Лучшая часть учебного процесса – это каникулы, две недели без школы. В последний день перед каникулами все в расслабленном состоянии. Учителя тоже считают минуты. Кроме миссис Уинстед. Она устраивает нам викторину.

Она оценивает наш словарный запас. Я получаю 100 баллов. Я не справился с одним словом – «самообладание», что означает умение сохранять хладнокровие, когда ты на самом деле в стрессе. Но получил дополнительное – «лексикон» (это еще одно слово для обозначения словарного запаса).

За обедом я взволнован. Несмотря на то что приходится говорить «бесплатный обед», в кафе снова индейка с соусом. Прямо как в День благодарения.

Когда я сажусь рядом с Итаном, он спрашивает:

– Ты куда-нибудь едешь?

– Нет, – отвечаю я. – А ты?

– В Колорадо с семьей, на какой-то горнолыжный курорт.

– Звучит весело.

– Не особенно. Путешествовать с семьей – это хуже всего. Мой отец говорит, что летать самолетом слишком дорого, поэтому нам приходится добираться на машине. В машине все кричат друг на друга.

К тому времени как мы добираемся туда, никто не хочет ни с кем разговаривать. Обычно первые два дня мы проводим в полной тишине.

– В твоей семье бывают ссоры? – удивляюсь я.

– Все семьи ссорятся.

Я не говорю этого, но думаю: «В твоей семье явно не ссорятся, как в моей».

– Тебе повезло, – замечает Итан. – Я бы с удовольствием остался дома. Смотришь телевизор, спишь в своей постели. Мне вечно приходится делить гостиничный номер с сестрами. Просто ужас.

– Хочешь поменяться местами?

– Чтобы ты мог спать рядом с моими сестрами?!

Итан бросает в меня картофельные чипсы. Я пытаюсь поймать их ртом, но они отскакивают от моей щеки.

– Нет. Я просто думаю, что каникулы – это весело.

Единственная поездка, которая у меня бывает в каникулы, – это поездка к бабушке или к моему настоящему отцу. Не уверен, что семейные поездки вообще считаются.

– Ой, пока я не забыл…

Итан лезет в рюкзак. Он достает тонкий прямоугольник, завернутый в красно-зеленую блестящую бумагу.

– Что это?

– Ты что, инопланетянин? – смеется он. – Это подарок на Рождество. Или на Хануку, если ты еврей. Ты еврей?

– Я никто, – отвечаю я.

Разрываю оберточную бумагу. Внутри – куча комиксов о Людях Икс, в том числе специальный двойной номер «Новых мутантов». Тот самый выпуск, который я так хотел. Я перелистываю страницы, любуясь яркими красками и необычными рисунками. Проходит целая минута, прежде чем до меня доходит.

– У меня ничего нет для тебя…

Я смущаюсь и стараюсь не смотреть Итану в глаза.

Он пожимает плечами.

– Ничего страшного. Я рад, что мы сидим вместе за обедом. Ты правда классный. Ты мой лучший друг, знаешь ли.

Я не знаю, что сказать. Странно слышать, как Итан говорит о своих чувствах. Раньше, когда я называл Лиама лучшим другом, Зак смеялся надо мной, говорил, что я как девчонка. Но Итан так не думает.

– Ты тоже мой лучший друг, – отвечаю я.

Итан утверждает, что ему плевать на подарки, и он говорит правду. И все же я чувствую огромную волну вины, как будто я тоже должен был подумать о нем. Я решаю, что сделаю о нем комикс. Я могу написать его и нарисовать картинки, а он будет героем. Потому что Итан и есть своего рода герой.

Когда раздается последний звонок, я не тороплюсь. Я всегда задерживаюсь на уроке рисования у миссис Маккаллистер. У меня есть лишние пять-десять минут, чтобы закончить любой художественный проект, над которым я работаю. Затем я подхожу к своему шкафчику, очень медленно. Никакой спешки. Я делаю это, потому что автобусы останавливаются за школой, а я не хочу, чтобы кто-нибудь видел, как я иду в «Ройс Корт».

