В воскресенье, 18 июля 1779 года, Пелег Уодсворт присутствовал на службе в церкви Крайст-Черч на Салем-стрит, где настоятелем был преподобный Стивен Льюис, который еще два года назад служил капелланом в британской армии. Настоятель был взят в плен вместе с остатками разбитой британской армии при Саратоге, однако в плену он изменил присяге и поклялся в верности Соединенным Штатам Америки. И потому в это летнее воскресенье его паства пополнилась горожанами, которым было любопытно, о чем он будет проповедовать, когда его новая родина вот-вот начнет экспедицию против его бывших товарищей.

Преподобный Льюис выбрал для проповеди отрывок из Книги пророка Даниила. Он поведал историю Седраха, Мисаха и Авденаго — трех мужей, брошенных в печь царя Навуходоносора, которые, по спасительной милости Божьей, выжили в пламени. Больше часа Уодсворт размышлял, какое отношение этот отрывок из Писания имеет к военным приготовлениям, поглотившим весь Бостон, и не заставляет ли какая-то древняя, оставшаяся в душе верность настоятеля колебаться. Но вот преподобный Льюис перешел к заключительной части своей речи. Он рассказал, как все люди короля собрались, чтобы поглядеть на казнь мучеников, но вместо этого увидели, что «огонь не имел над ними силы».

— Люди короля, — яростно повторил настоятель, — увидели, что «огонь не имел над ними силы»! Вот Божье обетование, в двадцать седьмом стихе третьей главы Книги пророка Даниила! Огонь, разожженный людьми короля, не имел силы!

Преподобный Льюис смотрел прямо на Уодсворта, повторяя последние слова:

— Не имел силы!

Уодсворт подумал о красномундирниках, ждущих в Маджабигвадусе, и помолился, чтобы их огонь и впрямь не имел силы. Он подумал о кораблях, стоящих на якоре в бостонской гавани, подумал об ополченцах, собиравшихся в Таунсенде, в ожидании погрузки на корабли, и снова помолился, чтобы огонь неприятеля оказался бессилен.

После службы Уодсворт пожал множество рук и принял добрые пожелания от многих прихожан, но из церкви не ушел. Вместо этого он подождал под органными хорами, пока не остался один, а затем вернулся в неф, наугад открыл дверцу одной из скамей-кабинок и опустился на колени на недавно вышитую подушечку с флагом Соединенных Штатов. Вокруг флага были вышиты слова «Бог присматривает за нами», и Уодсворт помолился, чтобы это было правдой, и помолился, чтобы Бог присмотрел за его семьей, и он перечислил членов этой семьи одного за другим. Элизабет, его дорогая жена, затем Александр, Чарльз и Зилфа. Он молился, чтобы кампания против британцев в Маджабигвадусе была скорой и успешной. Скорой, потому что следующий ребенок Элизабет должен был появиться на свет через пять-шесть недель, и он боялся за жену и хотел быть рядом, когда родится дитя. Он молился за людей, которых поведет в бой. Он шептал молитву, слова были лишь едва внятным бормотанием, но каждое из них звучало отчетливо и горячо в его душе. Дело наше правое, говорил он Богу, и люди могут за него умереть, и он молил Бога принять этих людей в их новый небесный дом, и он молился за вдов, что непременно появятся, и за сирот, что неизбежно останутся.

— И если будет на то воля Твоя, Боже, — произнес он чуть громче, — не дай Элизабет овдоветь и позволь моим детям расти при живом отце.

Он задался вопросом, сколько еще таких молитв возносится в это воскресное утро.

— Генерал Уодсворт, сэр? — раздался за его спиной неуверенный голос.

Уодсворт обернулся и увидел высокого, стройного молодого человека в темно-зеленом сюртуке военного мундира, перехваченном белым ремнем. Молодой человек выглядел встревоженным, возможно, беспокоился по поводу того, что прервал молитву Уодсворта. Его темные волосы были собраны в короткую толстую косичку. На мгновение Уодсворт решил, что этого человека прислали к нему с приказом, но тут в памяти всплыл образ мальчика, гораздо более юного, и это воспоминание позволило ему узнать молодого человека.

— Уильям Деннис! — с неподдельным удовольствием воскликнул Уодсворт. Он быстро прикинул в уме и понял, что Деннису должно быть уже девятнадцать. — Восемь лет прошло с нашей последней встречи!

— Я надеялся, вы меня вспомните, сэр, — с довольным видом сказал Деннис.

— Конечно, я вас помню! — Уодсворт протянул руку через дверцу скамьи, чтобы пожать руку молодому человеку. — И помню очень хорошо!

— Я слышал, что вы здесь, сэр, — сказал Деннис, — и взял на себя смелость вас разыскать.

— Я рад!

— И вы теперь генерал, сэр.

— Немалый карьерный рост для школьного учителя, не правда ли? — криво усмехнулся Уодсворт. — А вы?

— Лейтенант Континентальной морской пехоты, сэр.

— Поздравляю вас.

— И направляюсь в Пенобскот, сэр, как и вы.

— Вы на «Уоррене»?

— Так точно, сэр, но приписан к «Вендженс». — «Вендженс» был одним из приватиров, двадцатипушечным кораблем.

— Значит, мы разделим с вами победу, — сказал Уодсворт. Он открыл дверцу скамьи и указал на улицу. — Прогуляетесь со мной до гавани?

— Конечно, сэр.

— Вы ведь присутствовали на церковной службе, надеюсь?

— Преподобный Фробишер проповедовал в Западной церкви, — сказал Деннис, — и мне хотелось его послушать.

— Похоже, он не впечатлил вас, — с усмешкой заметил Уодсворт.

— Он выбрал отрывок из Нагорной проповеди, — сказал Деннис. — «Ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных».

— А! — скривился Уодсворт. — Хотел ли он сказать этим, что Бог не на нашей стороне? Если так, то звучит удручающе.

— Он уверял нас, сэр, что явленные истины нашей веры не могут зависеть от исхода битвы, кампании или даже войны. Он сказал, что нам не дано знать волю Божью, сэр, за исключением той ее части, что освещает нашу совесть.

— Полагаю, это действительно так, — согласился Уодсворт.

— И он сказал, что сама война — дело рук самого дьявола, сэр.

— Это сущая правда, — сказал Уодсворт, когда они вышли из церкви, — но едва ли это уместная проповедь для города, который вот-вот отправит своих людей на войну?

Он закрыл церковную дверь и увидел, что гонимая с моря ветром морось прекратилась, и небо очищается от высоких, быстро движущихся облаков. Он пошел с Деннисом к воде, размышляя о том, когда же флот сможет выйти в море. Коммодор Солтонстолл отдал приказ сниматься с якоря еще в прошлый четверг, но ему пришлось отложить выход, потому что ветер очень быстро перерос в шторм, достаточно сильный, что мог порвать якорные канаты. Но в конечном итоге огромный флот всё равно выйдет в море. Он пойдет на восток, навстречу врагу, навстречу дьявольскому делу.

Он взглянул на Денниса. Юноша вырос и стал настоящим красавцем. Его темно-зеленый сюртук был с белыми обшлагами, а белые бриджи — с зелеными кантами. На боку висела прямая шпага в кожаных ножнах, отделанных серебряными дубовыми листьями.

— Я никогда не понимал, — сказал Уодсворт, — почему морпехи носят зеленое. Разве синий не соответствовал бы в большей степени, так сказать, цвету моря?

— Мне рассказывали, сэр, что в Филадельфии в наличии было только зеленое сукно.

— А! Эта мысль никогда не приходила мне в голову. Как ваши родители?

— Прекрасно, сэр, благодарю вас, — с воодушевлением ответил Деннис. — Они будут рады узнать, что я вас встретил.

— Передайте им мое почтение, — сказал Уодсворт.

Он учил Уильяма Денниса читать и писать, учил его грамматике и на латыни, и на английском, но потом семья переехала в Коннектикут, и Уодсворт потерял с ними связь. Впрочем, Денниса он помнил хорошо. Он был смышленым мальчиком, живым и шаловливым, но никогда не проявлявшим злобы.

— Я ведь вас однажды выпорол, не так ли? — спросил он.

— Дважды, сэр, — с усмешкой ответил Деннис, — и, признаюсь, я заслужил оба наказания.

— Эту обязанность я никогда не исполнял с удовольствием, — сказал Уодсворт.

— Но считали её необходимой?

— О да, несомненно.

Их разговор то и дело прерывали люди, желавшие пожать им руки и пожелать успеха в борьбе с британцами. «Задайте им жару, генерал», — сказал один, и это чувство разделяли все, кто обращался к ним. Уодсворт улыбался, пожимал протянутые руки и наконец отделался от доброжелателей, войдя в таверну «Гроздь Винограда», расположенную неподалеку от Длинной пристани.

