно, Санти видит здесь истину, потому что это и есть истина или потому что он этого хочет? Он трет глаза, пытаясь прогнать туман сна.

– Я столько раз был уверен, но всегда заканчивалось одинаково.

Одинаково или хуже. Санти смотрит на руки, вспоминая, куда однажды завела его уверенность. Тогда он ударил Тору ножом в сердце.

Она возвращается в кровать с двумя кружками.

– На этот раз я тоже была уверена, – едва заметно улыбается она. – Оба уверены в одном и том же. Разве такое случалось?

Санти размышляет над странным совпадением их устремлений – с того момента, как они посмотрели друг на друга и поняли, куда идти. Ему кажется, в этом есть смысл. Но как снова довериться чувству, которое уже много раз его подводило?

Тора прислоняется к стене.

– Я не знаю, почему думала, что это сработает. Ведь раньше я пробовала то же самое, только иначе. Если мы не можем выбраться из города, просто покинув его, то почему я полагала, что нам удастся сбежать, поднявшись к звездам?

Санти слышит горечь поражения в ее голосе. Он тоже чувствует, что они проиграли, но не хочет, чтобы Тора винила себя.

– Мы не знаем наверняка, – отмечает он. – Мы упали до того, как добрались до них.

– Санти, мы не можем сесть на поезд в Дюссельдорф, – фыркает Тора. – Как ты предлагаешь нам покинуть планету? Построить громадную лестницу?

Тора меняется в лице, словно эти слова вызвали в памяти какое-то событие. Она хватает его руку:

– Если только…

– Если только – что?

Тора смотрит на Санти, в глазах вспыхнул свет.

– Ты считаешь, что все здесь имеет смысл, значение.

– Считал, – признает он.

Санти удивлен, что говорит в прошедшем времени. Неужели он отказывается от своего давнего убеждения? Как происходящее может не иметь смысла после всего того, что они пережили?

Тора крепко сжимает его руку:

– Что символизируют звезды в этом городе?

Санти думает над тем, что они значат для него: другое место; выход за пределы; надежду на открытие, откровение.

– Собор? – (Тора мотает головой.) – Университет? Верхушка башни с часами?

– Санти, как же ты глубоко копаешь, – насмешливо морщится Тора.

И вдруг приходит осознание. Как он не понял раньше?

– Планетарий.

Она внезапно смеется: перед ним снова Тора, которую он не видел много жизней. Она мгновенно вскакивает с кровати.

– Идем! – командует она, натягивая джинсы. – Чего ждать?

Санти быстро одевается. У двери на него накатывает слабость, он опирается на стену.

– Что с тобой? – хмурится Тора.

– Как обычно, – с трудом отвечает Санти.

Он трет лоб, пока головокружение не проходит.

– Может, тебе стоит пить меньше кофе? – Тора кусает губу.

Санти улыбается. Они оба знают, что его головокружение никак не связано с тем, что́ он пьет. Тора смотрит на него сочувственно.

– Пойдем, – говорит она и берет его за руку.

* * *

По понедельникам в «Одиссее» выходной. На дверях висит простой замок.

– Вот здесь и пригодятся мои навыки, – хмыкает Санти и начинает разворачивать нож; в этот момент Тора подбирает камень и швыряет в стекло.

Санти готовится услышать сирену, но все тихо.

– Сигнализации нет, – отмечает он, пролезая в разбитую стеклянную дверь.

– Кому придет в голову врываться в детский музей? – спрашивает Тора, ступая по разбитому стеклу.

Санти идет за ней мимо билетной кассы, картинка перед глазами начинает расплываться. Он останавливается, трет глаза.

Тора подходит к нему и дотрагивается до его плеча:

– Снова кружится голова?

– Теперь кое-что новое.

– Как интересно! – Беспокойство на ее лице противоречит сарказму в голосе. – Ты смотри не умирай опять! Я начинаю принимать это на свой счет.

Они проходят в планетарий под пристальные взгляды своих отражений в пустых скафандрах, и оба смотрят вверх, на мягкие мерцающие огоньки. Санти чувствует мучительное разочарование.

– Мы были здесь сотню раз, – шепчет Тора. – Разве мы не все видели?

В этот самый момент их озаряет. Не говоря ни слова, они сворачивают налево, в коридор, где изображение с телескопа «Кеплер» рисует на стене бесконечность. Перед ними заколоченная дверь с надписью: «На реконструкции».

– Сколько миров мы ее видели? – спрашивает Тора шепотом.

– Все, что я помню.