Если идти неспешно, то к тому времени, как я выйду на улицу, большинство автобусов уже уйдет. Нужно всего пять минут, чтобы дойти от школы до входной двери. Я знаю, что это глупо, но я все равно не хочу, чтобы кто-нибудь знал, где я живу. Я могу помогать маме и Сэму, ведя себя дома прилично, но это не отменяет того, что я стесняюсь своей бедности. Я думаю, что каждый ребенок чего-то стесняется. Я такой.

Когда я прихожу домой, в квартире пахнет чистящими средствами. Мама протирает наш телевизор в перчатках для мытья посуды.

– Ты забрала наш телевизор!

– Мне сегодня заплатили! Я даже купила нам видеомагнитофон, чтобы мы могли смотреть фильмы!

Я в восторге. Я всегда хотел брать фильмы напрокат и смотреть их дома, как другие дети.

Мама продолжает опрыскивать и оттирать. Это ее маленький ритуал. После того как что-то из наших вещей возвращается домой из ломбарда, мама чистит это целый час. Она ненавидит микробов. К тому же, мне кажется, она любит убираться. У нас не так уж много вещей, но она всегда следит за тем, чтобы все было безупречно чистым. Черт возьми, она даже пылесосит каждый божий день.

После уборки я включаю телевизор и настраиваю антенну. Включаю видеомагнитофон и проверяю, работает ли он. Мама чистит тостер, и тут я вспоминаю.

– Мам, а где мой магнитофон?

– Тут такое дело, милый…

Она замолкает, потом говорит:

– В ломбарде была ошибка. Они случайно продали твой магнитофон.

Мой голос срывается, когда я спрашиваю:

– Что?!

– Мы все исправим, ладно?

– Мне его папа купил.

– Может, он купит тебе другой?

Я вижу, что маме не по себе. И хотя я чувствую злость, я делаю глубокий вдох. Когда она пытается обнять меня, я, вместо того чтобы отстраниться, позволяю ей это сделать. Потом обнимаю ее в ответ.

– Все нормально, – говорю я.

– Что я всегда говорю? Все в этой жизни временно. Так что цени то, что у тебя есть, пока это у тебя есть.

Я киваю. Это глупая поговорка, но я знаю, что она имеет в виду.

Пытаться стать лучше – вот это действительно тяжело. Не знаю почему, но очень трудно не расстраиваться. Может быть, я просто так устроен.

В нашем доме вещи исчезали всегда. Иногда ненадолго, а иногда и вовсе не возвращались.

Обычно это были вещи Сэма или мамы. Думаю, это первый раз, когда что-то из моих вещей пропало и не вернулось.

Возможно, это огорчение связано и с моим отцом. Я вижу его только раз в год. Когда я приезжаю, он ведет меня в торговый центр и покупает мне одежду и новую обувь. Это не потому, что он такой хороший. Они с моей мачехой просто стесняются появляться со мной на людях, когда я в обычной одежде. Отец никогда не дает мне того, чего я действительно хочу. Он говорит что-то вроде: «А ты не слишком взрослый для игрушек?», или «Сомневаюсь, что ты прочитаешь эту книгу целиком», или «Когда я был в твоем возрасте, цепочки носили только девчонки». Но когда я попросил магнитофон, он купил его мне, так что это кое-что значит.

Теперь его больше нет. Единственная хорошая вещь, которую отец сделал для меня. Я делаю глубокий вдох и пытаюсь забыть об этом. В конце концов, это он бросил меня давным-давно.

Мама исчезает на кухне и возвращается с коробкой.

– Я принесла пирожные, которые ты так любишь. Шоколадные, в фольге.

– Ух ты! Можно мне два?

– Нет, – отвечает она, смеясь. – Но ты можешь съесть одно сейчас и еще одно после ужина.

Не знаю, из-за сахара, шоколада или сливочной начинки, но от этого пирожного мне становится лучше.

