Санти просыпается в неподвижном поезде.

Он наклоняется вперед, морщится от боли в шее. Где он? Выглядывает в окно, видит высокие арки перрона. Это главный вокзал Кёльна – его пункт назначения.

Санти трет глаза, пока не вспыхивают искры. Разве он не отсюда начал свой путь? Странное ощущение, словно он сел на поезд, который проехал в обратном направлении сквозь время и оказался в исходной точке.

Проводник входит в вагон и объявляет:

– Bitte aussteigen! Der Zug endet hier![7]

Значит, все заканчивается здесь. Санти поднимается как во сне. Спотыкаясь, выходит с платформы в суетливую толпу. Санти хотел взять такси до отеля, принять душ и отдохнуть, чтобы приступить к работе, ради которой он и переехал. Но он медлит, вглядывается в лица. В этом городе у него ни единой знакомой души. Почему кажется, что кто-то должен встретить его здесь?

Он идет на соборную площадь, в другую сторону от стоянки такси. День выдался мягкий, начинает накрапывать дождь. Санти не знает, почему ему кажется, что воздух должен быть холодным, а земля – скользкой. Запах сырой мостовой вместе с пикантным запахом сосисок в соусе карри преследует его до соборных ступеней. Санти стоит под моросящим дождем и чувствует, как город проносится сквозь него потоком смыслов, который он уловит, только если отдастся ему.

– Я слушаю, – выдыхает он.

Ему очень хотелось попасть в этот собор. Сейчас готические стены кажутся прозрачными, в них не осталось никаких тайн. Он продолжает блуждать по Старому городу. Санти напевает мелодию, которая звучит в его голове с тех пор, как он проснулся. Дождь перестал. Сквозь облака сочатся бледные лучи солнца, напоминая пальцы, которые указывают на все сразу. Санти блуждает по площадям и улочкам Старого города, как слепой в лабиринте. Здания с тонкими, как бумага, фасадами скрывают что-то более величественное. Он останавливается у полуразрушенной башни, смотрит наверх и видит, что стрелки часов все еще показывают полночь. Все еще. Ему непонятно, откуда он это знает и почему это кажется неправильным, равно как и текущее время года. А еще то, что он здесь один, хотя кто-то должен быть рядом. Потом Санти видит жирную надпись: «ОБЕРНИСЬ».

Санти оборачивается. На другом конце площади, под вывеской, где кентавр с луком целится в звезды, сидит за столиком девочка-подросток и машет ему. Девочка младше, чем он помнит. Эта мысль рождается раньше, чем он успевает ее осознать. Откуда он помнит, что она была старше? Ее волосы яркого, безумного красного цвета – цвета артериальной крови.

Санти касается рукой горла. Он умирает на руках у Торы, а в небе пылают фейерверки, похожие на взрывающиеся звезды. Тогда они были здесь в последний раз. А сейчас они впервые вспомнили.

Спотыкаясь, Санти направляется к девочке, видя ее словно в солнечном калейдоскопе. Она встает, стул падает на тротуар. Смеясь, они налетают друг на друга. Санти отступает, к его удивлению примешивается испуг.

– Как…

– Без понятия! – кричит она.

Другие посетители оборачиваются, но Санти едва их замечает, он весь сосредоточен на Торе. Как это вообще возможно? В ее глазах он читает печаль и удивление, словно перед ней стоит призрак. Она гладит его руку:

– Черт, я так рада тебя видеть.

«Я умер у тебя на глазах». Санти помнит ее лицо, это было последнее, что предыдущий он видел перед смертью.

– Как долго ты… потом, когда я… – запинаясь, спрашивает он.

– Дотянула до пятидесяти пяти. Рак груди. Снова.

Тора поднимает стул, быстро садится и гневно смотрит на Санти:

– Ты бросил меня одну.

– Я не хотел.

Лицо не смягчается. Санти едва сдерживает смех, усаживается напротив:

– Тора, ты не можешь обвинять меня в том, что мне перерезали горло.

– Разве? – переспрашивает она тихо, словно он бросил ей вызов.

Санти недоумевает – как можно быть взрослой и ребенком одновременно?

– В любом случае рада, что ты наконец появился, – продолжает Тора и машет Бригитте. – Все ждала, чтобы кто-нибудь заказал мне вино.

Санти, отчасти погруженный в мысли о жизни, которая привела его сюда, пытается собраться.

– Сколько тебе лет?

– Пятнадцать. – Она внимательно разглядывает Санти. – А тебе сколько? Пятьдесят?