Они смотрят друг на друга, шагают вперед и хватаются за доску с обеих сторон.

– Три, два, один, – считает Тора.

Совместными усилиями они отрывают доску.

Внутри темно. Пытаясь нащупать выключатель, Санти слышит тихое жужжание. Отсвет от потолка падает на ряд дисплеев. В другом конце помещения, откуда доносится звук, на стене мерцает изображение. Они решают разделиться: Тора идет к стене, Санти – к экспозиции. Он готов к откровению, каким бы ужасным оно ни было, к чему угодно, но только не к тому, что видит.

Не может быть. Санти бежит к следующему дисплею, потом к другому, хватается за них как утопающий.

– Они пустые! – Ему не хватает воздуха. – Все.

Тора не отвечает. Санти смотрит на ужасную пустоту, свой воплощенный кошмар: мир – пустой шифр, а послание, которого он так жаждал, – всего лишь белый шум.

У него снова кружится голова. Пол словно ходит ходуном. Санти падает на спину и смотрит в потолок. Мягкие огоньки хаотично разбросаны в темноте, образуя случайные созвездия. Нет, не хаотично. Санти приподнимается и, опираясь на локти, вглядывается сквозь пелену перед глазами. Нет, ему не кажется – огоньки образуют карту звездного неба. В одной части потолка он узнает Солнечную систему. От Земли тянется синяя линия. Она рассекает темноту и продолжается в другой части помещения, где заканчивается на планете, вращающейся вокруг маленькой бледной звезды. Там пульсирует мягкий зеленый огонек, напоминающий бесшумный сигнал тревоги.

– Санти…

За все их жизни он ни разу не слышал у Торы такого голоса.

Он вскакивает и бежит к ней – она стоит, глядя на стену. Санти смотрит на огромное изображение, стараясь понять, что видит. Мужчина и женщина в свободных синих комбинезонах, с подключенными трубками и проводами, глаза закрыты. Кажется, картинка неподвижна, но тут зеленый огонек начинает бесконечно медленно перемещаться по маленькому черному экрану. Полторы минуты Санти и Тора молча наблюдают, как огонек ползет вверх и потом опускается. Похоже на кардиомонитор в замедленной съемке. Санти внезапно озаряет: жужжание – это дыхание, замедленное стократно.

У мужчины длинные волосы, борода не стрижена. Кончики волос женщины окрашены в синий цвет. Глаза Санти изучают изображение, взгляд останавливается на созвездии, вытатуированном у женщины на запястье.

– Я не понимаю, – шепчет Тора.

Санти смотрит ей в глаза.

– Тора, – говорит он. – Вот где мы настоящие.

– Где? – Тора смотрит на него в отчаянии.

Санти делает шаг назад и отыскивает последний элемент – стеклянную витрину под видеостеной. Они одновременно подходят к ней. Санти видит модель космического корабля, верх срезан, и они могут заглянуть внутрь. Топливные баки, кислород, вода, продовольствие. И две крошечные фигуры в отдельных отсеках, муляж людей на громадном изображении.

Санти слышит звук – неравномерное тиканье часов. Он стоит как загипнотизированный и вдруг понимает, что это Тора стучит по металлической пластинке кожуха. Там написано: «Перегрин». Ниже – меньшая версия карты звездного неба, той, что на потолке. Санти отслеживает линию от Земли к экзопланете, вращающейся вокруг Проксимы Центавра.

Тора долго молчит, потом наконец смотрит на него и произносит:

– Ты хочешь сказать, что мы надрываемся жизнь за жизнью, бьемся как рыба об лед, страстно желая дотянуться до звезд, но на самом деле мы, катись все к хренам, уже там?

В этих словах вся Тора, и Санти громко хохочет. От его смеха в ней отключается защитный механизм, и она тоже смеется, запрокинув голову.

– Санти, это так глупо! Как мы могли… Мы не можем… – Она запинается: у вечной спорщицы не осталось слов. – Это бессмысленно, – наконец говорит она.

– Не бессмысленно. – Санти стучит по пластинке. – Помнишь его имя?

Тора обводит пальцем буквы.

– Перегрин, – тихо произносит она, потом выпрямляется и громко зовет: – Перегрин!

Он входит, словно ждал снаружи. Мужчина в синем плаще, хромая, приближается, и Санти встречается с ним взглядом. Печальные, беспокойные глаза – как у того, кто несет тяжелое бремя.

– Это ты? – Санти указывает на модель корабля в стеклянной витрине.

– Да. – Перегрин смотрит на Тору, и на его лице появляется благоговение, затем нежность, затем печаль.

