В последние дни я боюсь возвращаться домой. Мы с мамой не разговаривали неделю. Когда мы оба дома, она глядит на меня так, словно я ее злейший враг. Как будто ненавидит меня. И это нормально, потому что я тоже ее ненавижу.

Она – граната, моя мама, но ты не можешь увидеть чеку, если она внутри или выдернута. Итак, Сэм, Форд и я сидим и ждем, когда она взорвется. Я никогда не расслабляюсь. Никогда не бываю спокойным. Или счастливым. Я постоянно на взводе.

Например, когда мы едим, я жду, что мама проткнет меня вилкой. Когда она гладит, я боюсь, что она ударит меня утюгом по голове. Когда она за рулем, я ожидаю, что она нарочно съедет с дороги, потому что в нашей машине нет подушек безопасности.

Вот почему вчера я десять минут простоял перед входной дверью, боясь войти внутрь.

Вот почему сегодня я стою здесь почти пятнадцать минут, держа руку на дверной ручке. Я делаю глубокий вдох, затем открываю ее.

Внутри Сэм отключает телевизор. Он берет его и ставит на пол.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

В глазах у него злость и смущение одновременно.

Сэм не отвечает. Я замечаю большую коробку, в ней вещи, собранные по всей квартире. Внутри тостер, стереосистема, музыкальная коллекция Сэма, мой магнитофон «Сони». Он черный и может воспроизводить две кассеты одновременно. Это рождественский подарок от моего настоящего отца.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я со сталью в голосе.

– С-спроси свою м-м-маму.

Мускулы напрягаются, я чувствую ярость. Не могу остановиться. Я топаю в ванную, где мама сушит волосы феном. Я выдергиваю шнур из розетки и кричу:

– Что ты делаешь со всеми нашими вещами?! Что ты делаешь с телевизором?!

– Все равно его никто не смотрит, – получаю я в ответ.

– Мы все его смотрим! Каждый день!

– Ну, ты же и книги любишь читать. Вот и читай!

– А мой магнитофон?!

Форд сидит на полу. Он засовывает пластикового тираннозавра в свою любимую игрушечную пожарную машину.

– Лам-борд, – говорит он.

«Ламборд»?

– Ты имеешь в виду ломбард? – спрашиваю я.

– Ламборд! – кивает Форд.

– Зачем ты закладываешь наши вещи? – спрашиваю я, поворачиваясь к маме.

– Вот именно! – мама то ли шмыгает носом, то ли смеется. – Это просто вещи. На самом деле никто ничем не владеет. Это все просто хлам.

– Что ж, на этот раз это мой хлам!

Мама щипает меня за плечо. От того, как она щиплет, остаются фиолетовые и синие синяки в форме звездочек, которые болят несколько дней. Я получаю их постоянно. На этот раз она безжалостна и не отпускает меня. Я кричу от боли, мои ноги подгибаются, и я падаю на колени.

– Ты думаешь, я хочу сдавать наши вещи в ломбард? Я не хочу! Но иногда нам приходится это делать. Так мы сможем заплатить за свет и нам будет на что поесть.

Мама опрокидывает меня бедром. Она снова включает фен.

Я не позволяю ей сказать последнее слово. Я выхватываю фен из ее рук, выдергиваю шнур из розетки, иду в гостиную и бросаю фен в коробку с остальными вещами.

– Если нам с Сэмом придется отказаться от своих вещей, то и тебе придется!

– Прекрасно! – кричит мама. – Тебе повезет, если мы получим за это шесть долларов. Мне все равно! Ты не представляешь, каково это… Знаешь что? На этот раз ты пойдешь в ломбард. Я не пойду. Увидишь, каково это – попрошайничать. Давай. Сэм, возьми его с собой!

– Л-Люсиана, – заикается Сэм.

– Нет! Возьми его с собой. Он никогда там не был. Он не видел, как тяжело отдавать свои вещи. Возьми его! Пусть узнает, каково это, на собственном опыте!

Мама берет картонную коробку, сует ее мне в руки и исчезает в своей спальне, хлопая дверью с такой силой, что вся квартира сотрясается.

– И-и-идем, – говорит Сэм.

Он ведет машину молча. Я тоже молчу.

По дороге в ломбард мы проезжаем мимо шикарных магазинов и ресторанов. Именно в таких местах люди покупают золотые часы, настоящие картины, ювелирные украшения и дорогую одежду. В одном месте продаются маленькие хрустальные статуэтки несколько сотен долларов за штуку. Один из ресторанов рыбный, самое дешевое блюдо там стоит около тридцати долларов, и это только салат. Мы никогда там не ели.

Мама и Сэм уже закладывали вещи раньше. Телевизор и стереосистему они отдавали в ломбард несколько раз. Обычно всего на несколько дней. Но они никогда не закладывали тостер или что-либо из моих вещей. Наверное, поэтому я так разозлился. А еще я волнуюсь. Мама и Сэм вообще не могут оплачивать счета? Нам придется уехать из Бирмингема? Куда нам деваться после жилья, которое субсидирует государство? Неужели мы станем бездомными, будем жить под мостом и просить мелочь на обочине шоссе? Я видел, как люди так делают.

Меня переполняет беспокойство. Неужели мы будем голодать? Или умрем?