— Думаю, Господь простит нас за то, что мы переступили порог таверны в воскресный день, — сказал он.

— В наши дни она больше похожа на штаб-квартиру армии, — с усмешкой заметил Деннис.

Таверна была забита людьми в мундирах, многие из которых толпились у стены, где были вывешены объявления. Их было так много, что одни закрывали другие. Одни предлагали вознаграждение тем, кто готов служить на приватирах, другие были вывешены штабом Соломона Ловелла.

— Нам велено сегодня ночевать на кораблях! — крикнул какой-то мужчина, затем увидел Уодсворта. — Это потому, что мы завтра отплываем, генерал?

— Надеюсь, что так, — ответил Уодсворт, — но проследите, чтобы к ночи все были на борту.

— А ее можно прихватить с собой? — со смехом спросил мужчина. Он обнимал одну из местных девок, хорошенькую рыжую девицу, которая уже выглядела изрядно пьяной.

Уодсворт проигнорировал вопрос и провел Денниса к пустому столу в глубине зала, который гудел от разговоров, исполненных надежд и оптимизма. Здоровенный мужчина в просоленном морском бушлате встал и стукнул кулаком по столу. Когда в зале воцарилась тишина, он поднял кружку.

— За победу при Багадусе! — крикнул он. — Смерть тори, и да настанет день, когда мы пронесем башку жирного Георга по Бостону на острие штыка!

— От нас многого ждут, — сказал Уодсворт, когда аплодисменты стихли.

— Король Георг, быть может, и не осчастливит нас своей башкой, — с усмешкой заметил Деннис, — но я уверен, что в остальном мы ожиданий не обманем. — Он подождал, пока Уодсворт закажет устричную похлебку и эль. — Вы знали, что люди выкупают доли в экспедиции?

— Доли?

— Владельцы приватиров, сэр, продают долю в добыче, которую рассчитывают захватить. Полагаю, вы не вложились?

— Я никогда не был спекулянтом, — сказал Уодсворт. — Как это работает?

— Ну, капитан Томас с «Вендженс», сэр, рассчитывает захватить добычи на полторы тысячи фунтов и предлагает сто долей в этой ожидаемой добыче по пятнадцать фунтов за штуку.

— Господи помилуй! А что, если он не захватит добра на полторы тысячи фунтов?

— Тогда выкупившие доли от добычи проиграют, сэр.

— Полагаю, что так, да. И что, люди покупают?

— Желающих много! Кажется, доли «Вендженс» торгуются уже выше двадцати двух фунтов за штуку.

— В каком мире мы живем, — с усмешкой произнес Уодсворт. — Скажите мне, — он пододвинул кувшин с элем к Деннису, — чем вы занимались до того, как пошли в морскую пехоту?

— Я учился, сэр.

— В Гарварде?

— В Йеле.

— В таком случае я порол вас недостаточно часто и недостаточно сильно, — сказал Уодсворт.

Деннис рассмеялся.

— Я хочу посвятить себя праву.

— Благородное стремление.

— Надеюсь, сэр. Когда британцы будут разбиты, я вернусь к учебникам.

— Вижу, вы носите их с собой, — сказал Уодсворт, кивнув на похожий на книгу бугорок в фалде сюртука лейтенанта, — или это Священное Писание?

— Беккариа[18], сэр, — ответил Деннис, вытаскивая книгу из кармана в фалде. — Я читаю его для удовольствия, или, лучше сказать, для просвещения?

— Надеюсь, и для того, и для другого. Я слышал об этой книге, — сказал Уодсворт, — и очень хотел бы её прочесть.

— Вы позволите одолжить вам книгу, когда я закончу?

— Это было бы очень любезно, — сказал Уодсворт.

Он открыл книгу «О преступлениях и наказаниях» Чезаре Беккариа, недавно переведенную с итальянского, и увидел мелкие карандашные пометки на полях почти каждой страницы. И подумал, как печально, что такой превосходный молодой человек, как Деннис, вынужден идти на войну. Затем он подумал, что, хотя дождь и впрямь может лить и на праведных, и на неправедных, немыслимо было представить, что Бог допустит, чтобы порядочные люди, сражающиеся за правое дело, проиграли. Это была утешительная мысль.

— Вы не считаете, что идеи Беккариа несколько странные? — спросил он.

— Он полагает, что смертная казнь через суд — это и неправильно, и неэффективно, сэр.

— Неужели?

— Он доказывает это весьма убедительно, сэр.

— Еще бы!

Они поели, а после прошли несколько шагов до гавани, где мачты многочисленных кораблей возвышались подобно лесу. Уодсворт поискал глазами шлюп, который должен был нести его в бой, но не смог разглядеть «Салли» в путанице корпусов, мачт и такелажа. Где-то в вышине крикнула чайка, по причалу пробежала собака с головой трески в зубах, а к генералу подковылял безногий нищий.

— Ранен при Саратоге, сэр, — произнёс нищий, и Уодсворт протянул ему шиллинг.

— Найти вам лодку, сэр? — спросил Деннис.

— Будьте любезны.

Пелег Уодсворт смотрел на флот и вспоминал свои утренние молитвы. В Бостоне было столько уверенности, столько надежд и столько ожиданий, но война, как он знал по опыту, и впрямь была делом самого дьявола.

Пришло время им отправляться на войну.

* * *

— Это неподобающе, — сказал доктор Калф.

Бригадный генерал Маклин, стоявший рядом с доктором, проигнорировал протест.

— Это неподобающе! — громче повторил Калф.

— Это необходимо, — возразил генерал Маклин таким резким тоном, что доктор вздрогнул.

В то воскресное утро войска молились под открытым небом. Шотландские голоса мощно звучали на порывистом ветру, который приносил хлесткие заряды дождя, пестрившие гавань. Преподобный Кэмпбелл, капеллан 82-го полка, проповедовал по тексту из Книги пророка Исаии: «В тот день поразит Господь мечом Своим тяжелым, и большим, и крепким, левиафана». Маклин согласился, что текст был уместен, но сомневался, хватит ли у него меча достаточно крепкого, большого и тяжелого, чтобы покарать войска, которые, он знал, непременно придут, чтобы выбить его отсюда. Дождь теперь лил ровнее, заливая вершину хребта, где строился форт и где два полка выстроились в каре.

— Война для этих людей дело новое, — объяснил Маклин Калфу, — и большинство из них никогда не видело боя, так что им нужно усвоить, каковы последствия неповиновения.

Он подошел к центру каре, где был установлен Андреевский крест. Молодой человек, раздетый до пояса, был привязан к кресту, подставив спину ветру и дождю.

Сержант сунул сложенную полоску кожи между зубами молодого человека.

— Закуси, парень, и прими наказание как мужчина.

Маклин возвысил голос, чтобы его слышал каждый солдат:

— Рядовой Макинтош пытался дезертировать. Тем самым он нарушил присягу своему королю, своей стране и Богу. За это он будет наказан, как и всякий, кто попытается последовать его примеру.

— Я не против наказания, — сказал Калф, когда бригадный генерал снова подошел к нему, — но неужели это нужно делать в день Господень? Неужели нельзя подождать до завтра?

— Нет, — отрезал Маклин, — нельзя. — Он кивнул сержанту. — Исполняйте свой долг.

Порку исполнят двое мальчиков-барабанщиков, а третий будет отбивать удары на барабане. Рядового Макинтоша поймали, когда он пытался прокрасться через низкий болотистый перешеек, соединявший Маджабигвадус с материком. Это был единственный путь с полуострова, если не считать кражи лодки или, в крайнем случае, переправы вплавь через гавань, и Маклин выставил в лесу у перешейка пикет. Они привели Макинтоша обратно, и его приговорили к двумстам ударам плетью. Это было самое суровое наказание, какое Маклин когда-либо назначал, но людей у него и так было мало, и ему нужно было удержать других от дезертирства.

Дезертирство было проблемой. Большинство солдат были вполне довольны своим статусом, но всегда находилось несколько человек, которым просторы Северной Америки сулили лучшую жизнь. Жизнь здесь была куда легче, чем в горах Шотландии, и Макинтош сделал свой выбор, а теперь должен был понести наказание.

— Один! — выкрикнул сержант.

— Вложитесь как следует, — велел Маклин двум барабанщикам, — вы здесь не для того, чтобы его щекотать.

— Два!

Пока кожаные плети хлестали спину несчастного, мысли Маклина отвлеклись. За годы службы он видел много порок и отдавал приказы о казнях, потому что порка и казнь являются тем, что заставляет солдат исполнять свой долг. Он видел, что многие солдаты в ужасе смотрят на это зрелище, так что наказание, вероятно, было действенным. Маклину не доставляли удовольствия карательные парады, да и никто в здравом уме не стал бы ими наслаждаться, но они были неизбежны, и, если повезет, Макинтош исправится и станет порядочным солдатом.