– Он интерфейс между нами и кораблем, – догадывается Тора.

Санти был уверен: этот человек что-то значит, что-то очень важное. Так оно и оказалось, хотя и в другом ключе, чем представлял Санти. Перегрин – конструкт, созданный, чтобы облечь умопомрачительную сложность материи в форму, с которой они могут общаться.

Голос Торы дрожит:

– В чем наша миссия? Зачем мы летим на Проксиму?

– Вы… – Перегрин закрывает глаза, его лицо подергивается. – Первые, – говорит он наконец. – Чтобы увидеть, найти, узнать.

Санти безумно рад, будто бы даже по венам разливается свет надежды. Он все время был прав – когда верил, что во всем есть смысл.

– Значит, это исследование, – предполагает Санти. – Первый полет с экипажем на планету вне Солнечной системы.

– Да, – подтверждает Перегрин.

Санти встречается взглядом с Торой.

– То, чего не видел никто, – едва выговаривает он от восторга. – Мы будем первыми.

Тора мотает головой – яростно, не в силах остановиться:

– Не могу поверить. Очень хочу, но…

– Поверь. – Санти обнимает ее.

Он чувствует, как она уступает, позволяя новости стать реальностью. Тора вздыхает, грудная клетка вздымается, словно она делает первый вдох в жизни.

– Черт побери, у нас получилось! – пылко шепчет она ему на ухо.

– Всегда получалось.

Санти берет ее за руку, они отходят, чтобы посмотреть на себя. Он хрипло смеется:

– Это мы! Ты погляди. Вот мы где!

Он чувствует, что ее трясет.

– А что, тебе очень идет образ Иисуса.

– У тебя правда синие волосы. Ну, частично, – говорит Санти.

– Я бы никогда не покрасила одни концы, – презрительно замечает Тора. – Они просто отросли.

До них обоих доходит, что это значит. Санти оборачивается к Перегрину:

– Сколько мы здесь?

– Для вас… – Перегрин запинается, начинает снова. – Пятнадцать целых три десятых года.

– Пятнадцать… – Глаза Торы расширяются. – Мы в этом ящике пятнадцать лет?

Санти представляет, что его слабое инертное тело заключено в металл. Он сжимает руки в кулаки:

– Сколько лететь до пункта назначения?

Перегрин моргает, и в мгновение ока смятение в его глазах сменяется спокойствием.

– Минус четыре целых девять десятых года.

Санти и Тора переглядываются.

– Прости. Ты сказал «минус»? – уточняет Санти.

Даже в тусклом свете зала видно, как Тора побледнела.

– Перегрин имеет в виду, что мы уже прибыли.

– То есть?

– Он уже говорил нам, помнишь? Неоднократно. «Вы здесь». С того первого раза у башни с часами, много-много миров назад. – Тора смотрит в пустоту. – Звезды менялись, а потом прекратили меняться, когда мы прибыли на место.

– Почти пять лет назад. – Санти чувствует, как на него накатывает паника, а вместе с ней головокружение. – Почему мы тогда не проснулись?

– Перегрин! Разбуди нас, – приказывает Тора.

На лице Перегрина замешательство.

– Экипаж нельзя будить. В переходной фазе.

– Это никакая не переходная фаза, чтоб тебя! Мы здесь. – Тора так близко подходит к Перегрину, что, будь живым, он рефлекторно отступил бы. – Разбуди нас.

В голове Санти всплывает дом воспоминаний, брус в руке Торы. Он трогает ее за плечо:

– Может, нам нужно правильно его попросить?

– Мы не должны его просить. Перегрин должен все инициировать сам. – Тора поворачивается и энергично машет в сторону пустых панелей в другом конце помещения. – На них должны быть данные о нашей миссии. Но данных нет, ведь Перегрин думает, что мы все еще в пути. Поэтому и надпись «На реконструкции». – Тора горько смеется, будто стала предметом остроумной шутки. – Послушай, как он разговаривает. Неужели ты думаешь, что его так запрограммировали? Да он, мать его, сломан. Перегрин, ты нормально функционируешь?

Перегрин растерянно смотрит на Санти:

– Что-то случилось.

– Что-то случилось, – повторяет Тора, подходя к Перегрину. – Ты сказал это на берегу озера, когда упал. Я подумала, что у тебя удар. Но ты не человек. И у тебя не может быть удара.

– Не удар – неустранимая ошибка, – догадывается Санти.

