Бабушка живет в трех часах езды отсюда, в Абилине. Но сегодня она приезжает в Бирмингем, чтобы побыть с нами на День благодарения. Из своей комнаты я вижу парковку жилого комплекса «Виста Нуэва». Стою и наблюдаю в ожидании, когда подъедет ее «Тойота». Когда бабуля наконец подъезжает, я сбегаю вниз, чтобы поприветствовать ее.

Мы долго обнимаемся. От нее пахнет мылом «Дав», кожа у нее мягкая, как салфетка «Клинекс». Бабушка целует меня прямо в ухо. Так сильно, что кажется, будто ухо лопнуло. Это немного странно, но она делает так всю мою жизнь. Теперь я от этого смеюсь.

– Как поездка, бабуля?

– Легко. Я бы тысячу раз приехала, чтобы увидеть тебя, мой милый.

Она целует меня в другое ухо, и оно тоже будто лопается.

– Баба! – кричит Форд, подбегая к ней. Она обнимает его и целует в уши. Он визжит и закрывает их руками. – Не целуй в ухи!

– Привет, мам, – произносит моя мама ледяным голосом. Она не улыбается и держится на расстоянии, скрестив руки на груди.

– Привет, Люсиана, – говорит бабушка, подходит и обнимает маму. Та не двигается.

– Не стой столбом, – кричит она мне. – Забери ее вещи и отнеси наверх.

Улыбка бабушки превращается в тонкую полоску.

– Я помогу тебе.

– Рекс сделает, – огрызается мама. – Пошли наверх.

Бабушка не слушает. Она подходит ко мне и повторяет: «Я помогу тебе». Когда она открывает багажник машины, он оказывается полон продуктов. Некоторые из них в пакетах, некоторые в коробках.

– Что все это значит? – протягивает мама громче, чем обычно. – Мы сами можем купить продукты. У нас есть деньги.

– Нет, у нас их нету, – говорю я.

Мама сердито смотрит на меня. Ее взгляд говорит, что я заплачу за это замечание позже, когда бабушка уедет. Я стараюсь об этом не думать.

– Всего лишь несколько вещей для мальчиков, – говорит бабушка.

Мама раздражена. Не говоря ни слова, она поворачивается и уходит обратно наверх. Я уже роюсь в пакетах с продуктами. Разнообразные хлопья, чипсы и печенье. Фруктовые рулеты. Шоколадные батончики. Мюсли. Батоны хлеба, баночки арахисового масла и виноградного желе. Овсяные хлопья в пакетиках (просто добавьте горячей воды!), консервированные фрукты в сиропе, пакетики с крендельками, попкорн для микроволновки. Коробки с рисом и макаронами с сыром. Консервированные овощи, суп и спагетти – мои любимые. У меня слюнки текут при виде всех этих будущих блюд и закусок.

Чтобы перетащить все это на второй этаж, приходится сделать четыре ходки в квартиру и обратно. Гордо расставляя все по пустым полкам на нашей маленькой кухне, я объявляю:

– Как будто Рождество наступило раньше!

Бабушка улыбается вместе со мной. Мама – нет. Ее руки скрещены на груди, и она покачивается из стороны в сторону, как кобра, готовая нанести удар.

Бабушка и Форд достают с заднего сиденья несколько пластиковых пакетов. Она начинает раздавать их содержимое: часть Форду – часть мне. Новые рубашки, носки, нижнее белье. Несколько коробок с обувью.

– Я не знала твоего точного размера ноги и того, что тебе нравится, так что примерь их и выбери, что хочешь оставить. Я могу забрать остальное. Я сохранила чеки.

– Мама, – говорит мама. Всего лишь одно слово, но оно наполнено яростью.

Бабушка заставляет себя улыбнуться.

– Я все купила на авиабазе ВВС в Дайс. Для вдовы военного все дешево. Никаких налогов.

– Ты их балуешь, – усмехается мама.

– Именно это и делают бабушки. Пожалуйста, позволь мне это сделать.

Сэм открывает входную дверь и машет рукой.

– Я-я-я дома.

– Не смей оставлять здесь сапоги! – кричит мама.

– Н-н-не буду.

Сэм стоит у входа, пытаясь стянуть с себя черные резиновые сапоги высотой по колено. Они с его новой работы. Его белая униформа покрыта зелеными пятнами от травы и грязью. От него разит резкими токсичными химикатами, напоминающими по вкусу батарейку, если лизнуть ее с торца. Он ухаживает за газонами, работая с шести утра до шести вечера, с понедельника по субботу. Весь день Сэм опрыскивает газоны средствами от сорняков и удобрениями. Звучит легко, но он говорит, что работа тяжелая.