И с каким же левиафаном, размышлял Маклин, придется им сразиться? Неделю назад в Маджабигвадус зашла шхуна под командованием капитана-лоялиста с донесением, что мятежники в Бостоне собирают флот и армию.

— Нам сказали, что к вам идет сорок или больше кораблей, сэр, — сообщил ему капитан шхуны, — и они набрали свыше трех тысяч человек.

Может, это было правдой, а может, и нет. Капитан шхуны не был в Бостоне, а лишь слышал слух в Нантакете, а слух, как знал Маклин, мог раздуть роту до батальона, а батальон — до целой армии. Тем не менее он отнесся к информации достаточно серьезно, чтобы отправить шхуну обратно на юг с депешей сэру Генри Клинтону в Нью-Йорк. В депеше лишь говорилось, что Маклин ожидает скорого нападения и без подкреплений не продержится. Почему, недоумевал он, ему дали так мало людей и кораблей? Если короне действительно нужен этот клочок земли, то почему не прислать достаточные силы?

— Тридцать восемь! — крикнул сержант.

На спине Макинтоша уже показалась кровь, разбавленная дождем, но ее все же хватило, чтобы струйка потекла вниз и окрасила пояс его килта в темный цвет.

— Тридцать девять, — взревел сержант, — и вложитесь как следует!

Маклина злило время, которое этот карательный парад отнимал у его приготовлений. Он знал, что времени мало, а форт далеко не завершен. Ров вокруг четырех стен был едва ли в два фута глубиной, сами валы — ненамного выше. Это было лишь подобие форта, жалкое земляное укрепление, а ему нужны были и люди, и время. Он предложил плату любому гражданскому, кто согласится работать на строительстве форта, а когда добровольцев оказалось недостаточно, послал патрули для принудительной вербовки.

— Шестьдесят один! — выкрикнул сержант.

Макинтош уже скулил, звук был приглушен кожаным кляпом. Он перенес вес, и кровь захлюпала в одном башмаке, а затем полилась через край.

— Он долго не выдержит, — прорычал Калф. Калф заменял батальонного хирурга, который слег с лихорадкой.

— Продолжать! — велел Маклин.

— Вы хотите его убить?

— Я хочу, — сказал Маклин, — чтобы батальон больше боялся плети, чем врага.

— Шестьдесят два! — крикнул сержант.

— Скажите-ка мне, — внезапно повернулся Маклин к доктору, — зачем распускают слух, будто я собираюсь вешать любого гражданского, который поддержит мятеж?

Калф почувствовал себя неуютно. Он вздрогнул, когда поротый снова застонал, затем дерзко посмотрел на генерала.

— Чтобы убедить таких недовольных покинуть этот край, разумеется. Вы же не хотите, чтобы мятежники прятались в здешних лесах.

— Но я и не хочу прослыть вешателем! Мы пришли сюда не преследовать людей, а убедить их вернуться к своей законной присяге. Я был бы признателен, доктор, если бы в поселении был пущен встречный слух. Что я не намерен вешать никого, будь он мятежник или нет.

— Кровь Христова, да я уже кость вижу! — запротестовал доктор, не обращая внимания на наставления Маклина.

Скулеж перешел в стоны. Маклин видел, что мальчики-барабанщики теперь били с меньшей силой. И даже не потому, что их руки ослабли, а из милосердия, и ни он, ни сержант их не поправили.

Маклин остановил наказание на сотом ударе.

— Снять его, сержант, — приказал он, — и отнести в дом доктора. — Он отвернулся от кровавого месива на кресте. — Всякий, кто последует примеру Макинтоша, окажется на этом же кресте! А теперь распустить людей по местам.

Гражданские, вызвавшиеся добровольно или призванные на работы принудительно, побрели вверх по холму. Один из них, высокий и костлявый, с космами темных волос и гневными глазами, протолкнулся мимо адъютантов Маклина и предстал перед генералом.

— Бог покарает вас за это! — прорычал он.

— За что? — осведомился Маклин.

— За работу в день Господень! — сказал мужчина. Он возвышался над Маклином. — За всю свою жизнь я никогда не работал в день Господень, никогда! Вы вынуждаете меня грешить!

Маклин сдержал гнев. С дюжину других мужчин остановились и наблюдали за костлявым, и Маклин подозревал, что они присоединятся к протесту и откажутся осквернять воскресенье работой, если он уступит.

— По какой причине вы отказываетесь работать в воскресенье, сэр? — спросил Маклин.

— Это день Господень, и нам велено свято его чтить. — Мужчина ткнул пальцем в бригадного генерала, едва не коснувшись груди Маклина. — Это заповедь Божья!

— А Христос велел вам отдавать кесарю кесарево, — возразил Маклин, — а сегодня кесарь требует, чтобы вы строили форт. Но я пойду вам навстречу, сэр, я безусловно пойду вам навстречу, не заплатив вам. Работа — это оплачиваемый труд, но сегодня вы безвозмездно окажете мне помощь, а это, сэр, уже не работа, а христианский поступок.

— Я не стану… — начал было мужчина.

— Лейтенант Мур! — Маклин поднял свою терновую трость, подзывая лейтенанта, хотя жест выглядел угрожающе, и костлявый отступил на шаг. — Верните мальчиков-барабанщиков! — крикнул Маклин. — Мне нужно выпороть еще одного! — Он снова перевел взгляд на мужчину. — Вы либо помогаете мне, сэр, — тихо сказал он, — либо я прикажу выпороть вас.

Высокий мужчина взглянул на пустой Андреевский крест.

— Я буду молиться о вашей погибели, — пообещал он, но огонь в его голосе угас. Он бросил на Маклина последний вызывающий взгляд и отвернулся.

Гражданские работали. Они подняли стену форта еще на фут, уложив бревна на низкую земляную берму. Одни валили новые деревья, расчищая сектора обстрела для форта, другие кирками и лопатами рыли колодец в северо-восточном бастионе. Маклин приказал обтесать один длинный еловый ствол и очистить от коры, а затем матрос с «Олбани» прикрепил к тонкому концу ствола небольшой шкив, и сквозь его блок продели длинный канат. В юго-западном бастионе прорубили глубокую яму, и еловый ствол подняли в качестве флагштока. Солдаты забили яму камнями, и, когда сочли, что мачта стоит прочно, Маклин приказал поднять «Юнион Джек» в сырое небо.

— Мы назовем это место… — он сделал паузу, когда ветер подхватил флаг и расправил его в пасмурном свете дня. — «Форт Георга», — нерешительно произнес Маклин, словно пробуя имя на вкус. Оно ему понравилось. — «Форт Георга», — твердо объявил он и снял шляпу. — Боже, храни короля!

Горцы 74-го полка принялись за земляное укрепление поменьше, представлявшее собой орудийную позицию, которую они возводили у самого берега, напротив входа в гавань. У кромки воды почва была податливее, и они быстро насыпали земляной полумесяц, укрепив его камнями и бревнами. Другие бревна раскололи, чтобы соорудить платформы для пушек, которые должны были смотреть на вход в гавань. Подобная же батарея возводилась на Кросс-Айленде, так что вражеский корабль, отважившийся войти в гавань, оказался бы под огнем трех бортовых залпов капитана Моуэта и артиллерии с бастионов по обеим сторонам входа.

Дождь перестал, и над широким плесом реки поплыл туман. Над Маджабигвадусом ярко реял новый флаг, но надолго ли, думал Маклин, надолго ли?

* * *

Понедельник в Бостоне выдался погожий. Ветер дул с юго-запада, и небо было ясным.

— Барометр показывает, что давление растет, — объявил коммодор Солтонстолл генералу Соломону Ловеллу на борту континентального фрегата «Уоррен». — А значит, мы отплываем, генерал.

— И да дарует нам Господь благополучное плавание и триумфальное возвращение, — ответил Ловелл.

— Аминь, — неохотно процедил Солтонстолл, а затем отрывисто отдал приказ поднять флаги, предписывающие флоту сниматься с якоря и следовать за флагманом из гавани.

