Тора сбегает.

Она натягивает капюшон, прислоняется к автобусному окну, и оно запотевает от ее дыхания. Она уже несколько раз была семнадцатилетней, поэтому знает, что путешествие в одиночку привлекает внимание. Тора видит окраины города, мелькающие за стеклом; серые и пустые, как сон.

Она выходит на конечной, в промышленной зоне, с картой в руках. Все выглядит как-то не по-настоящему и настораживает. Тора идет на север, оставляя заходящее солнце слева от себя. Город не может тянуться вечно. Он должен где-то закончиться, у всякого начала есть конец. Тора не забыла, как они пересекли невидимую полосу в воздухе, прилетев сюда с родителями два месяца назад.

На этот раз Тора вспомнила быстро. Она впервые отправилась на прогулку по Старому городу, и вдруг за спиной зашагал страх, а тень легла не в ту сторону. Когда гулко зазвонили соборные колокола, отдаваясь в костях, Тора остановилась там, где была, под руинами башни с часами.

– Нет, – сказала она тихо, – только не это.

Санти хотел выяснить, почему они вспоминали только здесь. Для Торы в этом нет никакой тайны. В городе столько слоев их совместных жизней, что не вспомнить невозможно.

Она смотрит на стрелки часов, застывшие на полуночи. Тора слышит эхо собственных слов, сказанных Санти в последний раз: «Может, если уедем, то все забудем?»

Сначала она попыталась уехать на поезде. Тора даже не думала о том, куда именно. Она просто села в первый попавшийся поезд и стала ждать, пока он тронется. Смотрела в окно и размышляла, чем все закончится. Может, она сразу все забудет и проснется в каком-нибудь великолепном месте, не понимая, как там оказалась? Или все случится постепенно: наступит что-то вроде благословенной деменции, которая будет откусывать фрагмент за фрагментом от других жизней, пока воспоминания о Санти не исчезнут? Торе стало больно от этой мысли, но она не дрогнула. От воспоминаний они с Санти несчастны. Лучше начать заново, даже если это значит, что они вовсе не встретятся.

Поезд пробудился к жизни. Тора вскинула голову. Наконец начался ее побег.

Но тут гул замолк, огни погасли. Чей-то голос из динамиков сообщил о неисправности. Пассажиры, ворча, выходили из вагонов, а Тора сидела как приклеенная, злясь и едва сдерживая смех.

После того случая она пробовала снова и снова. Иногда поезд даже пересекал реку, но потом ломался. Один раз остановился на мосту Гогенцоллернов: взорвался предохранитель. Тора смотрела на висячие замки на перилах – сорока тысячам отношений суждено ржаветь. Когда поезд дал обратный ход, ей показалось, что время отматывается назад, унося ее к стартовой точке.

Сойдя с поезда, Тора решила, что теперь будет полагаться только на себя. Она не сломается. Она будет идти, пока не кончится дорога, и после этого тоже не остановится.

Тора перелезает через живую изгородь и шагает по заросшему лугу. Сейчас она уже за пределами города, в бесконечном сне из полей и ограждений. Задевая колючую проволоку, она ранит большой палец, слизывает кровь и продолжает идти.

Неизменно на север. Закатывающееся за горизонт солнце отбрасывает ее тень на поля. Темнеет, появляются звезды, но Тора не смотрит наверх. Иногда она оглядывается, но город нисколько не отдаляется, хотя она перелезла множество ограждений, протиснулась сквозь множество веток и кустов. Тора представляет, как громадный Кёльн отрывается от фундамента и медленно следует за ней на бетонных ногах. Она идет быстрее, почти бежит. Спрыгивает с очередного забора и замечает темное пятно на проволоке. Это ее кровь.

Она останавливается, смеется от отчаяния. То же самое поле. Она все время шла через одно поле.

– Это нелепо, черт побери! – кричит она. – Почему я здесь застряла? Что я сделала?

Ей никто не отвечает. Но даже так вопрос становится откровением. Это наказание, придуманное специально для нее. Что может быть хуже мира, где ты застрял в одном месте?

Она ложится на холодную землю. Здесь, вдали от городских огней, звезды выглядят так, словно внутри купола распылили серебристую краску. Можно остаться и умереть от жажды или простуды. Так она еще не умирала. Она подозревает, что будет больно. Или можно попытаться еще раз. Тора встает и звонит матери.

* * *

Сидя в машине, Тора смотрит сквозь окно, сквозь мир, узнавая симулякр, каким он был всегда. Она вспоминает непонятные для нее дыры из других жизней: окно в детстве, выходившее на что-то невозможное, зеркало за барной стойкой в «Кентавре», в котором видна площадь сверху. Вероятно, где-то на окраине города есть одна из этих дыр и Торе удастся убежать через нее.