Он вспоминает, как на берегу озера землю затрясло так, словно город разрывало на части. Санти смотрит на Тору:

– Столкновение. Мы с тобой оба это почувствовали. Перегрин… то есть компьютерные системы, наверное, повреждены. – В Санти нарастает жуткий страх: ему тесно – но это полутемное помещение здесь совсем ни при чем. – Он знает, что мы здесь, но не может вывести нас из переходной фазы. Он не может нас разбудить.

Тора смотрит в глаза Перегрину.

– И что, ты нам позволишь умереть с голоду? – Дрожащей рукой она указывает на видеостену. – Посмотри на нас. Я думала, это комбинезоны мешковатые. Но на самом деле это мы, черт его дери, скелеты.

Санти следит за ее взглядом. Его неряшливая борода скрывает худобу, но зато лицо Торы говорит о многом – неестественно выдающиеся скулы, бледная кожа. Сильный контраст с той версией, которая стоит сейчас перед экраном.

– А что с запасами кислорода, еды, воды? – спрашивает Санти у Перегрина. – Наверняка их больше, чем требовалось на путь сюда, иначе мы бы уже умерли. Сколько у нас осталось? Хватит на обратный путь?

«Прошло пять лет, значит должно хватить еще на пять по меньшей мере. Мы окажемся в трудном положении, если не выясним, как восполнить запасы, но может, удастся…»

Перегрин качает головой:

– Топливо и запасы… в обратный путь… отправлены заранее на планету. Экипаж забирает по прибытии.

– Ладно, – выдыхает Санти. – Но у нас предусмотрен резерв?

Перегрин кивает.

– Ты про тот, что мы использовали четыре целых девять десятых года? – фыркает Тора.

Санти не отвечает ей и спрашивает Перегрина:

– Сколько еще осталось?

Лицо Перегрина подрагивает.

– Один месяц.

– Реального времени?

– Да.

Санти поворачивается к ползущей зеленой линии на кардиомониторе:

– А на этой планете?

– Восемь лет.

В затемненной комнате повисает тишина. Санти думает об оставшихся днях и месяцах, которые отделяют их от аннигиляции. Кажется, что целая вечность, но с другой стороны, ничтожно мало, как один удар сердца.

Тора качает головой, идет мимо Санти к двери.

– Ты куда? – спрашивает он.

Она не оборачивается.

– Не знаю, как тебе, а мне нужно выпить, черт возьми.

* * *

Они идут обратно через реку, линия горизонта – темный мазок на фоне утреннего неба. Самое странное, что все еще кажется настоящим. Санти умом понимает, что это иллюзия, но продолжает верить в легкий ветерок, дующий в лицо, в серый накат воды, в звуки просыпающегося города.

«Кентавр» закрыт. Тора переворачивает один из стульев и садится. Бригитта готовится к открытию. Санти ей машет. Она показывает на свои часы и качает головой.

– Часы, – говорит Тора. – Это был обратный отсчет.

Санти смотрит на башню, где стрелки часов показывали полночь на протяжении многих миров. Четыре года и одиннадцать месяцев – как они растянулись здесь! Четыре года и одиннадцать месяцев – какие крохи резерва остались! Санти пытается собраться, он, в конце концов, профессионал, хотя и не помнит этого.

– Нам нужно оценить ситуацию и разработать план.

– Ну хорошо. – Тора икает от смеха. – Вот что мы имеем. Мы находимся ровно там, где всегда хотели оказаться, хотя не видим этого и не можем потрогать. Если мы не найдем выход, то умрем с голоду внутри металлического ящика, даже не проснувшись. Она бросает взгляд на окно «Кентавра».

– Где мое вино?

– Бригитта еще не открылась.

– Бригитта, мать ее, ненастоящая.

Тора встает и колотит в дверь. После короткого напряженного разговора, которого Санти не слышит, Тора возвращается с вином и светлым пивом.

– За достижение нашей мечты, – провозглашает горький тост она, поднимая бокал.

Санти с чувством чокается.

Тора ставит бокал на стол и кривит лицо:

– Теперь, когда я знаю, что в реальности организм получает все внутривенно, ощущения не те.

Санти пробует пиво:

– А мне кажется, вкус настоящего.

– Но на самом деле нет, ничто из этого не настоящее. И мы только что видели исчерпывающее доказательство. – Тора качает головой. – Мне кажется, здорово придумано усыпить нас. Создать нереальный мир, чтобы нам было не скучно. Но почему нам не дали запомнить, где мы на самом деле находимся?

Санти вздрагивает, вспоминая о тесных металлических стенах, окружающих его настоящего.