Соломон Ловелл, которому было под пятьдесят, нависал над коммодором. Ловелл был фермером, законодателем и патриотом, и в Массачусетсе считалось, что имя Соломон дано ему не просто так, поскольку он был известен как человек мудрый, рассудительный и здравомыслящий. Соседи в Уэймуте избрали его в Ассамблею в Бостоне, где он пользовался популярностью, ибо в склочном законодательном собрании Ловелл неизменно выступал миротворцем. Он обладал неугасимым оптимизмом и верой в то, что справедливость и готовность понять точку зрения другого человека приведут к всеобщему процветанию, а его высокий рост и крепкое телосложение, заработанное годами тяжелого труда на ферме, довершали образ человека, внушавшего полное доверие. Лицо у него было длинное, с твердым подбородком, а в глазах плясали веселые искорки. Густые темные волосы с сединой на висках придавали ему весьма представительный вид, и потому неудивительно, что его коллеги-законодатели сочли нужным присвоить Соломону Ловеллу высокий чин в ополчении Массачусетса. На Ловелла, считали они, можно положиться. Несколько недовольных ворчали, что военного опыта у него почти нет, но сторонники Ловелла, а их было много, верили, что Соломон Ловелл — это именно тот человек, кто нужен для этой задачи. Он умел добиваться своего. А недостаток опыта восполнялся его заместителем, Пелегом Уодсвортом, который сражался под командованием генерала Вашингтона, и коммодором Солтонстоллом, командующим флотом, который был офицером еще более опытным. При необходимости у Ловелла всегда будет под рукой совет знатока, способный отточить его здравые суждения.

Огромный якорный канат дюйм за дюймом вползал на борт. Матросы у кабестана распевали, шагая по кругу.

— Вот веревка! — крикнул боцман.

— Чтоб повесить Папу! — отозвались матросы.

— И кусок сыра!

— Чтоб он им подавился!

Ловелл одобрительно улыбнулся, затем прошелся к кормовым релингам и уставился на флот, дивясь тому, как быстро Массачусетс сумел собрать столько кораблей. Ближе всего к «Уоррену» стоял бриг «Дилиджент», захваченный у Королевского флота Британии, а за ним — шлюп «Провиденс», который его и захватил. Оба судна несли по двенадцать орудий и принадлежали Континентальному флоту. За ними на якоре стояли, подняв флаг Массачусетского флота с сосной, два брига, «Тираннисайд» и «Хазард», и бригантина «Эктив». Они были вооружены четырнадцатью пушками и, как и «Уоррен», были полностью укомплектованы экипажами, поскольку Генеральный суд и Военный совет разрешили вербовочным командам забирать моряков из бостонских таверн и с торговых судов в гавани.

«Уоррен» с его восемнадцати- и двенадцатифунтовыми орудиями был самым мощным кораблем в этой флотилии, но еще семь кораблей могли сравниться или превзойти по огневой мощи любой из трех британских шлюпов, что, по донесениям, ждали у Маджабигвадуса. Эти семь кораблей были приватирами. «Гектор» и «Хантер» несли по восемнадцать орудий каждый, в то время как «Чарминг Салли», «Генерал Патнэм», «Блэк Принс», «Монмут» и «Вендженс» — по двадцать. Были и приватиры поменьше, вроде «Скай Рокет» с его шестнадцатью пушками. Всего к Маджабигвадусу должны были отправиться восемнадцать военных кораблей, на которых было установлено более трехсот орудий, а двадцать один транспортный корабль вез людей, припасы, пушки и пламенные надежды Массачусетса. Ловелл гордился своим штатом. Он восполнил нехватку припасов, и теперь на кораблях было достаточно продовольствия, чтобы кормить тысячу шестьсот человек в течение двух месяцев. Да одной только муки шесть тонн! Шесть тонн!

Ловелл, размышляя о невероятных усилиях, приложенных для снабжения экспедиции, постепенно осознал, что с других кораблей «Уоррену» что-то кричат. Якорь все еще не был поднят, но боцман приказал матросам прекратить пение и остановиться. Похоже, флот все-таки никуда не пойдет. Коммодор Солтонстолл, стоявший у штурвала фрегата, повернулся и подошел к Ловеллу.

— Похоже, — кисло произнес коммодор, — командир вашей артиллерии не явился на свой корабль.

— Он должен быть там, — сказал Ловелл.

— Должен?

— Приказы были ясны. Офицеры должны были явиться на борт вчера вечером.

— С «Сэмюэла» сообщают, что полковника Ревира на борту нет. Так что нам делать, генерал?

Вопрос застал Ловелла врасплох. Он думал, что его просто информируют, а не просят принять решение. Он уставился на сверкающую под солнцем воду, словно далекий «Сэмюэл», бриг, перевозивший пушки экспедиции, мог подсказать ему ответ.

— Ну? — поторопил его Солтонстолл. — Мы отплываем без него и его офицеров?

— Его офицеров? — переспросил Ловелл.

— Оказывается, — Солтонстолл, казалось, наслаждался, сообщая дурные вести, — полковник Ревир позволил своим офицерам провести последнюю ночь на берегу.

— На берегу? — изумленно переспросил Ловелл, затем снова уставился на далекий бриг. — Нам нужен полковник Ревир, — сказал он.

— Да неужели? — язвительно спросил Солтонстолл.

— О, это хороший офицер! — с энтузиазмом воскликнул Ловелл. — Он один из тех, кто поднял тревогу, и скакал всю ночь, чтобы предупредить Конкорд и Лексингтон. Доктор Уоррен, упокой Господь его душу, послал этих пламенных патриотов с заданием, а этот корабль ведь назван в честь доктора Уоррена, не так ли?

— Разве? — безразлично бросил Солтонстолл.

— Доктор Уоррен был величайшим патриотом, — проникновенно сказал Ловелл.

— И какое это имеет отношение к отсутствию полковника Ревира? — резко спросил Солтонстолл.

— Это… — начал Ловелл и понял, что понятия не имеет, что ответить. Он выпрямился и расправил плечи. — Мы будем его ждать, — твердо объявил он.

— Мы будем ждать! — крикнул Солтонстолл своим офицерам. Он снова зашагал по шканцам, от правого борта к левому и от левого к правому, время от времени бросая на Ловелла злобный взгляд, словно генерал был лично ответственен за пропавшего офицера. Ловеллу была неприятна враждебность коммодора, и он снова отвернулся, чтобы посмотреть на флот. Многие корабли уже отдали топсели[19], и теперь матросы карабкались по реям, чтобы убрать парусину.

— Генерал Ловелл? — новый голос отвлек его, и Ловелл обернулся. Он увидел высокого офицера морской пехоты, чье внезапное появление заставило генерала невольно отступить на шаг. В лице морпеха читалось такое напряжение и такая свирепость, что оно внушало трепет. Один его вид производил неизгладимое впечатление. Он был даже выше Ловелла, который и сам был не маленького роста, и зеленый сюртук его мундира не мог скрыть его широченные плечи. Он почтительно держал в руках шляпу, открывая черные волосы, коротко остриженные почти по всей голове, но сзади оставленные достаточно длинными, чтобы заплести в короткую, просмоленную косичку.

— Меня зовут Уэлч, сэр, — произнес морпех голосом, таким же низким и суровым, как его лицо. — Капитан Джон Уэлч из Континентальной морской пехоты.

— Рад познакомиться, капитан Уэлч, — сказал Ловелл, и это была правда. Если уж человеку суждено идти в бой, то он будет молить Бога, чтобы рядом с ним был такой, как Уэлч. Рукоять сабли Уэлча была стерта от долгого употребления и, подобно своему владельцу, казалась созданной лишь для одной цели. Для чистого, беспощадного насилия.

— Я говорил с коммодором, сэр, — весьма официально произнес Уэлч, — и он дал свое согласие на то, чтобы мои люди поступали в ваше распоряжение, когда не будут требоваться для флотской службы.

— Весьма обнадеживающе, — сказал Ловелл.

— Двести двадцать семь морских пехотинцев, сэр, годных к службе. Хорошие люди, сэр.

— Не сомневаюсь.

— Хорошо обучены, — продолжал Уэлч, немигающим взглядом впившись в глаза Ловеллу, — и дисциплинированы.

— Ценнейшее пополнение для наших сил, — сказал Ловелл, не зная, что еще можно добавить.

— Я хочу сражаться, сэр, — произнес Уэлч так, словно подозревал, что Ловелл может и не задействовать его пехотинцев.

— Уверен, такая возможность вам обязательно представится, — с беспокойством ответил Ловелл.

— Надеюсь, сэр, — сказал Уэлч, затем наконец отвел взгляд от генерала и кивнул на красивый корабль, «Генерал Патнэм», один из четырех приватиров, реквизированных флотом Массачусетса, поскольку их владельцы отказались предоставить свои суда добровольно. «Генерал Патнэм» нес двадцать пушек, все девятифунтовые, и считался одним из лучших кораблей на побережье Новой Англии. — Мы разместили на «Патнэме» два десятка морпехов, сэр, — сказал Уэлч. — Ими командует капитан Карнс. Вы его знаете, сэр?

— Я знаю Джона Карнса, — ответил Ловелл, — он командует «Гектором».

— Это его брат, сэр, и он тоже прекрасный офицер. Он служил под началом генерала Вашингтона капитаном артиллерии.

— Прекрасная должность, — заметил Ловелл, — и все же он променял ее на морскую пехоту?