– Тора, ты меня слушаешь? – спрашивает мать с нисходящей интонацией, присущей исландскому языку.

Тора моргает:

– Да.

– Тогда ответь. Куда ты направлялась?

– Никуда, – говорит Тора, наблюдая за проносящимся мимо городом. – Совсем никуда.

Мать Торы так сильно сжимает руль, что пальцы белеют. Тора научилась справляться со злостью матери и презрением отца. Но сейчас ей не хочется. Почему именно она должна всегда меняться, а они остаются такими же? Почему именно она проклята все вспоминать?

– Ты иногда такой подросток, – тихо досадует мать.

Тора пристально смотрит на нее. Она хочет сказать, что она другая, что она не стареет, что она бессмертная. Но ее мать ни о чем не подозревает. Она, как всегда, слышит лишь свою мрачную дочь, которую встречает из жизни в жизнь. Тора вспоминает то непростое воплощение, когда сама была матерью Эстелы, и сейчас нехотя сочувствует собственной матери. Значит, вот так теперь будет? Придется ощущать все возрасты одновременно, то и дело проваливаясь из настоящего в отражения?

– Прости, – говорит она. – Больше не буду.

Но конечно, Тора не отступается, просто с тех пор действует осторожно, чтобы родители ничего не узнали. На выходных она составляет карту границ города, добирается до его окраин, где реальность размывается. Тора натыкается на бескрайние леса, шагает по одной и той же дороге много раз, бредет вброд по реке – глубина сменяется мелью, и она снова оказывается там, откуда начала. Тора как одержимая ищет дыру, которая позволит ей выбраться из лжи. Но ее тюремщики очень старательно выстроили клетку. Если между решетками клетки и есть зазоры, то они недостаточно велики, чтобы позволить Торе сбежать.

Торе девятнадцать лет, она идет через заросшее поле, садящееся солнце отбрасывает ее тень на восток. Круг замыкается. Она исследовала каждый сантиметр границ города и не нашла выхода.

Что-то надламывается внутри. Она откидывает голову и кричит, ухватившись за колючую проволоку, пока руки не начинают кровоточить:

– Выпустите меня отсюда! Вашу мать, выпустите меня!

Ветер уносит ее голос. Здесь ее никто не слышит. Пока что.

В голове Торы всплывает образ Санти, неуклюже сидящего у ее койки. Ему было около тридцати пяти. Она считает, сколько он мог прожить до смерти – дни, месяцы или десятилетия, а затем – сколько он мог прожить после ее рождения. Возможно, он уже в городе. Или ей придется ждать еще лет тридцать.

Она обматывает кровоточащие руки отцовским шарфом и садится на автобус до университета. В общежитии перевязывает раны, вглядываясь в зеркальную темноту тюрьмы, где она ждет прибытия своего сокамерника. Сделав перевязку, Тора садится на велосипед и едет в Старый город. Она ставит велосипед недалеко от башни с часами и думает – может, Санти, которого она встретила в больнице, все еще жив, но как раз за той чертой, куда могут дотянуться ее пальцы. Тора вспоминает, как он выглядел в их последнюю встречу – неряшливый, усталый, со следами лишений на лице. Она добавляет девятнадцать лет к его возрасту, представляет, что он сейчас здесь, рядом с ней, смотрит наверх, где стрелки часов сомкнулись, как в молитве.

Тора достает аэрозоль из рюкзака и пишет «НЕЧЕГО ТЕРЯТЬ» большими буквами, чтобы их было видно с площади, издалека, между мирами. Когда Санти прочитает, он поймет, что она наконец-то готова искать выход вместе с ним.

* * *

Проходит достаточно времени, и Тора, убедившись, что его еще нет в городе, заново учит испанский, чтобы обзванивать родильные отделения города, где Санти обычно появляется на свет. Тора уверена, что среди местных стала посмешищем – иностранка, которая бесконечно расспрашивает о несуществующем ребенке. Испания – не единственный вариант. В некоторых жизнях родители Санти переезжают в Кёльн до его рождения. Каждую неделю Тора просматривает местные газеты, а именно колонку с информацией о родившихся малышах, изучает их с дотошностью человека, пережившего ураган и штудирующего списки без вести пропавших. Спустя пару лет она оставляет надежду найти упоминание о Санти в газетах. У нее появляется новая забава, которую друзья считают странной, – за чашкой кофе она листает газету «Штадт-Анцайгер» и зачитывает самые нелепые имена.

Тора уже выучилась на врача, дальше выбирает специализацию хирурга. Она собиралась сделать это еще до того, как все вспомнила, а после уже не хотела отказываться от плана. Тора листает газету и чувствует себя лет на пятьсот, пока Лили плачется о парне, по которому страдала все остальные жизни.