Мама, Сэм, Форд и я сидим на диване и смотрим телевизор вместе. По праздникам всегда показывают одни и те же фильмы. Некоторые из них и правда глупые, но мне нравится тот, где ребенок хочет пневматический пистолет. Именно его мы и смотрим. Мы все смеемся и обсуждаем наши любимые моменты, пока идет реклама.

Следующее утро начинается с сюрприза.

– С-собирайтесь. П-поехали, – говорит Сэм.

– Куда? – спрашивает мама.

– У-увидишь.

Мы вчетвером едем в Колливилл. По дороге Сэм пукает. От этого во всей машине пахнет так, будто кто-то умер. Мы с Фордом верещим и балуемся.

– Что с тобой такое?! – кричит мама. Она опускает стекло, несмотря на сильный мороз. – Лучше уж замерзнем насмерть, чем будем нюхать эту вонищу.

Мы все смеемся.

Я думал, мы едем в «К-март», но Сэм сворачивает с шоссе направо, а не налево. Мы заезжаем на грязную стоянку, заполненную машинами, людьми и рождественскими елками. Когда Сэм открывает дверь, волна свежего хвойного запаха щекочет мне нос.

– Нет. Не-а. Ни за что, – говорит мама. Она скрещивает руки, отказываясь выходить из машины. – Елки – это пустая трата денег.

– М-мне в-все р-равно, – говорит Сэм. – Я немец. Немцы придумали рождественскую елку. В этом году я х-хочу елку. Весь дом будет пахнуть хвоей.

Мама мотает головой.

– Кто будет ухаживать за ней? Кто будет поливать, убирать иголки и следить за тем, чтобы Форда не убило током? Я, вот кто!

– Т-тише, женщина, – улыбается Сэм и целует ее в щеку. – Я обо всем п-позабочусь.

У нас была пластиковая елка. Мы вытаскивали ее из коробки и собирали. Но однажды ее не вернули из ломбарда.

У меня никогда раньше не было настоящей, живой елки. Сначала я не понял, в чем дело.

Но вот мы обходим ряды пихт, елей и сосен, и я вижу, как другие семьи делают то же, что и мы: обсуждают запахи и форму деревьев, а еще – поместятся ли они в машине, и пройдут ли в дверь, и не слишком ли они высокие. Вдруг я осознаю, что мы ведем себя так же, как все остальные. Нет, мы не играем. Мы такие же, как все.

У меня такое чувство, будто я выиграл большие соревнования.

Тело согревается, как будто я только что выпил горячего какао. Теперь я понимаю: в настоящих деревьях есть что-то волшебное. Мне уже хочется делать это каждый год.

Я бегу за Фордом и Сэмом, пытаясь проголосовать за дерево, которое мне больше всего нравится.

– Я все равно считаю, что это пустая трата денег, – повторяет мама. Она не разжимает рук. Сэм пытается заставить ее подпевать праздничной музыке, звучащей из динамиков, но ее настроение не меняется.

Он тычет в нее пальцем и говорит:

– Н-не унывай. Где твой дух Рождества?

– У меня его нет, – говорит она.

Он тычет в меня пальцем.

– Ты же х-хочешь е-елку, да?!

– Они потрясающе пахнут, – киваю я. – А что, вся наша квартира действительно будет так пахнуть?

– Да, – отвечает Сэм.

– А не твоими пердежами, – вздыхает мама.

Мы с Фордом смеемся. Сэм указывает на меня и говорит:

– Потяни меня за палец.

– Вот уж нетушки! – отвечаю я.

– Вот-у-нетуки! – повторяет Форд.

– Д-давай же! Ради Санты, – говорит Сэм. – П-потяни.

Я тяну за палец, и Сэм пукает. В конце раздается хлюпающий звук. Сэм бледнеет.

– Что такое? – спрашивает мама.

Не говоря ни слова, Сэм разворачивается и крадущейся походкой направляется к шоссе.