Я пытаюсь придумать, что еще можно заложить, но у меня почти ничего нет, кроме книг, да и те можно продать только в букинистический магазин за четверть доллара. Пятьдесят центов, если книга в твердом переплете. Может быть, доллар, если она выглядит как новая и если повезет.

Когда мы подъезжаем к магазину, Сэм не смотрит на меня. Как будто не может. Он достает телевизор с заднего сиденья. Я беру коробку с другими вещами и следую за ним внутрь. На двери старый позолоченный колокольчик, он звенит, когда мы входим. За первой дверью нас ждет вторая, так что мы заперты в клетке между ними.

Из задней комнаты, освещенной люминесцентными лампами, выходит старик. Он наблюдает за нами через дюймовое поцарапанное стекло – защитное ограждение с наклейкой, на которой написано «пуленепробиваемое». Стена укреплена металлическими прутьями. Они вызывают ассоциации с тюремной камерой.

Владелец ломбарда нажимает кнопку звонка, и открывается вторая дверь. Увидев наши вещи, он жестом приглашает нас пройти к стойке. Повсюду ряды барахла, выставленного на продажу. Ювелирные изделия, кольца и часы спрятаны за более толстыми стеклами. Телевизоры, стереосистемы и электроника надежно укрыты за красными металлическими решетками.

Есть и другие вещи, например меховые шубы, фарфоровые кошки, морские ракушки и оловянные статуэтки ковбоев. На стене висят часы и неоновые вывески с марками пива. Есть книжные полки, но нет книг. Один хлам.

Интересно, кто купил бы что-нибудь из этого хлама. Многое тут грязное, в пятнах или сломано. Хотя, думаю, кое-что из этого довольно прикольное, например деревянная шкатулка, на которой вырезаны обнаженные женщины. Портативный черно-белый телевизор. Набор охотничьих ножей, несколько крутых звездочек для метания, как у ниндзя. В задней части магазина есть целая полка, заставленная коробками со всевозможными игрушками. Я роюсь в них, гадая, что там есть. Есть несколько по-настоящему классных фигурок, но у большинства из них не хватает руки или ноги. Интересно, кому принадлежали эти игрушки и как они сюда попали.

У меня внутри все переворачивается, и хочется плакать. Я не плачу. Но хочется. И я злюсь на себя за то, что такой слабак.

Сэм заикается сильнее обычного. Я притворяюсь, что не слушаю, хотя это и не так.

– С-с-сколько з-за все?

– Восемьдесят пять, – отвечает старик.

Я пытаюсь подсчитать в уме. Телевизор старый, но даже он сам по себе стоит в два раза дороже.

– В-в-восемьдесят пять? Д-да ладно, м-м-мужик. Р-Р-Рождество с-скоро. П-п-пусть будет с-сто двадцать д-два.

– Восемьдесят пять, – повторяет старик.

– К ч-черту в-все это, – срывается Сэм. Он хватает телевизор, собираясь уходить.

Владелец ломбарда говорит:

– Ломбард Рейнольдса закрылся в прошлом месяце. У меня единственная точка в городе.

Сэм колеблется, затем ставит телевизор на место.

– Д-д-давай с-с-сто десять.

– Я дам тебе девяносто пять, – говорит ломбардщик. – Последнее предложение.

Сэм держится за прилавок, костяшки его пальцев белые.

– Л-л-л-ладно.

Старик выписывает счет, отрывает желтую копию от бело-розовых. Дубликат он отдает Сэму. Старик отсчитывает девяносто пять долларов наличными из кассы, пересчитывает их, затем отдает Сэму через прорезь в пуленепробиваемом стекле.

Ломбард работает так: вы относите вещи и продаете их туда, но как бы на время. Ломбард дает вам немного денег. Немного, но это наличные, так что можно сразу потратить их на молоко, бензин или что-то еще. Затем у вас есть тридцать дней, чтобы выкупить свои вещи обратно. Если вы этого не сделаете, они переходят в собственность ломбарда. Тогда они могут быть проданы кому угодно за большие деньги. Так что, если по истечении тридцати дней у вас появятся деньги, придется выкупать вещи обратно по более высокой цене. Это не очень хорошая система, но, думаю, другой нет.

Когда мы возвращаемся в грузовик, Сэм молчит. Он смотрит в окно, лицо у него краснеет все больше и больше. Он выезжает с парковки намного быстрее, чем следовало бы, и мы чуть не врезаемся в машину. На следующем светофоре он ударяет кулаком по рулю снова, и снова, и снова. Ему все равно, что он сигналит, а люди пялятся на него.

Я съеживаюсь на сиденье, стараясь сделаться как можно меньше и надеясь, что Сэм забудет обо мне. Интересно, набросится ли он потом на меня, как мама, когда она останавливает машину без всякой причины и начинает меня бить.

Но Сэм останавливается сам. Он качает головой, закрывая глаза руками.

– П-п-прости. М-мне-жаль, что т-тебе п-пришлось н-на это с-смотреть. В-в-видеть э-это.

– Что видеть?

– К-как я унижаюсь. П-плачу. – Сэм шмыгает носом. – Я-я в-верну твой м-магнитофон. Д-даже если мне придется работать на м-много б-больше часов. Я т-так и с-сделаю. О-о-обещаю.

Он никогда раньше мне ничего не обещал. Это застает меня врасплох.

– Все нормально, – говорю я. – Это всего лишь магнитофон. Мне он все равно не нужен.

Мы сидим молча, пока не загорается зеленый свет. Затем едем домой.