Лили заглядывает подруге через плечо.

– Деннис, – говорит она. – Только представь. Крошка Деннис.

Тора смотрит на нее:

– Как ты думаешь, откуда берутся все взрослые Деннисы?

– С фабрики, – отвечает Лили, но Тора едва ее слушает.

Вот оно, небольшое объявление наверху страницы: «Сантьяго Лопес Ромеро». В ушах звенит. Он здесь. Он жив.

– Тора?

Лили водит рукой перед ее лицом. Она смотрит туда, куда направлен взгляд Торы.

– О! Испанец, горячее имя, – замечает она, потом хмурится. – Так вообще можно говорить о детях?

– Да, – отвечает Тора и переворачивает страницу, обдумывая, как с ним встретиться.

* * *

Сначала она идет в больницу и узнает, что Санти с мамой уже выписались. Теперь Торе нужно выяснить, где они живут. В тех жизнях, где его семья в Кёльне, мама Санти обычно работает в магазине в центре города. Изо дня в день в обеденный перерыв Тора ищет ее среди продавщиц. Спустя два месяца Тора заходит в минимаркет рядом с церковью, в которой они с Санти однажды поженились. Она видит его мать за прилавком.

Тору парализует страх. Наконец она притворяется, что ее интересуют журналы. Мария Ромеро – ее свекровь, мать ее лучшего друга, голос на том конце подслушанного телефонного разговора. Тора мало что о ней знает, но этого должно хватить. Она выбирает журнал по вязанию крючком и несет на кассу.

– Я только учусь вязать, – заявляет она.

Мария бормочет что-то неопределенное.

Тора ищет мелочь.

– Не знаю, поможет ли мне этот журнал, но…

Мария берет деньги и улыбается.

– Удачи! – дружелюбно желает она.

Тора уходит, потерпев поражение, но сдаваться не собирается. Она вспоминает, что Мария медленно открывается людям, особенно за границей. Единственный способ добиться успеха – терпение.

Тора каждую неделю покупает журнал. Иногда просто дружески улыбается Марии. Иногда что-то говорит о вязании, которое не терпится начать, или жалуется на технику, которую не смогла освоить. Спустя шесть недель Мария с ней заговаривает:

– Мы с подругами собираемся у меня дома по понедельникам, вяжем. Я вас приглашаю.

Тора словно решила чертовски сложную задачку. Она пытается скрыть ухмылку и искренне улыбнуться:

– Вот здорово! Спасибо!

Мария выводит адрес на клочке бумаги.

– До встречи в понедельник.

Тора выбегает из магазина.

– Это было несложно, – поздравляет она себя, но затем осознает, что у нее всего два дня, чтобы научиться вязанию.

Все выходные она не выходит из дома, ворчит и путается в нитках. Она ненавидит вязание с тех самых пор, как Санти, будучи ее многострадальным отцом, пытался научить дочь этому делу, и спустя несколько жизней ненависть никуда не делась. Но к понедельнику Тора уже знает основы достаточно, чтобы сойти за восторженного любителя. Не поднимая головы, она подходит к третьей из нескольких одинаковых высоток. В руках корзина с вязаньем. Тора стучит в дверь Марии и пятится, борясь с желанием убежать. Санти – ребенок. И что она будет делать? Продолжит оттуда, где они закончили?

Мария открывает дверь. За ногу женщины цепляется маленькая фигурка.

– Тора, если я не ошибаюсь. Добро пожаловать. Это моя дочь Аурелия.

– Рада познакомиться.

Тора смотрит на темноглазую малышку. Аурелия, которая в девять лет погибла в автокатастрофе. Аурелия, которая переехала в Кёльн, чтобы помочь вырастить Эстелу после смерти Санти.

Аурелия бросает на гостью недоверчивый взгляд и убегает.

Мария смеется:

– Не обращайте внимания, у нее плохое настроение. Проходите.

Хозяйка проводит Тору через прихожую, устланную ковром и усыпанную детскими игрушками, на кухню, где четыре женщины болтают за кофе.

Тора не рассчитывала сейчас же увидеть Санти, но и не ожидала провести час за вязанием. Все это время она неумело вертит крючок в руках, не участвует в общей беседе, но прислушивается – может, раздастся плач ребенка. Тишина. Ну конечно, Санти даже в три месяца само спокойствие. Тора представляет, как он безмятежно созерцает вселенную, лежа в колыбели, и так злится на него, что в конце концов прокалывает себе палец.

Гости начинают расходиться. Тора уверена – Мария хочет, чтобы она тоже ушла.

– Хотите еще кофе? – с намеком предлагает хозяйка.

Тора уже выпила три чашки, и у нее трясутся руки.