– Сорок пять. – Он смотрит на нее в замешательстве. – Почему я снова старше?

– Тебя только это волнует? – Она откидывает голову и смеется. – Черт, нам столько надо обсудить. Где ты был?

Бригитта подходит принять заказ. Санти заказывает бокал красного вина и бокал кёльша.

– В Испании, – говорит он. – Потом во Франции. Я был…

Он закрывает глаза, пытаясь примирить ту версию себя, которая проснулась в поезде, со множеством других, которые пробуждаются сейчас от голоса Торы.

– Мне… не нравилось в консалтинговой компании. Все это было пустое, а я хотел чего-то настоящего. Сделать мир лучше. – Он растерянно качает головой. – Я перебрался сюда, чтобы работать в некоммерческой организации, помогающей детям-беженцам. И я был уверен, что нашел свое призвание. – Эта убежденность теперь кажется ему нелепой – несбывшаяся мечта мертвеца.

– Пока ты тот же Санти. – Тора забирает вино у Бригитты и делает глоток. – А ты не мог постараться, чтобы озарение снизошло на тебя чуть пораньше? Я здесь уже много лет.

– Я вспомнил только тогда, когда прибыл сюда, – мотает головой он.

– Удобно. А я, между прочим, помню с тех пор, как мне исполнилось десять. – Она крутит бокал, вино плещется о стенки. – В итоге у меня состоялось несколько интересных разговоров с родителями. Мама изложила целый трактат, посвященный идеям западной философии о бессмертии души и восточной философии о реинкарнации.

– Я полагал, что суть реинкарнации в том, что ты не возвращаешься тем же самым человеком, – хмурится Санти.

Тора пристально смотрит на него:

– Так и есть. – Она понижает голос, озираясь на другие столики. – Санти, мы были женаты. Не пойми меня неправильно, но даже если бы мы были одного возраста, то нынешняя моя версия никогда бы не вышла за тебя замуж.

Она откидывается на спинку стула и оценивающе оглядывает его.

– Не думаю, что ты сам согласился бы жениться на мне в этой версии себя.

– Все дело в деталях, – пожимает плечами он.

Тора смотрит недоуменно. Потом смеется.

– Ты что? – спрашивает Санти.

– Мне кажется, мы с тобой уже спорили об этом раньше.

– Мы, наверное, обо всем с тобой переспорили.

– Мы никогда не спорили о том, спорили об этом уже или нет, – подчеркивает Тора.

– Наверное, так и есть, – улыбается Санти.

– Одно неизменно – я всегда побеждаю, – радостно заявляет Тора.

Санти сжимает виски, пытаясь упорядочить мысли.

– Значит, твои родители не помнят.

– Мне кажется, помним только мы с тобой, – мотает головой Тора.

Санти думает о константах своей жизни. Мать. Отец. Аурелия. Джейми. Элоиза – его жена, его девушка, его бывшая. Он помнит, что ощущал себя непривычно одиноко с ней в последний раз, когда он знал все наперед, а для нее все было внове.

– Почему? – спрашивает он Тору. – Что это значит?

Тора смотрит на него, словно ждала этой беседы много десятилетий. А учитывая искажение времени, Санти понимает, что так оно и есть.

– Так, слушай мою теорию, – начинает она. – Мы умираем.

– В смысле «умираем»? – хмурится Санти.

Тора энергично кивает:

– Мы… не знаю, может, произошла авария, или мы упали с моста, или еще что-то и сейчас мы в больнице и в голове проигрываются одна за другой разные версии наших жизней.

Тора жестикулирует, изображая деятельность мозга.

Санти аккуратно кладет ее руки на стол.

– Если все происходит в голове, то почему одновременно и в твоей, и в моей?

– Может, в одной из голов, – пожимает плечами Тора. – Может быть, ты плод моей фантазии. Может быть, я плод твоей. Какая разница?

Впервые Санти улавливает в ней беспечность, что-то на грани истерики, чего он не разглядел изначально. Он был слишком озабочен тем, что она та же самая Тора. Но как на ней сказались годы одиночества?

– Очевидно, разница есть, – отвечает он. – Не думаю, что мог бы выдумать тебя. Я уверен, что сам тоже невыдуманный.

– Конечно, я ожидала, что ты так скажешь, – закатывает глаза Тора.

Санти не реагирует, и она продолжает:

– Ладно, умник. Какова твоя теория?

До этого момента Санти и не догадывался, что у него есть своя теория. Но мысль такая очевидная, учитывая воспоминания о его недавней смерти, что приходит сама собой.