– Может, нужно было, чтобы мы воспринимали это место как подлинное? Наверное, поэтому сюда помещают копии тех, кого мы любим. Элоизу. Джейми. Лили.

– Джулс. – Тора вертит в пальцах бокал, на лице непривычная нежность. – Хочу увидеть ее настоящую.

– Может, и увидишь, – успокаивает Санти. – Когда вернемся.

Тора смотрит на него так, словно боится надеяться.

– Десять лет добираться сюда, десять обратно плюс время на планете. Уже не говоря о пяти годах непредвиденной задержки. Никто не будет ждать так долго.

– Ты этого не знаешь.

Тора мрачно отпивает вина.

– Неудивительно, что она все время расставалась со мной. Я бы сама себя бросила. Можешь себе это представить? «Привет, милая, я тут записалась на путешествие к дальним рубежам космоса, займет двадцать с лишним лет, но ты не обижайся, увидимся, когда вернусь!»

Санти грустно смеется, вспоминает Элоизу и тревогу, появлявшуюся в ее глазах снова и снова – в ожидании момента, когда он уйдет.

– Мы, может, и знаем их, но только с одной стороны, – напоминает он Торе. – Ты думаешь, Джулс хотела бы, чтобы ты осталась, значит такой ты ее представляешь. Но настоящая Джулс может оказаться другой. – Санти касается руки Торы. – Подумай об этом. Все здесь было изначально предусмотрено, распланировано. Мне кажется, наши родные и близкие дали согласие на использование своих копий в симуляции. То есть Джулс хотела отправить часть себя с тобой.

Тора горько улыбается. Санти пытается представить возвращение на Землю, выход из корабля перед ожидающей их публикой.

– Сколько нам лет на видеостене? – спрашивает он.

– Не знаю. Под сорок? Сложно сказать, когда мы такие истощенные. – Тора грызет ноготь. – Так непривычно оставаться в одном возрасте. В данный момент я ощущаю себя во всех возрастах, которые проживала. – Она смотрит на Санти и меняется в лице. – Думаешь о родителях?

Он кивает.

– С ними все будет хорошо, – убеждает она его. – Здоровый средиземноморский образ жизни, куча оливкового масла. А что касается моих… – Тора демонстративно выплескивает вино из бокала. – Я думаю, они заспиртовались, – бормочет она.

Санти понимает, что таков защитный механизм Торы, но ему не выдавить улыбку. Он представляет версию себя, которая оставила родителей, зная, что, по всей видимости, больше их не увидит. Хотелось бы думать, что он ошибается. Неожиданно он чувствует боль между глазами. Санти сжимает виски, вдыхая и выдыхая, пока боль не проходит.

– Вот дерьмо, – цедит Тора. – Все хуже, чем я думала.

Санти пытается сконцентрироваться.

– Ты о чем?

– Об относительности. – Тора отставляет полупустой бокал. – Проксима Центавра находится в четырех целых двух десятых светового года от Земли. Если мы добрались сюда за десять лет, то, вероятно, путешествовали в хорошем приближении к скорости света.

– Тогда на обратный путь уйдет больше времени, – кивает Санти.

– Насколько больше?

Тора раскрывает салфетку и тянется за ручкой Санти.

– Субъективное время путешествия – десять лет четыре месяца, – бормочет она. – Выходит, на миссию туда и обратно требуется двадцать лет восемь месяцев. Учитывая равномерное ускорение… – Она набрасывает формулу.

Санти склоняется над Торой, он поражен.

– Ты можешь считать гиперболические синусы в уме?

– Приблизительно, – отвечает Тора. – На Земле прошло примерно двадцать три года. В сравнении с двадцатью одним годом здесь. – Она смеется.

Санти озадаченно смотрит на Тору:

– Что смешного?

– Мечта Джулс исполнится. Когда мы вернемся, она будет старше меня на год. – Тора тут же поправляется: – Если мы вернемся.

– Не сомневайся.

Тора смотрит ему в глаза. После долгой паузы она допивает остатки вина и произносит:

– Ладно. Ситуация оценена, я готова переходить к плану.

Санти потирает виски.

– Вот как я это вижу. У нас есть связь с кораблем. Предлагаю ее использовать.

– Ты про Перегрина?

– От него толку как от козла молока, – фыркает Тора. – Я уже дважды просила его разбудить нас.

– Одним способом.

– Предлагаешь сказать «пожалуйста»? – закатывает глаза Тора.

– Я не об этом. – Санти наклоняется через стол.

С ним что-то не так. Ему кажется, что Тора куда-то уплывает.