– Нет, благодарю. – Она откладывает вязанье, и, преодолевая тошноту, спрашивает: – А у вас есть еще дети?

Мария смотрит на нее удивленно:

– С чего такой вопрос?

– Мне показалось, что я слышала малыша, – неубедительно улыбается Тора. – Обожаю детей.

Тора сама себе не верит и ждет, что Мария ее выставит. Но та неожиданно смеется:

– Простите, по вам не скажешь, что вы любите детей. – Мария встает. – Пойдемте, познакомлю с младшим.

В темной комнате они подходят к кроватке возле занавешенного окна. Торе хочется смеяться от абсурда ситуации. Мария берет на руки крошечный спеленутый комочек.

– Это Санти, – говорит она. – Хотите подержать?

Тора сдерживает порыв убежать с воплями и протягивает руки к ребенку.

Она и раньше держала малышей: Эстелу, Оскара, Андромеду. Но сейчас все иначе. Когда Тора чувствует тепло его тела, ее охватывает всепоглощающая паника: только она сейчас может не дать Санти упасть.

В дверь кто-то звонит.

– Простите, мне нужно открыть, вы не против?.. – просит Мария.

– Нет, конечно, – отвечает Тора, хотя разум кричит: «Нет, не уходите!»

Мария торопится в коридор, оставляя Тору с ребенком.

Он смотрит на нее большими карими глазами. На мгновение это Санти, которого она знает, запертый в беспомощной оболочке, как муха в янтаре. А потом снова младенец – сопит и извивается в ее руках. Тора держит его крепче, пресекая побег.

– Ну, ну… – шепчет она. – Я только нашла тебя. Ты от меня так просто не отделаешься.

Она мурлычет мелодию, которую то ли сама узнала от него, то ли он узнал от нее. Когда Мария возвращается, Санти улыбается.

– Вы ему нравитесь! – восклицает она. – Невероятно! Он не каждому позволяет себя держать.

Тора смотрит малышу в лицо, позволяет ему ухватиться за палец крошечной сильной рукой.

– Я польщена.

* * *

С Марией легко подружиться. Теперь Тора не просто ходит в кружок вязания, но и заглядывает на кофе, предлагает посидеть с детьми раз в неделю. В этом мире отец Санти умер от сердечного приступа, и Мария еле держится на плаву. Тора пытается убедить себя, что она прекрасный человек, потому что помогает Марии, хотя и отдает себе отчет в том, что ею руководит чистый эгоизм. Тора не сомневается, что Санти ее простит, когда повзрослеет. Но сейчас он даже имя свое назвать не способен. Тора наблюдает, как он ползет по полу за мячом, который едва может ухватить, и чувствует такую беспомощность, как будто ребенок пытается удержаться за нее саму.

Она помнит из других жизней, какое это потрясение – знать кого-то ребенком, а потом встретить взрослым, видеть, что стихийное начало упорядочилось в личность. Сейчас, впервые в жизни, Тора наблюдает обратное. Она знала много версий Санти: он был ее измученным, но старательным отцом; ее пытливым студентом с философским складом ума; ее рассеянным напарником-полицейским. А сейчас есть только этот сгусток загадочных ощущений, который периодически нужно спасать от саморазрушения. Внутри его – ростки всех тех Санти, которые могли существовать. Или не совсем всех: траектория этой жизни, переезд его родителей в Кёльн, смерть отца – все это развело его с теми, другими личностями, которыми он мог стать. Неохотно Тора добавляет в список и себя. Как на него может повлиять время, проведенное вместе с ней – с человеком, который точно знает, каким он должен стать? Может ли ее реакция на самые простые действия – скажем, он прижимает звездочку к ее ладони – кардинально повлиять на него? С десяток раз Тора решает отстраниться и вернуться к Санти, когда он повзрослеет. Но Мария рассчитывает на нее, даже Аурелия смягчилась: девочка любит посидеть с Торой, заплести ей волосы и рассказать о своих плюшевых игрушках и их приключениях. И хотя Санти еще не Санти и едва может произнести ее имя, Тора не в силах добровольно разжать руки и отпустить единственную зацепку, отделяющую ее от бесконечного падения.

И ей кажется, что это обоюдное чувство. Каждый раз, когда она уходит на работу, Санти хватается за нее и горько хнычет.

Мария выручает ее.

– Тора уходит, чтобы помогать людям, mi hijo[10], – говорит она, отцепляя его. – Прости.

– Фора! – требует Санти.

В глазах малыша неестественный ужас, как в тот раз, когда Санти сидел рядом с ней в больнице или когда держал ее изувеченное тело в канаве.

– Я вернусь, – обещает она с долей сарказма, который ему пока не понять. – Я всегда возвращаюсь.