– Сэм, что случилось? – кричит мама вслед. Мы наблюдаем, как он оглядывается в обе стороны, затем перебегает шоссе и исчезает в «Арбис». Через окна мы видим, как он бежит в туалет.

– Как ты думаешь, с ним все в порядке? – спрашиваю я.

– Я думаю, он… Ну, знаешь… Попал в аварию, – говорит мама.

– Что ты имеешь в виду?

Она оглядывается по сторонам, чтобы убедиться, что никто не слышит:

– По-моему, он обделался.

Мы с Фордом смотрим друг на друга и разражаемся смехом.

– Папа наделал в штаны! Папа наделал в штаны! – смеется Форд.

– Это не смешно! – замечает мама, но даже она не может сдержать смешок.

Двадцать минут спустя Сэм возвращается.

– Н-н-ни сэ-сэ-слова, – говорит он. Покупает елку, связывает ее и закрепляет на крыше машины. Мы все садимся. Сначала срывается в смех мама. Затем и мы с Фордом.

– Папа наделал в штаны! – говорит Форд.

Сэм смеется тоже.

Рождественским утром Форд прыгает мне прямо на голову.

– Просыпайся. Санта пришел! – кричит он радостно. – Санта принес подарки!

Я слишком взрослый, чтобы верить в Санту, но ради младшего брата притворяюсь, что верю.

– Да? Пойдем посмотрим!

В гостиной под елкой четырнадцать подарков. Они завернуты в газету и фольгу.

Мы с Фордом берем каждый из них в руки и слегка встряхиваем, пытаясь угадать, что внутри. Мы ничего не открываем. Ждем, пока мама и Сэм проснутся, чтобы не было неприятностей. Потом приходится подождать еще немного: они не разрешают нам ничего открывать, пока не выпьют кофе.

Я раскладываю подарки. Так, один для всей семьи, два для мамы, два для Сэма, восемь для Форда и один для меня. Я снова заглядываю под дерево, но это все. Только один.

На минуту я уже готов по-настоящему расстроиться… Потом вспоминаю, как бабушка росла в Мексике. И бездомных людей, которые просят мелочь на обочине дороги. Я думаю о том, как мы были бездомными всего одну ночь и это было ужасно. А теперь у нас есть крыша над головой. Сэм и мама никогда не позволят нам голодать, даже если нам придется какое-то время обходиться без телевизора или тостера. Мама записала меня на программу бесплатных обедов не для того, чтобы унизить. Она сделала это, чтобы я мог есть.

Возможно, мама была не так уж не права, когда называла меня неблагодарным. Правой ее тоже назвать трудно, но все же. Все не такое черно-белое, как я всегда думал. Возможно, некоторые вещи серые, находятся где-то посередине.

Я смотрю на свой подарок и проглатываю гнев. Мне все еще грустно, и я позволяю себе немного погрустить, потому что знаю многих богатых детей, которые получают кучу подарков на праздники. У нас на уроке информатики один еврейский парень хвастался, что в его религии есть такой праздник Ханука и на него он где-то неделю получает подарки каждый день.

Может, у меня и нет миллиона подарков, но один у меня есть.

И один лучше, чем ничего.

Кому какое дело? Это же просто вещи, верно?

Я заставляю себя улыбнуться. Затем перевожу взгляд на Форда, потому что он улыбается во весь рот, когда разрывает обертку своего подарка.

Сначала он открывает самый большой, тот, что для всей семьи. Это от бабушки. Она прислала огромную коробку, полную сырокопченых колбасок, изысканных сыров, крекеров, мятных леденцов и всякой всячины. Есть даже крендельки в шоколаде, мои любимые.

Мама открывает свои подарки. Сэм дарит ей браслет, а я – керамическую вазочку, которую сделал на уроке ИЗО.

Сэм открывает свои подарки. Мама подарила ему пачку сигарет с ментолом и новую модную зажигалку «Зиппо». Я смастерил для нее деревянную коробку на занятиях по технологии.