— Капитан Карнс предпочитает видеть врага вблизи, когда убивает его, сэр, — ровным тоном произнес Уэлч, — но он знает свое дело и в артиллерии, сэр. Он очень опытный и компетентный канонир.

Ловелл тут же понял, что Солтонстолл подослал к нему Уэлча с этой новостью, недвусмысленно намекая, что полковника Ревира можно оставить, заменив его капитаном Карнсом, и Ловелла это задело.

— Нам нужен полковник Ревир и его офицеры, — сказал он.

— Я и не предлагал иного, сэр, — ответил Уэлч, — лишь хотел уведомить, что у капитана Карнса есть опыт, который может оказаться вам полезен.

Ловеллу стало крайне неуютно. Он чувствовал, что Уэлч не слишком верит в ополчение и пытается укрепить силы Ловелла профессионализмом своих морпехов, но Ловелл был твердо намерен сделать так, чтобы вся слава за изгнание британцев досталась Массачусетсу.

— Я уверен, полковник Ревир знает свое дело, — решительно сказал Ловелл.

Уэлч на это ничего не ответил, но уставился на Ловелла, и тому снова стало не по себе от этого напряженного взгляда.

— Разумеется, любые советы капитана Карнса… — произнес Ловелл и осекся.

— Я просто хотел, чтобы вы знали, что у нас в морской пехоте есть опытный артиллерист, сэр, — сказал Уэлч, затем отступил на шаг и отдал Ловеллу честь.

— Благодарю вас, капитан, — сказал Ловелл и с облегчением вздохнул, когда огромный морпех зашагал прочь.

Минуты тянулись одна за одной. Церковные часы в Бостоне пробили час, четверти, а затем и следующий час. Майор Уильям Тодд, один из двух бригадных майоров экспедиции, принес генералу кружку чая.

— Только что заварили на камбузе, сэр.

— Благодарю.

— Партия чайных листьев была захвачена бригом «Кинг-Киллер», сэр, — сказал Тодд, отпивая из своей кружки.

— Весьма любезно со стороны неприятеля снабжать нас чаем, — легкомысленно заметил Ловелл.

— Разумеется, сэр, — сказал Тодд и после паузы добавил: — Значит, мистер Ревир задерживает наше отплытие?

Ловелл знал об антипатии между Тоддом и Ревиром и сделал все возможное, чтобы рассеять любые подозрения майора. Тодд был хорошим человеком, дотошным и трудолюбивым, но несколько негибким.

— Я уверен, у полковника Ревира должно быть есть веская причина отсутствовать, — твердо сказал он.

— У него всегда есть причина, — сказал Тодд. — За все то время, что он командовал Касл-Айлендом, сомневаюсь, что он провел там хоть одну ночь. Мистер Ревир, сэр, любит уют супружеской постели.

— А кто из нас не любит?

Тодд смахнул ворсинку со своего синего мундирного сюртука.

— Он сказал генералу Уодсворту, что поставлял пайки для людей майора Феллоуза.

— Уверен, у него были на то основания.

— Феллоуз умер от лихорадки в прошлом августе, — произнес Тодд, а затем отступил на шаг, уступая дорогу приближающемуся коммодору.

Солтонстолл снова свирепо посмотрел на Ловелла из-под козырька своей треуголки.

— Если ваш проклятый малый не собирается являться, — сказал Солтонстолл, — может, нам будет позволено продолжить эту проклятую войну без него?

— Уверен, полковник Ревир скоро будет здесь, — примирительно сказал Ловелл, — или же мы получим от него весточку. На берег послан гонец, коммодор.

Солтонстолл хмыкнул и зашагал прочь. Майор Тодд нахмурился, глядя на удаляющегося коммодора.

— Он, я думаю, пошел в родню со стороны матери. Солтонстоллы, как правило, весьма приятные люди.

От ответа Ловелла спас крик с брига «Дилиджент». Похоже, полковника Ревира заметили. Он и еще три офицера гребли в щегольской, выкрашенной в белое барже, приписанной к Касл-Айленду, а корма баржи, на веслах которой сидела дюжина мужчин в синих рубахах, была доверху завалена багажом. Полковник Ревир сидел прямо перед поклажей и, когда баржа приблизилась к «Уоррену» по пути к бригу «Сэмюэл», помахал Ловеллу.

— С Богом, генерал! — крикнул он.

— Где вы были? — резко окликнул его Ловелл.

— Провел последнюю ночь с семьей, генерал! — радостно прокричал Ревир и оказался вне пределов слышимости.

— Последнюю ночь с семьей? — с изумлением переспросил Тодд.

— Должно быть, он неверно понял мои приказы, — смущенно сказал Ловелл.

— Думаю, вы еще обнаружите, сэр, — сказал Тодд, — что полковник Ревир неверно понимает все приказы, которые ему не по душе.

— Он искренний патриот, майор, поверьте — с укором произнес Ловелл. — Истинный патриот!

Погрузка багажа истинного патриота на бриг заняла еще некоторое время, затем и саму баржу пришлось готовить к походу. Похоже, полковник Ревир желал, чтобы баржа с Касл-Айленда тоже приняла участие в экспедиции как часть его снаряжения, ибо ее весла привязали к банкам, а затем и саму её взяли на буксир к «Сэмюэлу». Наконец, когда солнце поднялось в зенит, флот был готов. Кабестаны снова заскрипели, огромные якоря оторвались от дна, и, сверкая парусами в летнем солнце, мощная флотилия Массачусетса вышла из бостонской гавани.

Их целью был захват, убийство и разрушение.

* * *

Лейтенант Джон Мур сидел на походном стуле, расставив ноги по обе стороны от пустой пороховой бочки, служившей ему столом. Палатка укрывала его от порывистого западного ветра, приносившего брызги дождя, которые жестко барабанили по пожелтевшему холсту. Должность казначея 82-го полка нагоняла на Мура скуку, хотя всеми необходимыми делами занимался капрал Браун, который до того, как однажды утром напился и записался в армию, был клерком в конторе в Лите. Мур перелистывал страницы гроссбуха в черном переплете, где велся подробный учет жалования полка.

— Почему у рядового Нила вычитают четыре пенса в неделю? — спросил Мур у капрала.

— Потерял ваксу, сэр.

— Вакса ведь не может столько стоить, не так ли?

— Дорогая штука, сэр, — сказал капрал Браун.

— Ясное дело. Надо бы мне купить немного и перепродать полку.

— Майору Фрейзеру это не понравится, сэр, поскольку его брат этим уже занимается.

Мур вздохнул и перевернул еще одну жесткую страницу толстой расчетной книги. Он должен был проверять цифры, но знал, что капрал Браун выполнил свою работу дотошно, и потому вместо этого уставился сквозь открытые полы палатки на западный вал форта Георга, где несколько канониров сооружали платформу для одной из своих пушек. Вал все еще был лишь по пояс высотой, хотя ров за ним теперь был утыкан деревянными кольями, которые выглядели куда более грозным препятствием для атакующих, чем были на самом деле. За валом простирался длинный участок расчищенной земли, усеянный свежими сосновыми пнями. Эта земля плавно поднималась к утесу полуострова, где все еще густо стояли деревья, и в темных ветвях вились пряди тумана. Капрал Браун заметил, куда смотрит Мур.

— Могу я кое-что спросить, сэр?

— Все, что придет вам в голову, Браун.

Капрал кивнул в сторону лесистого утеса, который находился не более чем в полумиле от форта.

— Почему генерал не построил форт там, сэр?

— Вы бы так и поступили, капрал, будь вы здесь командиром?

— Это самый высокий участок, сэр. Разве форты строят не на самой высокой точке?

Мур нахмурился. Не потому, что вопрос ему не понравился, напротив, он счел его в высшей степени разумным, а потому, что не знал, как лучше сформулировать ответ. Для Мура было очевидной причина, по которой Маклин выбрал позицию ниже. Все дело было во взаимодействии корабельных орудий и пушек форта, в том, чтобы выжать лучшее из трудной ситуации. Но, хотя он и знал ответ, он не мог подобрать нужных слов.

— С этой точки, — сказал он, — наши пушки держат под огнем и вход в гавань, и саму гавань. Представьте, что мы все расположились на той высоте. Неприятельские корабли могли бы пройти мимо нас, захватить гавань и деревню, а затем не спеша взять нас измором.

— Но, если эти ублюдки захватят ту высоту, сэр… — с сомнением протянул Браун, не закончив мысль.

— Если эти ублюдки захватят ту высоту, капрал, — сказал Мур, — то они поставят там пушки и будут бить по форту сверху вниз.

В этом и заключался риск, на который пошел Маклин. Он пошел на риск того, что враг может занять важную высоту, но лишь потому, что хотел сосредоточиться на другой своей задаче. Защитить гавань.