– На его речь повлияла ошибка, согласна? Может, если мы правильно попросим, то сможем обойти этот глюк? – предполагает Санти.

– То есть ты предлагаешь выбраться с помощью болтовни?

– Бог свидетель, мы достаточно тренировались.

Лицо Торы расплывается, но Санти уверен, что она злится.

– Позволь мне предположить, – добавляет он устало, – у тебя другой подход?

Голос Торы звучит как из тумана:

– Я хочу вернуться в «Одиссей». Посмотреть видео, исследовать каждый сантиметр той модели корабля. Мы там сможем что-то… Санти?

Он пытается потереть глаза, но рука не слушается. Он пытается встать, но ноги подкашиваются, и он падает.

– Санти! – отчаянно зовет Тора из темноты.

Спина ударяется о брусчатку.

– Тора…

«Ты снова разрушила мир?» Она зовет на помощь, а он парит – и нет ни брусчатки на земле, ни трубок вокруг его реального тела – никаких препятствий на пути к звездам.

* * *

Санти просыпается на больничной койке. Тора сидит на стуле у окна, грызет ногти.

– У тебя снова рак, – сообщает она, когда он открывает глаза. – На этот раз рак мозга, неоперабельный. Врачи дают тебе меньше месяца.

Месяц в симуляции равен нескольким часам в настоящем времени. Санти представляет себя в реальном теле – истощенного, невесомого – и ощущает приступ клаустрофобии. Он трет глаза:

– Спасибо, что так чутко преподнесла новость.

– Не переживай. – Тора трясет пузырьком с лекарствами. – Не забывай, что я профессионал в срыве планов судьбы. Я отправлюсь за тобой, и мы попробуем в следующий раз.

Санти садится, пытаясь совладать с туманом в голове. Возникает ужас осознания.

– Нет.

Тора скрещивает руки на груди.

– Если ты хочешь отговорить меня от самоубийства…

– Не в этом дело. – Он хватается за тонкую простыню потными руками. – У нас осталось всего восемь лет. Если умрем сейчас, да, мы вернемся, но нет гарантии, что вместе. Иногда мы прибываем в город с разницей в десять, двадцать лет.

Тору озаряет.

– Наверное, для каждого запрограммирована передышка между симуляциями. Но если часы запускаются, как только возвращается один из нас…

– Когда мы вернемся оба, то можем уже быть мертвы.

Страх, который испытал Санти, когда увидел пустые экраны в музее, несравним с ужасом, сковавшим его тело сейчас. Он может умереть между симуляциями, и тогда – конец. От всех их стремлений, от всего, чему они научили друг друга, останется лишь два трупа в ящике, отрезанные от мечты, которую они никогда не увидят.

– Твою мать! – Тора встает и начинает ходить по палате. – Твою мать! Поверить не могу. Это что – они стараются, чтобы мы не скучали? – Она бьет кулаком в стену.

– Тора! – Ему необходимо остановить ее, умерить ее гнев и дать волю своему.

Она не понимает.

– Ну конечно. Сейчас ты мне расскажешь о смысле, – с горечью произносит она. – Давай, начинай.

– Не могу! – кричит Санти.

Тора смотрит на него и не узнает. Он ждет, что она возразит, потребует от него доводов. Давным-давно другая Тора, может, и сделала бы это. Но эта кивает и затем уходит, тихо прикрыв за собой дверь.

Санти смотрит на больничный потолок, на бессмысленные трещины в серой плитке. Все свои долгие жизни он старался найти смысл. То, что он увидел в затемненном зале музея, кажется Санти абсолютным доказательством того, что смысл есть, как и цель их существования – цель, которой он грезил еще прежде, чем стал вспоминать. И то, что цель ставится под удар такой нелепицей, как случайно запрограммированная смерть, сотрясает самые основы его мироздания.

Торы здесь нет – не нужно притворяться сильным ради нее. Санти гневно плачет и наконец, измотанный и злой, проваливается в сон.

Просыпаясь, он видит, что кровать отгорожена занавеской. Голова как в тумане, во всем теле слабость, он словно здесь и где-то еще одновременно. Это симптомы его воображаемой болезни или настоящего голода? Хотя не важно. В голове крутится только один вопрос, и только один человек может ответить на него.

– Перегрин, – зовет Санти.