Когда снова подходит очередь Форда, он вскрывает подарки, разрывая и разбрасывая повсюду газеты и фольгу. От меня он получает пожарную машину с красными мигалками и рабочей лестницей. Мама и Сэм дарят ему огромный желтый самосвал. От Санты Форд получает строительные блоки, кое-что из одежды и книгу.

Когда я беру в руки свой единственный подарок, я не знаю, чего ожидать. Коробка размером с ботинок, но очень легкая. Я встряхиваю ее и слышу легкое шуршание. Понятия не имею, что бы это могло быть. Может быть, это и правда что-то удивительное. Я срываю бумагу, затем снимаю скотч с краев коробки. Внутри чек, адресованный мне, от отца. Не от Сэма, а от моего настоящего отца. В разделе «Примечание» написано: «Купи себе что-нибудь интересное!» Чек на пятьдесят долларов.

– Это пришло вместе с алиментами, – объясняет мама. – Я подумала, что будет забавно, если тебе его так завернуть.

Она перешагивает через кучу подарков Форда и достает мой чулок, прикрепленный к стене. Оттуда она вынимает маленькую коробочку и протягивает ее мне.

– Что это?

– Открой.

Внутри такой же чек от мамы.

– Он на пятьдесят один доллар, – смеется она. – Мне надо было дать тебе больше, чем твой отец. И я обещаю, что чек не будет аннулирован. У нас на счету точно есть деньги. Можешь проверить.

Я обнимаю маму. Мама обнимает меня в ответ и крепко целует в лоб.

– Я знаю, это немного, но с деньгами по-прежнему туго, – шепчет она. – Я горжусь тем, что ты такой взрослый и все понимаешь.

Какое-то время я наблюдаю за мамой, как она сидит на коленях у Сэма и смотрит за игрой Форда.

Он толкает пожарную машину, приговаривая: «Ву-ву-ву-ву!»

Потом забирается ко мне на колени и обнимает.

Его маленькие ручки обхватывают мою шею:

– Спасибо тебе за мою помойную машину.

Я не могу удержаться от смеха.

И тут Сэм говорит:

– Рекс, ты кое-что п-пропустил. В-вон там, за й-елкой.

Прямо как в фильме «Рождественская история», который показывают по телевизору.

Я встаю и смотрю.

– Нет, с-слева, – говорит Сэм. – За ш-шкафом для телевизора.

Мама удивлена не меньше меня.

– Сэм, что это?

Конечно же, за шкафом и стеной спрятана коробка, завернутая в газету. Я осматриваю коробку по всей длине.

– Здесь не указано, для кого это.

– Это д-д-для тебя, – говорит Сэм. – Н-но ты должен п-п-поделиться со своим братом, хорошо?

Я отрываю газету. Это совершенно новая игровая приставка «Нинтендо». Ей даже не пользовались. Совершенно новая. У меня такое чувство, что ноги вот-вот подкосятся.

Я всегда хотел такую. У всех детей в школе такая есть. В комплект игровой приставки входят контроллер, пистолет и две игры: «Братья Марио» и «Утиная охота». Я теряю голову от радости. Я взвизгиваю, подбегаю к Сэму и обнимаю его. Серьезно, по-настоящему. Я бегу обнять маму, но она удивлена не меньше меня.

– Сэм… – начинает она.

Но он ее останавливает:

– Дело с-сделано. Я в-выбросил че-чек. Мы п-потеряли его м-магнитофон. Так бу-будет пра-правильно.

На секунду мама выглядит рассерженной.

– Пусть д-дети играют, – говорит Сэм. – У нас о-обоих теперь есть р-работа. Все б-будет в п-порядке.

В кои-то веки мама реагирует спокойно. По большей части. Я все еще вижу недовольство в ее глазах. Но она ничего не говорит и не делает. За весь день больше этого не вспоминает. Эти праздничные дни – лучшие, что были у меня в жизни.