Сняв наконец обувь, он заходит внутрь.

– П-п-привет, Га-Габриэла, – говорит он бабушке. Он искренне улыбается и обнимает ее. – Мэ-мы т-так рады, что ты сэ-могла пэ-приехать.

– Спасибо. Я рада, что меня пригласили, – отвечает бабушка.

На ужин Сэм решает приготовить свое любимое блюдо – сосиски с квашеной капустой.

– Я думал, что готовка – женская работа, – говорю я, пытаясь использовать его логику против него.

Он фыркает и качает головой.

– Э-это немецкая е-еда. М-мужская е-еда, похожая на т-ту, которую ели мои предки. М-м-мы… викинги, верно, Форд?

Сэм сгибает руку.

– Викинги! – кричит Форд. Он тоже сгибает руку.

Я чуть было не поправляю Сэма, что викинги были родом с далекого севера, а в Германии жили их смертельные враги – саксы. Потом думаю, что лучше промолчать.

Мама подает ужин на бумажных тарелках. От влажной еды они сразу намокают, поэтому, когда я режу колбасу, тарелка рвется и сок вытекает на стол.

– Ты разводишь бардак! – кричит мама.

– Ну, не надо было подавать жидкую еду на бумажных тарелках, – отвечаю я.

– Купить тебе тарелки, дочка? – спрашивает бабушка.

– Нет, мама, у нас есть тарелки, – огрызается мама. – Но мне не нравится мыть их каждый раз, когда мы едим. Бумажные тарелки удобнее.

– У нас есть посудомоечная машина, – говорю я. – А использовать бумажные тарелки для любой еды вредно для окружающей среды.

Мама снова бросает на меня сердитый взгляд. Второй удар. Не думаю, что делаю это нарочно. Но я чувствую себя смелее, когда бабушка рядом. Никто не посмеет ударить меня в ее присутствии. Они подождут, пока она уедет. Мне не нравится эта еда, но бабушкин взгляд говорит: «Ешь».

Она съедает все, что лежит у нее на тарелке. Она всегда так делает. Бабушка использует хлеб, чтобы впитать остатки мясного сока и поймать маленькие кусочки квашеной капусты. Как будто она ценит каждый из них. Я знаю, что она росла в Мексике в бедности. Наверное, ее семье тоже было трудно добывать еду.

После ужина бабушка стелет постель на диване. Затем она настаивает на том, чтобы подоткнуть одеяло мне. Она осторожно закрывает дверь и садится рядом со мной на мой спальный мешок.

– Малыш, хочешь, я куплю тебе кровать?

– Нет, мама рассердится. Мне и на полу хорошо.

В глазах бабушки стоят слезы.

– Ты знаешь, как сильно я тебя люблю, – шепчет она. – Я бы так хотела сама разобраться с твоими проблемами. Но твоя мама…

Она замолкает.

– Я знаю.

– Она очень гордая, твоя мать. Упрямая.

Она переводит дыхание, и ее губы дрожат.

– Так глупо. Почему она не позволяет мне помочь?

– Не знаю.

– Я тоже.

На глазах бабушки снова слезы, но она все равно улыбается. Она наклоняется и долго-долго обнимает меня.

На День благодарения мама никогда не разрешает нам готовить дома. Она говорит, что от этого будет беспорядок, а убирать она не хочет. Вместо этого мы идем в «Лубис». Это совсем как школьная столовая, только для взрослых, и здесь приятнее. Все работники носят бордовые фартуки и забавные поварские колпаки и говорят «Да, мэм» и «Да, сэр» всем, даже мне.

Сначала все берут подносы, затем столовые приборы, завернутые в тканевую салфетку. Потом проходят по длинной очереди, где за стеклом и лампами подогрева разложены всевозможные блюда. Ростбиф или индейку режут прямо здесь, чтобы они были свежими. Также можно заказать курицу, обжаренную или приготовленную на гриле. К ним подают всевозможные гарниры, в том числе четыре вида кукурузы: в початках, острую, обычную или со сливками. Есть и множество салатов в больших чашах, обложенных льдом, но я никогда их не беру. Кроме того, у них есть все виды тортов, пирогов и пудингов. Это просто потрясающе.

Мы ходим сюда всякий раз, когда бабушка приезжает в город. Обычно я заказываю стейк «Солсбери» с сыром и кусочками бекона. Но сегодня вместо этого я беру индейку с начинкой и все такое прочее. Бабушка обращается по-испански к линейным работникам «Лубис».