— У нас недостаточно людей для того, — продолжал Мур, — чтобы оборонять ещё и утес, но я не думаю, что они станут высаживать там десант. Слишком уж крутой подъём.

И все же мятежники где-то высадятся. Наклонившись вперед на своем импровизированном стуле, Мур едва мог разглядеть три боевых шлюпа, стоявших на якоре в линию поперек входа в гавань. Генерал Маклин предполагал, что враг может попытаться атаковать эту линию, прорвать ее, а затем высадить людей на пляже под фортом, и Мур попытался представить себе такой бой. Он попытался превратить клочья тумана в пороховой дым, но воображение подвело. Восемнадцатилетний Джон Мур никогда ещё не был в бою и каждый день задавался вопросом, как он поведет себя, почуяв запах пороха, услышав крики раненых и оказавшись посреди хаоса сражения.

— Леди приближается, сэр, — предупредил Мура капрал Браун.

— Леди? — спросил Мур, очнувшись от своих грез, и увидел, что к палатке приближается Бетани Флетчер.

Он встал и, пригнувшись, вышел из-под полы палатки, чтобы поприветствовать ее, но один ее вид лишил его дара речи, и он просто стоял, неловкий, со шляпой в руке и улыбался.

— Лейтенант Мур, — сказала Бетани, остановившись в шаге от него.

— Мисс Флетчер, — сумел выговорить Мур, — как всегда, рад вас видеть. — Он поклонился.

— Мне велели передать вам это, сэр. — Бетани протянула ему листок бумаги.

Это была расписка на кукурузу и рыбу, которые Джеймс Флетчер продал квартирмейстеру.

— Четыре шиллинга! — воскликнул Мур.

— Квартирмейстер сказал, что вы мне заплатите, сэр, — сказала Бетани.

— Если мистер Рейдхед так приказал, я повинуюсь. И мне будет очень приятно заплатить вам, мисс Флетчер, — сказал Мур. Он снова взглянул на расписку. — Должно быть, изрядное количество кукурузы и рыбы! На целых четыре шиллинга!

Бетани вспыхнула.

— Это мистер Рейдхед определил сумму, сэр.

— О, я вовсе не намекаю, что сумма чрезмерна, — сказал Мур, краснея. «Если я так теряю самообладание при виде девушки, — подумал он, — то как же я встречу врага?» — Капрал Браун!

— Сэр?

— Четыре шиллинга для леди!

— Сию минуту, сэр, — сказал Браун, выходя из палатки, но вместо монет он принес молоток и зубило и подошел к стоявшей рядом деревянной колоде. У него был один серебряный доллар. Он положил его на дерево, затем осторожно приставил к монете лезвие зубила, чтобы сделать один радиальный надрез. Молот ударил, и монета подскочила от укуса зубила.

— Это ж надо додуматься, сэр, — проворчал Браун, поправляя доллар, — рубить монету на пять частей. Почему бы нам не делать четыре куска по шиллингу и три пенса каждый?

— По причине того, что монету легче разрубить на четыре части, чем на пять? — предположил Мур.

— Разумеется, сэр. Чтобы разрубить на четыре, нужно лишь широкое лезвие зубила и два удара, — проворчал Браун, а затем нанес еще один удар по доллару, отколов серебряный клин, который он и подвинул по колоде к Бетани. — Вот, мисс, один шиллинг.

Бетани взяла остроконечный осколок.

— Вы так и солдатам платите? — спросила она Мура.

— О, нам не платят, мисс, — ответил капрал Браун, — разве что долговыми расписками.

— Отдайте мисс Флетчер остаток монеты, — предложил Мур, — и у нее будут ее четыре шиллинга, а вам не придется больше ничего рубить.

Монет не хватало, поэтому бригадный генерал постановил, что каждый серебряный доллар стоит пять шиллингов.

— Прекратитt пялиться! — резко крикнул Мур канонирам, которые прервали работу, чтобы полюбоваться на Бет Флетчер.

Мур поднял изуродованный доллар и протянул его Бетани.

— Вот, мисс Флетчер, ваша плата.

— Благодарю вас, сэр. — Бетани положила отколотый шиллинг обратно на колоду. — И сколько же долговых расписок вам приходится выписывать каждую неделю? — спросила она.

— Сколько? — Мур на мгновение растерялся. — О, мы не выписываем расписки как таковые, мисс Флетчер, но мы записываем в гроссбух, какое жалованье кому причитается. Звонкая монета хранится для более важных дел, например, для оплаты вашей кукурузы и рыбы.

— И, должно быть, вам нужно много кукурузы и рыбы для целых двух полков, — сказала она. — Это сколько? Две тысячи человек?

— Если бы нас было так много, — с улыбкой сказал Мур. — По правде говоря, мисс Флетчер, в 74-м полку всего четыреста сорок человек, а нас, «гамильтонцев», едва ли наберется и половина от этого числа. А теперь до нас доходят слухи, что мятежники готовят флот и армию, чтобы атаковать нас!

— И вы думаете, это правда? — спросила Бетани.

— Флот, скорее всего, уже в пути.

Бетани посмотрела мимо трех шлюпов туда, где над широкой рекой Пенобскот вились клочья тумана.

— Молюсь, сэр, — сказала она, — чтобы до боя дело не дошло.

— А я молюсь об обратном, — сказал Мур.

— Неужели? — Бетани казалась удивленной. Она повернулась и посмотрела на молодого лейтенанта так, словно впервые его заметила. — Вы хотите, чтобы было сражение?

— Солдатская служба —это мое призвание, мисс Флетчер, — сказал Мур, ощущая всю фальшь своих слов, — а сражение всего лишь пламя, в котором закаляется солдат.

— Мир был бы только лучше без такого пламени, — сказала Бетани.

— Истинно так, без сомнения, — ответил Мур, — но не мы ударили кремнем о кресало, мисс Флетчер. Это сделали мятежники. Они разожгли огонь, и теперь наша задача потушить его.

Бетани ничего не сказала, и Мур решил, что его слова прозвучали напыщенно.

— Вам следует приходить к дому доктора Калфа по вечерам, — сказал он.

— Нам следует, сэр? — переспросила Бетани, снова взглянув на Мура.

— Там музыка в саду, когда погода позволяет, и танцы.

— Я не танцую, сэр, — сказала Бетани.

— О, там танцуют офицеры, — поспешно сказал Мур, — танец с саблями. — Он подавил желание изобразить пару прыжков. — Вам будут очень рады, — добавил он вместо этого.

— Благодарю вас, сэр, — сказала Бетани, затем сунула в карман изуродованный доллар и отвернулась.

— Мисс Флетчер! — окликнул ее Мур.

Она обернулась.

— Сэр?

Но Мур не знал, что ещё сказать, он и сам удивился, что вообще ее окликнул. Она смотрела на него, ожидая.

— Спасибо вам за припасы, — сумел выговорить он.

— Это всего лишь бизнес, лейтенант, — ровным голосом ответила Бет.

— И все же, благодарю вас, — растерянно сказал Мур.

— Значит ли это, что вы бы и с янки стали торговать, мисс? — весело спросил капрал Браун.

— Мы, может быть, и даром бы их снабжали, — сказала Бет, и Мур не мог понять, шутит она или говорит всерьез.

Она посмотрела на него, едва заметно улыбнулась и ушла.

— Редкой красоты девица, — заметил капрал Браун.

— Разве? — крайне неубедительно переспросил Мур.

Он смотрел вниз по склону, где вдоль берега гавани раскинулись дома поселения. Он пытался представить, как здесь сражаются и гибнут люди, как шеренги палят из мушкетов, как пушки сотрясают небо грохотом, как гавань полна полузатопленных кораблей, и подумал о том, как печально было бы умереть посреди этого хаоса, так и не обняв ни разу девушку, подобную Бетани.

— Мы закончили с гроссбухами, сэр? — спросил Браун.

— Да, мы с ними закончили, — ответил Мур.

Он задавался вопросом, действительно ли он солдат. Задавался вопросом, хватит ли у него храбрости достойно встретить бой. Он смотрел вслед Бетани и чувствовал себя потерянным.

* * *

— Нежелание, сэр, сплошное нежелание. Вопиющее нежелание, — полковник Джонатан Митчелл, командовавший ополчением округа Камберленд, гневно посмотрел на бригадного генерала Пелега Уодсворта, словно во всем был виноват он один. — Преступное нежелание.

— Вы прибегли к принудительному набору? — спросил Уодсворт.

— Разумеется, мы, черт побери, прибегли к набору! Нам пришлось! Половина из этих упрямых ублюдков являются призывниками. Добровольцев мы так и не дождались, одни лишь жалкие отговорки, так что мы объявили военное положение, сэр, и я послал отряды в каждый городок и согнал этих ублюдков, но слишком многие разбежались и попрятались, сэр. Они не хотят служить, говорю вам, не хотят!