Дверь открывается. Мужчина в синем плаще ныряет за занавеску и встает у изножья кровати. Санти помнит свои ощущения, когда сделал это впервые: когда произнес имя и ответ тотчас предстал перед ним. Там, в доме воспоминаний, он подумал, что Перегрин – проводник Бога, рупор вселенной. Но он оказался еще одним пустым откровением, коробкой из-под головоломки, внутри которой ничего нет. Санти смотрит на Перегрина, на его прямые волосы, растерянное лицо. На веснушки. Кто додумался приделать веснушки к антропоморфной конструкции?

– Перегрин, – спрашивает Санти, – почему мы должны умереть?

Перегрин хмурится:

– Я… я не знаю… – Он замолкает.

Санти вдыхает. Сколько бы на это ни ушло времени, надо все выяснить.

– Это симуляция, – говорит он. – Кто бы ее ни разработал, можно было бы запрограммировать время иначе. Позволить нам прожить одну долгую жизнь. Почему нет?

Перегрин наклоняет голову:

– Переходная фаза.

«Это никакая не переходная фаза». Ответ Торы приходит в голову Санти словно собственная мысль. Он закрывает глаза, чтобы успокоиться. Прежде это легко у него выходило, но сейчас ничего не получается.

– Как постоянные смерти связаны с переходной фазой? – сердито спрашивает Санти.

Боль на лице Перегрина сменяется безмятежностью.

– Часть… часть плана.

– Тьфу ты! – Санти почесывает подбородок. – Тора права. Это правда бесит.

Перегрин смотрит на него с нескрываемым любопытством.

– Почему? – спрашивает Санти хриплым от всего пережитого голосом. – Допустим, тебе приходится нас убивать, но почему ты не убиваешь нас одновременно? Почему мы всякий раз возвращаемся одинаковые, но другие, снова и снова? Что это за план?

Перегрин открывает рот, затем закрывает. Пытается опять:

– Мало. Два человека. Нужен… каждый. Каждый ты, каждый он. Это было… – Он хмурится. – Простите. Что-то…

– Случилось. Мы знаем.

Тора отодвигает занавеску. Интересно, долго она здесь стояла? Она смотрит на Санти, ее выражение лица разбивает ему сердце.

– Тебя выписывают, – объявляет она, – мы идем домой.

* * *

Тора забирает его в их квартиру в Бельгийском квартале. Она помогает ему сесть на диван, Санти смотрит мимо нее на капли дождя, падающие на серое окно. Его гнев стих, осталось только тихое отчаяние.

– Как ты это делаешь? – спрашивает Санти.

Тора смотрит на него с невыносимой жалостью:

– Что именно?

– Живешь. – Голос ему изменяет. – Не зная, есть ли смысл.

Тора садится рядом с ним.

– Назло? – улыбается Тора. – Наверное, я создаю свои смыслы. Из жизни, мира, людей, которых люблю. – Тора убирает волосы с его лба. – Тебе, наверное, этого мало. Тебе нужен Смысл с большой буквы. Послание в звездах, написанное Богом, где сказано, что тебе делать.

У Санти на глазах выступают слезы. Он не может на нее смотреть.

– Ты не веришь, что он существует.

Интересно, сколько всего Тора сейчас не говорит вслух?

– Не знаю, – после паузы отвечает она. – Но если и есть смысл, мне абсолютно все равно. Может, это единственный способ выжить в происходящем. Спокойно относиться к тому, что не знаешь смысла.

Тора пытается нащупать ключи в кармане.

– Ты куда?

– Хочу выяснить, как нас разбудить.

– Я с тобой. – Санти пытается подняться.

– Санти, ты и пяти минут не можешь простоять, не упав в обморок. Прости, но ты сейчас не самый полезный человек на свете. – Она медлит на пороге. – Я вернусь.

Воспоминание, полусон: Тора в той жизни, где помогла вырастить Санти, высвобождается из его детских цепких рук. «Я всегда возвращаюсь», – сказала она тогда. На этот раз обещание не такое твердое.

Санти лежит на диване, Фелисетт мяукает рядом, он медленно угасает. Тора возвращается и снова уходит, но Санти кажется, что она больше бывает дома – сидит с ним, помогает ему дойти до ванной комнаты, кормит чудесной едой, которую достала из пустоты. Он видит, как она приносит добычу из идентичных булочек, яблок, банок консервированного супа, и удивляется ей – настоящий эксперт по выживанию в самых странных условиях. Тора всегда была сильнее его. Даже в той жизни, когда ей было семь лет, а он был ее учителем, полным ложных представлений и сомнений, – наверное, особенно тогда.

Внезапно Санти сердится:

– Зачем ты тратишь на меня время?

Тора, занятая банкой супа, смотрит на него через плечо.