* * *

Она учит Санти писать ее имя. Сейчас ему пять лет, это неугомонный любознательный мальчик. Заставить его сидеть спокойно и фокусироваться – непростая задача. Но Санти старается ради Торы. Она показывает ему букву «торн». Он старательно копирует.

– Ее нет в других словах, – объясняет Тора. – Это специальная буква, которая есть только в моем имени.

– Знаю, – отвечает он раздраженно. – Я помню.

Тора замирает. Мария находится тут же в комнате, расчесывает волосы Аурелии.

– Ты помнишь? – спрашивает Тора.

– Да. – Он пишет буквы «торн», как высекает. – Ты мне показала, когда мы были на верху башни.

Тора смотрит на Марию, но та смеется:

– Санти, ну какой же ты выдумщик!

– Я не выдумываю, – хмурясь, настаивает он.

– Ты прав, – говорит Тора и смотрит Санти в глаза. – Это правда было.

С тех пор Санти смотрит на нее по-новому. Тора заново переживает одиночество вспоминающего, когда единственный, кто мог бы тебя понять, в другом мире. Как бы она ни влияла на Санти, он, по крайней мере, вырастет рядом с человеком, который подтвердит, что он не сумасшедший.

Она старается воспитывать Санти, не повторяя его промахов, когда он был ее отцом. В ситуациях, когда Санти проявлял строгость, Тора мягкая; когда он отстранялся, давая ей возможность самой найти ответы, Тора честно говорит ему, что думает, и позволяет решить, согласен он или нет. С каждым разом он вспоминает все больше и больше, но Тора жаждет поторопить события и делится истинами, к которым он не готов. Санти всего восемь, когда он заявляет, что однажды отправится в Австралию, на что Тора сердито отвечает:

– Нет, не поедешь, мы никуда не можем поехать. Так устроено для нас с тобой.

Санти смотрит на нее, губы дрожат.

– Почему?

Она знает, что надо его успокоить, сказать, что она пошутила. Но Тора вне себя от ярости, и на миг вся эта ярость направлена на Санти. «Вырастай! – хочется ей крикнуть. – Вырастай и помоги мне найти выход».

– Очень хороший вопрос, Санти, – говорит она. – Знаешь, что я думаю? Мне кажется, что нас наказывают.

– Что мы сделали? – хмурится он.

– Кто знает? – весело произносит Тора. – Но вероятно, что-то очень плохое.

У Санти испуганные глаза.

– Я не плохой, ты все врешь.

Он убегает к себе в комнату и не разговаривает с ней остаток дня.

Когда Мария приходит домой, она в недоумении.

– Что ты ему сказала?

«Что его мечты – прах и тлен». Тора беспомощно пожимает плечами:

– Он чувствительный, ты же знаешь.

После этого инцидента Санти становится тише. Торе стыдно, но не жаль. Лучше ему узнать всю правду об их положении, пока он не вырос. И вот он вырастает. Торе казалось, что из-за ее нетерпения все будет тянуться вечность, но вот ему уже двенадцать, пятнадцать, а вот он студент первого курса. И это Санти – такой знакомый и незнакомый одновременно, он расцветает, а она, наоборот, увядает.

Смерть матери становится потрясением, он бежит за утешением не к Аурелии, а к Торе. В три часа ночи, пьяный, в слезах, он появляется на пороге ее дома. Тора впускает его и держит в объятиях, пока он не успокаивается.

– Ты снова с ней встретишься, – уверяет она Санти.

Он сидит на полу, уткнувшись лицом в ее рубашку. Тора гладит его по спине. Она чувствует себя одновременно матерью, сестрой и возлюбленной, и это должно сбивать с толку. Но после всех прожитых жизней ее ничего не смущает.

– Она вернется в следующий раз, точно такая же.

– Мне все еще больно ее терять, – бормочет Санти, утыкаясь в ее мокрую от слез рубашку.

Тора не может отделаться от навязчивой мысли: Марии не стало, Санти вырос, значит больше нет никаких препятствий к тому, чтобы они искали выход.

– Так и должно быть, если это наказание, – бормочет она.

Санти отстраняется от нее. Он хмурится, трет тату, которое сделал на восемнадцатилетие, – звезды, что исчезли с неба и ее запястья вот уже много жизней назад.

– Давай куда-нибудь сходим. Нам нужно поговорить.

Тора моргает:

– О чем?

– Обо всем. – Санти смотрит на нее, горько улыбаясь. – Теперь нам уже ничего не помешает.

Тора дрожит от эха собственной мысли.

– Давай.

В этот раз она живет в районе Агнесфиртель – тщетная попытка увидеть Кёльн по-новому. Улицы до жути знакомые, и бродить по ним – все равно что затягивать петлю на шее. Санти идет впереди, в сторону собора и Старого города.