– ¿Le darás más por favor?[2] – говорит она работникам кухни.

Я не знаю, что это значит, но они улыбаются и дают мне дополнительную порцию всего, что я заказываю.

– Бабушка, можно мне десерт? – спрашиваю я.

– Конечно, – улыбается она. – Все, что захочешь.

– Ему это не нужно! – злится мама.

– Он растет, – спокойно говорит бабушка. – Дай ему поесть.

Как только мы садимся за стол, мы с Фордом начинаем запихивать еду в рот. Бабушка касается моей руки и говорит:

– Давай сначала помолимся.

– О да. Хорошо.

Я кладу вилку и проглатываю то, что у меня во рту. Дома мы никогда не молимся перед едой. Но бабушка всегда просит нас об этом. Она ходит в церковь каждое воскресенье. И по средам тоже. Мама закатывает глаза, услышав просьбу, но Сэму, похоже, молитва нравится.

– Господи, мы благодарим Тебя за эту трапезу, которую Ты даровал нам. Мы благодарим Тебя за благословения каждого дня и за то, что Ты позволил нам быть вместе в этот чудесный день.

Мы просим Тебя не лишать нас Твоей щедрости…

Бабушка молится еще долго. У меня слюнки текут, когда я смотрю на все эти блюда на столе.

А еще я думаю, почему бабушка благодарит Бога за еду? Это она платит за нее. Она работала на четырех работах, чтобы накопить денег и уехать из Мексики, она окончила колледж и теперь работает на шести работах. И волонтером тоже. Затем она раздает все свои деньги своим детям и внукам. Бог так не делает. Бабушка так делает. Но она благодарит его снова и снова. Я не понимаю. Я не думаю, что ему следует приписывать все заслуги, когда всю тяжелую работу делает она.

Поэтому, когда она заканчивает свою молитву, я добавляю:

– Постскриптум: спасибо бабуле за все, что она делает. Она делает больше, чем все люди, которых я знаю. Аминь.

Бабушка улыбается и говорит:

– Спасибо. Аминь.

Мама сверлит меня взглядом, как будто я сказал что-то ужасное.

После обеда мы отправляемся домой, чтобы Сэм мог вздремнуть. Он говорит, что устал от долгой работы на протяжении всей недели. Бабушка благодарит его за то, что он отвез нас вкусно поесть. Она всегда находит приятные слова и всегда очень вежлива.

Дома Форд сидит на коленях у бабушки, а она читает ему. Я тоже сижу с ними. Это глупая детская книжка, но я все равно слушаю. Приятно сидеть вместе, так тепло. Не то чтобы температура была высокой – просто приятно. Не уверен, что смогу объяснить. Думаю, это похоже на объятия, но без объятий.

Мама наблюдает за нами с другого конца гостиной, стоит в углу и смотрит на меня, Форда и бабушку.

Так тигр наблюдает за своей добычей. Наконец она подходит очень медленно и садится на другой конец дивана. Она ничего не делает. Не смотрит телевизор и не читает журнал. Просто сидит там, наблюдая за нами.

Могу сказать, что мама чем-то недовольна. Внутри у нее все кипит. Я знаю, что грядет ссора, и все тепло в комнате исчезнет. Как будто мама вытягивает пылесосом всю радость. Она никогда не дает нам хорошо провести день. Она всегда хочет все испортить.

Мама – бомба, которая только и ждет, чтобы взорваться. Мне становится все более неуютно от того, что она вот так смотрит на нас.

Я ненавижу ждать взрыва, поэтому в конце концов спрашиваю:

– Что?

– Что?! – огрызается она.

– Почему ты на нас смотришь?

– Вы просто выглядите так, будто вам очень весело, – рычит она сквозь стиснутые зубы.

– Так и есть, – отвечаю я. – Приятно вести себя как семья.

– Прекрасно! Если она такая замечательная, почему бы ей не вырастить вас?! – кричит мама.

– Люсиана, – мягко произносит бабушка.

– Я серьезно. Я здесь двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, воспитываю этих маленьких сорванцов! А ты появляешься несколько раз в год, и они считают тебя святой! Ты такая потрясающая со всей своей одеждой, едой и подарками!

– Люсиана, прекрати.

– Держу пари, Рекс хотел бы, чтобы ты была его мамой!

– Знаешь что? Ты права! Хотел бы! Потому что она не сумасшедшая! – кричу я в ответ. Как только я это произношу, я понимаю, что не должен был этого делать. Третий прокол.