– Потому что на моем месте ты бы не оставил меня умирать одну.

Так и есть, но Санти это не трогает.

– Это несправедливо. – Он пытается сесть. – Так не должно быть.

– Ты совершенно прав, – спокойно откликается Тора.

Он откидывается назад, молча кипя от злости. Она приносит ему суп, он подозрительно его нюхает:

– Что это за суп?

– Чудесный суп. С чего такой вопрос? Он странно пахнет? – Тора забирает чашку. – Может, тебе лучше не есть?

– Почему? Подхвачу какую-нибудь неизлечимую болезнь?

Тора пристально смотрит на него:

– Хватит меня копировать. Тебе не идет.

– Я не специально. – Он отхлебывает из чашки. – Мы уже много чего переняли друг у друга.

Тора хмурится. А потом смеется.

– Что такое? – спрашивает он.

Грустный смех.

– Хотела сказать, что это чушь собачья, но посмотри на меня. Терпеливо кормлю тебя супом, пока ты ругаешься на несправедливость вселенной. – Тора отводит взгляд и вытягивает кулак, чтобы Фелисетт могла потереться. – Я так долго определяла себя как противоположность тебе. Сначала бессознательно, но потом… Потом я испугалась. Того, как много переняла у тебя.

Санти смотрит на нее и вспоминает письмо, которое однажды написал. «Я не понимаю, сколько во мне моего и сколько твоего». Эта мысль его практически успокаивает. Когда он умрет, часть его останется и будет существовать столько, сколько будет жить Тора.

– Не следуй за мной, – говорит он внезапно.

– Что?

– Останься. – Санти берет ее за руку. – Используй время, которое у тебя есть. Не рискуй им просто ради того, чтобы у меня появился шанс вернуться.

– И тогда ты наконец увидишь смысл? Пожертвовать тобой, чтобы я смогла выбраться? – Она качает головой. – Тебе правда стоило стать мучеником. Тебе бы понравилось, если бы тебя бросили на съедение львам. – Она забирает у него чашку. – Спасибо за предложение, но я его отклоняю, если ты, конечно, не возражаешь. Обычно все не очень хорошо заканчивается, когда мы перестаем друг с другом разговаривать.

Санти отстраняется от Торы:

– Не понимаю, о чем ты.

– Имею в виду тот мир, где я решила бросить твою кошку и жену в пустоту, а ты решил заколоть меня, – улыбается Тора. – Да и вдруг я выберусь, но все равно не смогу разбудить тебя? – Она хмурится. – Так что или оба, или никто, договорились?

Санти не согласен, но слишком устал для споров. Он откидывается на диване, закрывает глаза.

Когда Санти просыпается, он видит Тору.

– Как себя чувствуешь? – интересуется она.

– Я не знаю, – отвечает он честно. – Почему я жив? Почему ты здесь?

Она слегка ударяет его по руке:

– Я задала не философский вопрос. Можешь ответить серьезно?

Санти чувствует, что отдаляется от мира. Тора, сидящая перед ним, все больше похожа на мираж.

– Если честно, то все серьезно. – Он сглатывает. – Мне кажется, недолго осталось.

– Хорошо, – хрипит она, кивая.

Он понимает. Они много раз теряли друг друга, но сейчас все иначе – они не знают, смогут ли вернуться.

Да и не важно, решает Санти. Он предпочитает надеяться. Но его надежда хрупка, в отличие от глубокой веры прежнего, убежденного Санти, – и тем ценнее.

– Как думаешь, настоящие мы дружим? – спрашивает он.

– Наверняка ненавидим друг друга. – Тора смотрит на него нежно. – Как только проснусь, сразу все вспомню. И выкину тебя из шлюза.

– Ты, может, удивишься, – смеется он, – но я не согласен.

– Ну, – вздыхает Тора, – тебе не впервой.

– С нетерпением продолжу этот спор в нашей следующей жизни.

Санти хочет открыть глаза и как можно дольше смотреть на нее, но он сильно устал, он готов умереть. Он продолжает лежать с закрытыми глазами. В темноте парят светящиеся точки, недостижимо далекие. В этом, вероятно, кроется некая структура, которую он так и не постигнет, по крайней мере, пока жив. Но Санти предпочитает верить, что структура существует, независимо от того, различает он ее или нет.

– Ох, – вздыхает он, на него накатывает спокойствие. – Тора, как жаль, ты этого не видишь.

Ее тихий голос становится еще тише:

– В чем дело? Что ты видишь?

– Звезды, – через боль улыбается он.