– Наверное, хорошо, что нам больше не нужно разговаривать шифром.

– Шифром?! – Тора смеется. – Как когда ты кричал на меня: «В этот раз ты мне не сестра!»?

– Нечестно, – укоряет Санти. – Мне было шесть.

Тора чувствует, что расстроила его, но не понимает чем. Разве она не должна уже научиться понимать его? Разве не должна уметь заглядывать внутрь его, находить проблему и устранять ее?

Санти с вызовом смотрит на нее:

– Тебе все еще кажется, что нас наказывают?

– Все еще?

Тора озадачена, но наконец догадывается – она вспоминает его заплаканное лицо в восемь лет и свой стыд, который долго не проходил.

– Ох! Я думала, ты забыл.

Санти смотрит угрюмо:

– Конечно я помню. Мне было восемь, когда ты сказала: я в ловушке, потому что сделал что-то плохое. Такое не забывается.

Тора отводит взгляд:

– Прости, что ранила тебя правдой.

Он направляет на нее весь свой подростковый гнев, перед ней Санти, которого она не узнает.

– Откуда тебе знать, что это правда?

Тора разводит руками:

– А что же это тогда? Возьми двух людей, которые хотят все увидеть и везде побывать, и запри их в одном городе до конца их бесконечных жизней. Мне кажется, все логично.

– Так за что нас наказывают? – спрашивает Санти. – Что мы сделали?

– Я уже говорила, что не знаю. Может, мы кого-нибудь убили, – отвечает она полушутя.

– Мы не убийцы, – качает головой Санти.

– Говори за себя. – Тора достает сигарету – совпадение или судьба, что она всегда курит в мирах, где посвятила себя медицине? – и зажигает ее. – Мой настрой убить кого-нибудь крепнет с каждым прожитым днем в этом месте.

– Если ты считаешь, что это наказание, – спорит Санти, – то должна думать и о том, кто нас наказывает. То есть ты полагаешь, что все это намеренно. Спланировано.

Тора фыркает:

– Ну да. Я выяснила, что мы окружены стеной, за которую не выбраться, и да, мои взгляды изменились. – Не давая Санти вставить слово, она продолжает: – Вряд ли нужно искать руку Бога, если ты об этом. Такая злокозненная муть очень напоминает дело рук человеческих.

– Что бы это ни было, – замечает Санти, когда они проходят средневековые Айгельштайнские ворота, – если нас наказывают, значит должна существовать и вероятность искупления. Наши каратели должны были придумать выход.

– Говорю же тебе, я сотни раз пыталась выбраться отсюда…

– Я не про физический побег.

Тора смеется. Может, нынешний Санти не так уж и отличается от обычного.

– Ах да, ну как же, правильный путь, – язвит она.

Они заходят в туннель под железнодорожными путями. Голос Санти отдается странным эхо.

– Я больше не думаю в таком ключе. Если все наши действия имеют какое-то значение, то это приводит к огромному количеству путей и невозможно, чтобы только один из них был правильным.

– Рада, что тут мы согласны. – Тора следует за его тенью. – И какие тогда у тебя идеи?

– Что нам нужно сделать что-то конкретное, чтобы искупить свою вину.

– Искупить вину? – Тора догоняет его, когда они выходят из туннеля. – Как мы можем искупить вину, если даже не знаем, за что нас наказывают?

Санти вздергивает подбородок:

– Мы это поймем, когда увидим.

– Как? Каким образом?

Он сворачивает к собору, и Тора следует за ним.

– Вспомни последний раз, – продолжает она. – Если следовать твоей логике, то мы потерпели неудачу, потому что снова тут. Но что помогло бы добиться цели? Мне нужно было продать особняк и перебраться в жилище попроще? А тебе вернуть людям все, что ты у них украл? И что тогда? Вспыхнул бы яркий свет, запел хор ангелов и мы бы наконец стали свободны?

Санти смотрит на нее неуверенно, будто вот-вот расплачется. Тора забывает, что в нынешнем воплощении он очень уязвим и нуждается в ее одобрении. Причем виновата она сама.

– Я не знаю, – отвечает он. – Но в любом случае будет непросто. Невозможно искупить вину, не принося жертву. Не отказавшись от того, что тебе действительно дорого. По собственному выбору, без принуждения.

По соборной площади гуляет холодный ветер. Тора застегивает куртку и уходит вперед. Она очень злится на Санти и не сразу понимает почему. Тора разворачивается и пятится, идя против ветра.

– Значит, ты теперь думаешь, что у нас есть выбор? – набрасывается она на Санти. – А как же идея о Божьем замысле? О том, что все случается, потому что этому суждено случаться?

– Тогда я думал, что вселенная одна.