Бомба взрывается. Мама взрывается. Она вскакивает с дивана и бежит на кухню. Она открывает шкафы, вытаскивает все новые продукты и выбрасывает их в мусорное ведро.

– Нам не нужна твоя благотворительность, мама! Нам ничего из этого не нужно!

– Мама, прекрати! – кричу я. Я пытаюсь вмешаться, но это просто буря. Я хватаю ее за руки, пытаясь отобрать еду. Затем начинаю вытаскивать ее из мусорного ведра и расставлять обратно на полку, стараясь не отставать от мамы. Она толкает меня, толкает так сильно, что я падаю навзничь, ударяясь головой о стену. На минуту в комнате становится все как в тумане, но это ерунда. Я встаю и снова пытаюсь остановить ее.

– Это мой дом! Я буду делать что хочу! – вопит мама, отталкивая меня. – И мне не нужна ее благотворительность. Мне не нужна ее помощь! Мне не нужна ничья помощь!

Форд плачет.

Не знаю, как ей это удается, но бабушка остается очень спокойной. Она двигается медленно и говорит тихо:

– Люсиана, пожалуйста. Это всего лишь еда. Я не хотела тебя расстраивать.

– Все тебя любят. И твою прекрасную работу! И твой идеальный дом! И твои идеальные деньги! – вопит мама. – Ты просто само совершенство!

– Идеальных нет, – замечает бабушка. – Разумеется, я не идеальна.

Маме недостаточно просто выбросить запечатанные коробки в мусорное ведро. Она разрывает коробки с хлопьями и пакеты внутри, рассыпая содержимое повсюду, чтобы потом растоптать его.

– Я этого не хочу! Это мой дом! Мой!

– Прекрати! – Я кричу и умоляю. Каждый раз, когда она опускает ногу, я думаю о еде, которую она отнимает у нас с Фордом. – Прекрати! Что с тобой?!

– Ч-ч-что, ч-черт в-возьми, п-происходит? – кричит Сэм, раздраженный тем, что его разбудили. Он появляется, пивной живот нависает над белыми трусами в пятнах – единственное, что на нем надето. Он бросает взгляд на маму и качает головой. – Ч-что тут такое?

– Мама сошла с ума! Она выбрасывает все продукты, которые бабушка привезла! – кричу я. Кричу и кричу. Похоже, когда мама сходит с ума, со мной происходит то же самое. Ее безумие заразительно.

– Л-л-люсиана, прекрати это! – кричит Сэм.

– Нет! Это мой дом! – визжит мама, вскрывая пакет с рисом и высыпая его в раковину. – Она не может прийти сюда и купить всеобщую любовь!

– Я сказал, п-прекрати! – произносит Сэм со сталью в голосе.

Она не останавливается.

Сэм хватает ее за руки и прижимает их, пока она брыкается, визжит и кричит. Высвободив руку, мама дает ему пощечину. Сильно, по лицу. Он хватает ее за руку, но другая освобождается. Она впивается когтями ему в грудь, видна кровь.

Бабушка садится и зажимает рот рукой. Она старается не заплакать.

– Прости меня. Я заберу это все. Я все исправлю.

– Ты ничего не исправишь! Ничего не исправишь!

Сэм обхватывает маму сзади, поднимая ее над полом. Она брыкается, и он тащит ее, бьющуюся, в спальню. Он захлопывает и запирает дверь. Оба кричат. Стены дрожат, полы трясутся. Затем раздаются знакомые звуки насилия, глухие удары, которые я слишком хорошо знаю. Даже не видя, я узнаю звук пощечины, удара кулаком.

Я смотрю на разбросанную по кухне еду, растоптанную на линолеуме до состояния пыли. Такое чувство, будто меня били в живот. Такое расточительство.

– Давайте прогуляемся, – говорю я Форду и бабуле. Они оба в слезах. – Пойдем. Немного свежего воздуха поможет. Поверьте мне.

Я вывожу бабушку и брата на улицу. Небо голубое, трава зеленая. Дует прохладный ветерок. Бабушка держит меня за руку, но ничего не говорит. Форд перестает плакать, когда я показываю на бабочку.

Мы покидаем жилой комплекс и направляемся в район, где живет Лиам. Пока мы идем, я заглядываю в окна домов. Семьи сидят за столом, уставленным едой, едят и смеются. Другие все еще готовят, болтая на кухне. Некоторые закончили или еще не начинали и сидят на диванах, наблюдая за футболом или парадом. Все довольны. Все счастливы. Все благодарны.

А я? У меня нет ничего, за что быть благодарным.