Флоту потребовалось два дня, чтобы дойти до Таунсенда, где было приказано собраться ополченцам. Генерал Ловелл и бригадный генерал Уодсворт надеялись на полторы тысячи человек, но к погрузке на корабли явилось меньше девятисот.

— Восемьсот девяносто четыре, сэр, если быть точным, — сообщил своему начальнику Марстон, секретарь Ловелла.

— Боже милостивый, — произнес Ловелл.

— Уж не поздно ли запросить батальон Континентальной армии? — предложил Уодсворт.

— Немыслимо, — тотчас ответил Ловелл.

Штат Массачусетс объявил, что способен изгнать британцев собственными силами, и Генеральный суд не одобрил бы просьбу о помощи у войск генерала Вашингтона. Суд, по правде говоря, и помощь коммодора Солтонстолла принял с неохотой, но «Уоррен» был столь очевидно грозным военным кораблем, что игнорировать его присутствие в водах Массачусетса было бы просто нелепо.

— У нас есть морпехи коммодора, — заметил Ловелл, — и меня заверили, что коммодор охотно предоставит их для сухопутной службы в Маджабигвадусе.

— Они нам точно понадобятся, — сказал Уодсворт.

Он проинспектировал три батальона ополчения и пришел в ужас от увиденного. Некоторые выглядели крепкими, молодыми и полными рвения, но слишком многие были либо слишком стары, либо слишком молоды, либо слишком больны. Один даже явился на смотр на костылях.

— Ты же не можешь сражаться, — сказал ему Уодсворт.

— То же самое я сказал солдатам, когда они за нами пришли, — ответил мужчина. Он был седобородый, костлявый, с всклокоченными волосами.

— Тогда иди домой, — сказал Уодсворт.

— Но как?

— Тем же путём, как и сюда попал, — ответил Уодсворт, раздраженный отчаянием.

В нескольких шагах дальше по шеренге он обнаружил кудрявого юнца, чьи щеки еще не знали бритвы.

— Как тебя зовут, сынок? — спросил Уодсворт.

— Израиль, сэр.

— Израиль кто?

— Траск, сэр.

— Сколько тебе лет, Израиль Траск?

— Пятнадцать, сэр, — ответил мальчик, пытаясь выпрямиться.

Голос его еще не сломался, и Уодсворт прикинул, что ему едва ли исполнилось четырнадцать.

— Я уже три года в армии, сэр, — добавил Траск.

— Три года? — с недоверием переспросил Уодсворт.

— Флейтист в пехоте, сэр, — сказал Траск. За спиной у него висел мешок из грубой ткани, из горловины которого торчала тонкая деревянная дудка.

— Ты уволился из пехоты? — с усмешкой спросил Уодсворт.

— Я попал в плен, сэр, — ответил Траск, явно оскорбленный вопросом, — а потом меня обменяли. И вот я здесь, сэр, готов снова драться с этими сифилитичными ублюдками.

Услышь Уодсворт такие слова от ученика в своем классе, тот заслужил бы порку розгами, но времена сейчас стояли странные, и потому Уодсворт лишь похлопал мальчика по плечу, прежде чем пойти дальше вдоль длинной шеренги. Некоторые смотрели на него с негодованием, и он предположил, что это были те, кого ополчение забрало силой. Пожалуй, две трети выглядели здоровыми и достаточно молодыми для солдатской службы, но остальные совершенно не годились в бойцы.

— Я думал, у вас только в округе Камберленд записано тысяча человек, — заметил Уодсворт полковнику Митчеллу.

— Ха, — ответил Митчелл.

— Ха? — холодно переспросил Уодсворт.

— Континентальная армия забирает наших лучших рекрутов. Мы найдем дюжину приличных новобранцев, а континенталы заберут из них шестерых, а остальные шесть сбегут на приватиры. — Митчелл засунул в рот кусок табака. — Хотел бы я, чтоб у нас была тысяча, но Бостон не шлет им жалованья, и у нас нет пайков. А есть места, где мы вообще не можем набирать рекрутов.

— Там люди до сих пор лояльны королю?

— Да, чертовы лоялисты, — угрюмо согласился Митчелл.

Уодсворт пошел дальше вдоль строя, заметив одноглазого мужчину с каким-то нервным тиком, от которого подергивались мышцы на его лице. Мужчина ухмыльнулся, и Уодсворта передернуло.

— Он вообще в своем уме? — спросил он полковника Митчелла.

— Ума должно хватить, чтобы стрелять во врага перед собой, — сурово ответил Митчелл.

— Да у половины при себе даже мушкетов нет!

Флот привез с собой пятьсот мушкетов из Бостонского арсенала, которые будут сдаваться ополченцам внаем. Большинство, по крайней мере, умели обращаться с оружием, потому что в этих восточных округах здешний народ привык сам добывать себе пищу и сдирать с дичи шкуры на одежду. Они носили оленьи куртки и штаны, оленью обувь и таскали оленьи сумки и мешки. Уодсворт осмотрел их всех и прикинул, что ему крайне повезет, если из набранного сброда наберется хоть пятьсот толковых бойцов, после чего одолжил у пастора лошадь и обратился к ним с речью прямо из седла.

— Британцы, — крикнул он, — вторглись в Массачусетс! Должно быть, они нас презирают, раз послали так мало людей и так мало кораблей! Они верят, что мы бессильны их изгнать, но мы им покажем, что массачусетские мужи будут защищать свою землю! Мы взойдем на борт нашего флота! — Он махнул рукой в сторону мачт, видневшихся над южными крышами. — И мы сразимся с ними, мы разобьем их, и мы изгоним их! Вы вернетесь домой, увенчанные лаврами!

«Не самая вдохновляющая речь», — подумал Уодсворт, но его ободрило, когда люди закричали «ура». Крики раздались не сразу и поначалу были жиденькими, но потом выстроившиеся в шеренги солдаты воодушевились.

Пастор, благодушный мужчина лет на десять старше Уодсворта, помог бригадному генералу спешиться.

— Верю, что лавры на их челе будут, — сказал пастор, — но большинство предпочли бы бифштекс в желудке.

— Верю, что и его они тоже найдут, — ответил Уодсворт.

Преподобный Джонатан Мюррей взял лошадь под уздцы и повел ее к своему дому.

— Может, они и не выглядят внушительно, генерал, но это добрые люди!

— Которых пришлось собирать и тащить на войну силой? — сухо осведомился Уодсворт.

— Лишь немногих, — ответил Мюррей. — Они беспокоятся о своих семьях, о своих урожаях. Доставьте их в Маджабигвадус, и они будут служить вполне охотно.

— Слепых, хромых и увечных?

— И такие люди были угодны Господу нашему, — ответил Мюррей, очевидно, всерьез. — И что с того, что некоторые подслеповаты? Чтобы прицелиться из мушкета, человеку нужен всего один глаз.

* * *

Генерал Ловелл разместился в просторном доме пастора и в тот же вечер созвал всех старших офицеров экспедиции. У Мюррея был прекрасный круглый стол из кленового дерева, за которым он обычно вел изучение Писания, но в эту ночь за ним разместились командующие флотом и сухопутными силами. Те, кому не хватило стула, стояли по краям комнаты, освещенной восемью свечами в оловянных подсвечниках, установленных в центре стола. Вокруг пламени бились мотыльки. Генерал Ловелл занял пасторское кресло с высокой спинкой и мягко постучал по столу, призывая к тишине.

— Мы впервые, — сказал Ловелл, — собрались все вместе. Вероятно, вы все друг друга знаете, но позвольте мне вас представить.

Он поочередно представил всех за столом, назвав сначала Уодсворта, затем коммодора Солтонстолла и трех полковников, командующих полками ополчения. Майор Джеремайя Хилл, генерал-адъютант экспедиции, торжественно кивнул, когда произнесли его имя, как и два бригадных майора, Уильям Тодд и Гауэн Браун. Квартирмейстер, полковник Тайлер, сидел рядом с доктором Элифалетом Даунером, главным хирургом.

— Надеюсь, нам не потребуются услуги доктора Даунера, — с улыбкой сказал Ловелл, а затем указал на людей, стоявших по краям комнаты.

Капитан Джон Уэлч из Континентальной морской пехоты хмуро стоял рядом с капитаном Хойстидом Хакером из Континентального флота, который командовал «Провиденсом». Капитан Филип Браун командовал бригом «Дилиджент». В дом также пришли шесть капитанов приватиров, и Ловелл назвал их всех, а затем улыбнулся полковнику Ревиру, стоявшему у двери.

— И последний по порядку, но не по значению, командир нашего артиллерийского обоза, полковник Ревир.

— Чьи услуги, я надеюсь, вам все же потребуются! — вставил Ревир.