Запрокинув голову, Тора хохочет и со стороны выглядит как рехнувшаяся ведьма. Санти смотрит сердито:

– Я сказал что-то смешное?

– Смешно то, что мы поменялись местами. – Она скалится. – Давай же, спроси, что я думаю.

Санти надувает губы, словно угрюмый подросток, кем он, собственно, и является.

– Что ты думаешь?

Ветер швыряет Торе волосы в лицо. Они с Санти поднимаются по ступенькам в собор.

– Все наши выборы несущественны, – отвечает она. – Наши действия не имеют значения, ведь что бы мы ни делали, результат всегда одинаковый. Мы умираем, мы возвращаемся, мы снова умираем. Вечно.

На лице Санти гримаса отчаяния.

– Почему?

Тора выразительно пожимает плечами:

– Потому что кто-то решил, что мы такой участи заслуживаем. Ты хочешь думать, что нас это чему-то научит, что нам это где-нибудь зачтется в итоге. Но ничего подобного, все просто будет длиться и длиться…

– Тора! – кричит Санти.

Он протягивает руку. Тора без раздумий хватается, позволяя Санти притянуть ее к себе: она вспоминает его крошечные пальцы, которые цеплялись за нее, словно она была единственным существом во всем мире.

Пронзительное пение, невозможно громкое. «Хор ангелов», – думает Тора, и что-то разбивается вдребезги позади нее. Она оборачивается и видит, что на лестнице полно обломков черного сланца.

– Какого хрена?

– Черепица упала с крыши. – Санти тянет Тору вниз по ступенькам. – Наверное, от ветра ослабла. Она могла попасть в тебя.

Санти ведет ее к железнодорожным путям, Тора не смеет ослушаться.

– Ты в порядке?

Он выглядит странно, лицо осунулось, словно он видел что-то, чего не может вынести.

– Нормально. А ты? – Тора вглядывается в его черты. – Вряд ли мне стоит знать, о чем ты думаешь…

Он смотрит на собор.

– Ты чуть было не погибла, а я тебя спас. Как ты меня у башни с часами, до того… – Он вздрагивает и касается горла.

– Черт! – Тора пристально смотрит на него. – Что ты хочешь сказать? Что мне суждено умереть сейчас и что мир так и будет стараться убить меня, пока ему это не удастся?

– Может быть… – Санти замолкает на полуслове и отводит взгляд. – Может быть, это часть плана.

Тора выдохлась, ей не до смеха. Она смотрит мимо Санти на собор, который наслал на нее песнь смерти.

– И что же? В другой раз мне снова ждать твоего возвращения, только еще дольше? – Ее голос дрожит. – Да на хрен! Я не хочу проходить все это снова!

Она отталкивает его руку и продолжает идти, как тогда по полю, которое никогда не заканчивалось.

Санти догоняет ее.

– Мы ничего не можем поделать.

Тора думает ответить: «Конечно можем. Это называется „самоубийство“. Что скажешь?» Но она знает, что Санти никогда на подобное не согласится. Некоторые вещи остаются для него священными. Торе невыносима мысль умереть первой, но она не может требовать от него такого.

– Почему? – спрашивает она вместо этого. – Потому что нам суждено? Плевать. Я помешаю судьбе.

На встревоженном лице Санти появляется улыбка.

– Из всех кандидатов в подобной авантюре я бы поставил на тебя.

– Приму такой комплимент от кого угодно, но только не от тебя, – фыркает Тора.

Они выходят через узкие улочки Старого города к площади, к башне с часами. Сейчас сердце Торы бьется ровно, разум тоже почти спокоен. В тени башни она обводит буквы своего послания «НЕЧЕГО ТЕРЯТЬ». Тора делает вдох и ныряет в неровное отверстие в стене.

– Что ты делаешь?

Она оглядывается. Санти стоит, залитый светом, и кажется, что она видит его через портал в другое пространство. Интересно, какой видит ее он – смутный силуэт в темноте, уже почти исчезнувший?

– То единственное, что можно сделать в моей ситуации.

Тора знает это выражение лица Санти. Та часть ее, которая растила его, громко протестует. Она не хочет ранить его.

– Ты о чем? – спрашивает Санти.

– Я не собираюсь тут прохлаждаться, дожидаясь, пока вселенная меня убьет. – Она смотрит наверх в темноту. – Если я должна умереть, то сама выберу, как именно.

Торе становится спокойно. Словно она находится внутри пикирующего самолета и ее руки держат рычаги управления.

Она взбирается наверх. Спустя мгновение слышит позади шум – Санти. Тора оглядывается, встречается с ним взглядом.

– Не хочу, чтобы ты проходила через это одна, – говорит он.

Надо велеть ему уйти. Санти еще пьян, он может поскользнуться и упасть, и на ее совести будет еще одна его смерть. Но Тора смиряется, потому что всякая ужасная затея находит отклик в ее страдающем сердце.