– Может, мы уже мертвы.

– И рай – в провинциальном городе в Германии? – строит гримасу Тора.

– Не рай.

– Ад?

Он качает головой: Санти не может облечь эту мысль в слова – то, как он ощущал себя в таком множестве своих жизней, в своем стремлении достичь цели, которую он пока еще не понимает.

– Мы возвращаемся, – говорит он. – Такие же, но другие. Всякий раз с новыми задачами, новыми возможностями стать лучше или хуже. – Он стучит по столу, подчеркивая важность своих слов. – Опять и опять нам дается новый шанс.

Глаза Торы расширяются. Какое-то мгновение Санти полагает, что она с ним согласна. Накатывает глубокое облегчение: постоянное чувство одиночества наконец начинает отпускать. Они вместе.

– Ты прав, – соглашается Тора. – Мы всегда получаем новый шанс. Бесконечное количество шансов, чтобы попробовать абсолютно каждый путь.

У Санти сводит живот в начале бесконечного падения.

– Нет, я не об этом. – Он подается вперед. – Я хочу сказать, что есть только один правильный путь и мы должны его найти.

– А кто определяет, что он правильный? – морщит нос Тора. – И по каким критериям?

– Вот это мы и должны выяснить. – Он кивает, будто она с ним уже согласилась. – Возможно, такова часть испытания. Выяснить, что все это значит.

– Что это значит? – смеется Тора. – Это значит, что мы чертовы бессмертные. Это значит, что мы не застреваем на неправильном пути снова и снова.

Спустя столько жизней он все еще забывает, насколько разное у них мышление.

– Я не думаю, что… – начинает Санти, но Тора его перебивает.

Ее лицо светится от снизошедшего откровения.

– Я не осознавала этого, пока ты не сформулировал мысль. Вот чего я хотела всю свою жизнь, понимаешь? Все свои жизни? Найти способ вернуться. Посмотреть, как бы оно было, поступи я иначе. – Тора удивленно качает головой. – Я всегда боялась выбрать неправильно. А теперь я могу не просто выбрать, а прожить каждую жизнь как хочу. Исследовать каждую возможную версию себя.

Санти аккуратно добавляет:

– Ты не можешь контролировать все, что с тобой происходит.

– Может, и так. Но я помню все те сценарии, которые пошли не так. И теперь могу учиться на своих ошибках. Сделать все правильно. – Тора наклоняется через стол, ее глаза лихорадочно горят. – А я уже начала это делать. Даже до того, как вспомнила. Мои родители… ты же в курсе, что у нас были скверные отношения. Но сейчас я знаю, как с ними ладить. Я научилась за все свои жизни. – Она смеется. – Если уж это удалось, то все остальное и подавно.

Санти не может выразить свой ужас – бесконечный, как все их существование, тянущийся все дальше и дальше в прошлое, к началу, которого он не помнит.

– Эй. – Тора касается его руки. – Что с тобой? Ты можешь сделать то же самое. Придумай свою идеальную жизнь – идеальные жизни – и позволь им случиться.

– Нельзя прожить больше одной идеальной жизни, – машинально качает головой он.

– Говори за себя, – фыркает Тора. – Я всегда хотела делать все на свете и быть всем на свете. Почему мне нужно довольствоваться одним сценарием? Почему я не могу проиграть их все?

– Я так не смогу… жить только частью себя. – Санти обхватывает голову, словно это поможет удержать его «я», которые рассыпаются в ничто. – Все должно иметь смысл вместе. Звезды, часы – мы должны объяснить это… – Он смотрит на нее, в глазах мольба. – Должна быть причина. Должен быть смысл, где-то в эпицентре всего.

Взгляд Торы спокоен и серьезен. А потом она видит что-то у него за плечом. И перестает дышать.

– Джулс!

Санти следит за ее взглядом и замечает девушку, которая торопливо идет по площади. Он помнит, как Джулс плакала по ту сторону забрызганного дождем окна; помнит, как руки Торы обнимали ее на всех фотографиях, как будто она могла удержать любимую в каждой жизни.

– Всякий раз я умудрялась разрушить наши отношения. – Тора встает. – Но сейчас я все помню и не повторю ошибок. Наконец-то я все сделаю правильно.

– Тора…

Она бежит за Джулс, за первой из своих идеальных жизней.

Санти смотрит, как она удаляется, оставив пустой бокал на столе, и его нетронутое светлое пиво искрится в лучах низкого осеннего солнца. Ни в одной из своих жизней он не чувствовал себя таким одиноким.