Башня выше, чем она помнит. Тора делает остановку на осыпающихся ступенях, где места едва достаточно для двоих. Она переводит дух, а Санти, конечно, и не запыхался. Тора предвидит свое будущее: еще одно отвратительное детство, еще один прилив воспоминаний, еще полжизни в одиночестве в городе-дежавю. Она водит рукой по кирпичу, пока не обдирает кожу. Много жизней назад, спускаясь с башни, она увидела бесконечные отражения себя самой.

– О чем ты думаешь? – спрашивает Санти.

Тора смотрит в его обеспокоенное лицо. Да к чертям: если она не скажет ему сейчас, то не скажет и вовсе.

– Я никогда не признавалась в том, каково это – ждать. – Она смотрит на свои ботинки, свисающие над брешью в ступенях. – Двадцать пять лет, Санти. Дольше, чем ты живешь на свете. Все это время я была одна. Ждала, когда ты появишься. И ты наконец появился, – смеется она, – новорожденным. Можешь себе представить? Ты здесь, но ты – не ты, а просто комочек, который не умеет даже говорить. Потом я начинаю видеть в тебе кое-какие проблески, но этого недостаточно, и все, что я пытаюсь делать, чтобы помочь тебе стать самим собой снова, все это может… – Она прерывается, сглатывает ком в горле и наконец признается, чего испугалась, когда впервые взяла его на руки. – Я боюсь, что перестаралась. Я боюсь, что пыталась превратить тебя в кого-то другого и что у меня получилось.

Кажется, Санти не сильно переживает по этому поводу.

– Что бы ты ни делала, ты не можешь превратить меня в кого-то другого. Я – все еще я.

– Знала, что ответишь именно так.

Тора не может выразить, в чем ужас этого ответа: единственный человек, которого она не способна видеть насквозь, становится ее зеркальным отражением, созданием ее собственных рук. Она выдыхает, словно пытаясь сбросить нескончаемое напряжение нынешней жизни; всю тяжесть, которая лежит на ее плечах.

– Я ведь не шутила. Я больше так не выдержу. Я не могу быть настолько старше тебя. Я не могу ждать, пока ты вырастешь.

Откуда-то снизу доносится шорох опавших листьев.

– А помнишь, я раньше говорил, что мы ничего не можем поделать? Я тогда ошибался, разве нет? – спрашивает Санти дрожащим голосом.

Тора смотрит на него. Он опускает взгляд. Тора леденеет. Она пристально смотрит на Санти: нет, не на Санти, а на кого-то жуткого, на монстра, которого она сама создала из своих представлений. Что же она с ним сделала?

– Не глупи. Ты… ты только начинаешь жить…

– Я хочу поступить правильно, – мотает головой он. – Я хочу… хочу помочь тебе.

На мгновение Тора заглядывает внутрь Санти и понимает, что он не знает, как следует поступить. А еще он хочет, чтобы она подтолкнула его к смерти, которой он умирал прежде. Упадет еще один Санти. Еще один Санти будет стоять у подножия башни и оплакивать собственную смерть, принимая ее как Божью волю. В этой жизни он тот, кого она из него сделала. Прикажи ему Тора спуститься, он бы послушался. Но она не решится на самоубийство в одиночку.

– Ладно, – говорит она прерывающимся голосом.

Ветер со свистом носится сквозь щели в башне. Поет несуществующий город. «Сделай это». Такая мысль могла зародиться в голове другого Санти, того, который маниакально подсчитывал замки́ на мосту. Тора не слышит этих слов, но уверена в одном: если они сейчас спустятся, этот момент больше никогда не повторится.

Кровь стучит в ушах. Она столько раз умирала, но так – никогда. Но ей знаком характерный хруст и удар в момент падения, а еще она знает, что делает это по своей воле. Все внутри ее кричит, ее тело – дворец тревожных колокольчиков, приказывающих отступить. Но она никогда не следовала ничьим приказам.

Тора поворачивается к Санти, целует его в лоб. Они берутся за руки.

– Найди меня, как только вспомнишь, – говорит она. – Я оставлю тебе послание.

Санти прижимается лбом к ее лбу, она чувствует его дрожь.

– Я буду ждать тебя.

– Я буду ждать тебя.

Тора крепче сжимает его руку.

Они прыгают вместе. Во время падения Тору настигает тошнотворное сожаление. «Нет! Беру свои слова обратно». Но уже слишком поздно. Санти отпускает ее руку. Он кричит до того, как они ударяются о землю.

В момент удара Тора что-то видит – невероятно, до боли в глазах, яркое. Потом в подступающей темноте различает лицо человека, который смотрит на нее.