По комнате пронесся смешок, хотя Уодсворт заметил выражение мрачной неприязни на лице Тодда в очках. Майор один раз взглянул на Ревира, а затем старательно избегал смотреть на своего врага.

— Я также пригласил на этот совет преподобного Мюррея, — продолжил Ловелл, когда смех утих, — и теперь прошу его открыть наше собрание молитвой.

Мужчины сцепили руки и склонили головы, пока Мюррей взывал ко Всемогущему Богу, прося ниспослать Его благословение на людей и корабли, собранные ныне в Таунсенде. Уодсворт склонил голову, но искоса бросил взгляд на Ревира, который, как он заметил, головы не опустил, а злобно уставился на Тодда. Уодсворт снова закрыл глаза.

— Даруй этим мужам Свою силу, Господи, — молился преподобный Мюррей, — и верни сих воинов домой с победой, к их женам, и к их детям, и к их семьям. Обо всем этом просим во имя Твое святое, о Господи. Аминь.

— Аминь, — эхом отозвались собравшиеся офицеры.

— Благодарю вас, преподобный, — сказал Ловелл, счастливо улыбаясь. Он перевел дух, обвел взглядом комнату, а затем изложил причину их собрания. — Британцы, как вы знаете, высадились в Маджабигвадусе, и наш приказ — пленить, убить или уничтожить их. Майор Тодд, не будете ли вы так добры сообщить нам, что известно о расположении неприятеля?

Уильям Тодд, в чьих очках отражался свет свечей, зашуршал бумагами.

— Мы получили разведданные, — произнес он своим сухим голосом, — от патриотов из района Пенобскот. В частности, от полковника Бака, но и от других тоже. Мы знаем наверняка, что высадились значительные силы противника, что их прикрывают три боевых шлюпа и что ими командует бригадный генерал Фрэнсис Маклин. — Тодд оглядел серьезные лица за столом. — Маклин, — продолжал он, — опытный солдат. Большую часть своей службы он провел на португальской службе.

— Он что наемник? — спросил коммодор Солтонстолл голосом, в котором сквозило презрение.

— Я так понимаю, он был прикомандирован к португальской службе королем Англии, — ответил Тодд, — так что нет, не наемник. В последнее время он был губернатором Галифакса, а теперь ему вверены силы в Маджабигвадусе. Мое мнение о нем, — Тодд откинулся назад, словно давая понять, что теперь он переходит к предположениям, — таково, что это старик, которого списали на покой в Галифакс и чьи лучшие дни, возможно, уже позади. — Он пожал плечами, как бы выражая неуверенность. — Он командует двумя полками, ни один из которых не имеет актуального боевого опыта. Более того, его собственный полк сформирован совсем недавно и потому совершенно необстрелян. Штатная численность британского полка составляет тысячу человек, но реальная редко превышает восемьсот, так что разумный подсчет показывает, что наш враг насчитывает пятнадцать-шестнадцать сотен пехоты при поддержке артиллерии и, разумеется, королевских морпехов и экипажей трех кораблей.

Тодд развернул большой лист бумаги, на котором была начерчена грубая карта Маджабигвадуса, и, пока мужчины вытягивали шеи, чтобы разглядеть план, показал, где расположены укрепления. Он начал с форта, обозначенного квадратом.

— По состоянию на среду, — сказал он, — стены этого форта были еще так низки, что человек мог их перепрыгнуть. Работа, как мы слышали, идет медленно. — Он постучал по трем шлюпам, которые образовывали барьер сразу за входом в гавань. — Их бортовые залпы нацелены на залив Пенобскот, — сказал он, — и поддерживаются береговыми батареями. Одна такая батарея расположена здесь, — он указал на Кросс-Айленд, — и еще одна на полуострове, вот здесь. Эти две батареи возьмут вход в гавань под анфиладный огонь.

— А на Дайс-Хед ничего? — спросил Хойстид Хакер.

— Дайс-Хед? — переспросил Ловелл, и Хакер, хорошо знавший побережье, указал на южную сторону гавани и объяснил, что над входом господствует высокий утес, носящий имя Дайс-Хед. — Если я правильно помню, — продолжал Хакер, — это самая высокая точка на всем полуострове.

— Нам не сообщали о каких-либо батареях на Дайс-Хед, — осторожно произнес Тодд.

— Значит, они сдали господствующую высоту? — с недоверием спросил Уодсворт.

— Имейте в виду что имеющаяся у нас информация отстает на несколько дней, — предупредил Тодд.

— Господствующая высота, — неуверенно сказал Ловелл, — станет прекрасным местом для наших орудий.

— О да, несомненно, — ответил Уодсворт, и Ловелл, казалось, вздохнул с облегчением.

— Мои пушки будут готовы, — воинственно заявил Ревир.

Ловелл улыбнулся Ревиру.

— Быть может, вы будете так добры рассказать нашим полковникам ополчения, какую артиллерийскую поддержку вы им окажете?

Ревир выпрямился, а Уильям Тодд уставился в столешницу.

— У меня есть шесть 18-фунтовых орудий, — бодро начал Ревир, — по четыреста выстрелов на каждое. Это убийцы, джентльмены, и они тяжелее любых пушек, которые, смею заверить, ждут нас у британцев. У меня есть два 9-фунтовых орудия по триста выстрелов на каждое и пара пяти с половиной дюймовых гаубиц по сто выстрелов на каждую.

Джон Уэлч при этих словах вздрогнул и нахмурился. Он было открыл рот, но вовремя сдержался.

— Вы хотели что-то сказать, капитан? — прервал Ревира Уодсворт.

Высокий морпех в темно-зеленом мундире все еще хмурился.

— Если бы я бомбардировал форт, генерал, — сказал он, — я бы предпочел иметь больше гаубиц. Забрасывать бомбы через стену и убивать ублюдков изнутри. Гаубицы и мортиры. У нас есть мортиры?

— У нас есть мортиры? — Уодсворт переадресовал прозвучавший вопрос Ревиру.

Ревир выглядел оскорбленным.

— 18-фунтовые орудия обрушат их стены, словно трубы иерихонские, — сказал он, — и вдобавок, — он с негодованием посмотрел на Ловелла, словно обидевшись, что генерал позволил его прервать, — у нас есть четыре 4-фунтовых пушки, две из которых французского литья и не уступают любой 6-фунтовой.

Полковник Сэмюэл Маккобб, командовавший ополчением округа Линкольн, поднял руку.

— Мы можем предложить одно 12-фунтовое орудие на полевом лафете, — сказал он.

— Весьма щедро, — сказал Ловелл, а затем объявил прения открытыми, хотя, по правде говоря, в тот вечер так ничего решено и не было. Более двух часов люди вносили предложения, и Ловелл с благодарностью принимал каждое, но ни по одному не высказал своего мнения. Коммодор Солтонстолл согласился, что три британских шлюпа должны быть уничтожены, чтобы его эскадра могла войти в гавань и использовать свои бортовые залпы для бомбардировки форта, но отказался предположить, как скоро это можно будет сделать.

— Мы должны оценить их оборону, — величественно настаивал коммодор. — Уверен, вы все понимаете здравый смысл в тщательной разведке. — Он говорил снисходительно, словно общение с простыми ополченцами оскорбляло его достоинство офицера Континентального флота.

— Мы все понимаем ценность тщательной разведки, — согласился Ловелл. Он благодушно улыбнулся, обводя взглядом комнату. — Утром я проинспектирую ополчение, — сказал он, — а затем мы начнем погрузку людей на корабли. Когда мы достигнем реки Пенобскот, мы выясним, какие препятствия нам предстоят, но я уверен, что мы их преодолеем. Благодарю вас всех, джентльмены, благодарю вас всех.

На этом военный совет закончился.

Несколько человек собрались в темноте у дома пастора.

— У них пятнадцать или шестнадцать сотен человек? — проворчал один из офицеров ополчения. — А у нас всего девятьсот?

— У вас еще есть морпехи, — прорычал из тени капитан Уэлч, но прежде, чем кто-либо успел ответить, раздался выстрел. Залаяли собаки. Офицеры, схватившись за эфесы, побежали к фонарным огням Мэйн-стрит, где кричали люди, но больше мушкетных выстрелов не последовало.

— Что это было? — спросил Ловелл, когда суматоха улеглась.

— Ополченец из округа Линкольн, — ответил Уодсворт.

— Выстрелил из мушкета по ошибке?

— Отстрелил себе пальцы на левой ноге.

— Ох, бедняга.

— Намеренно, сэр. Чтобы избежать службы.

Итак, теперь на восток поплывет на одного человека меньше, а среди оставшихся слишком много мальчишек, калек и стариков. Но ещё были морпехи. Слава Богу, подумал Уодсворт, ещё у них были морпехи.

Из письма Джона Брюэра, написанного в 1779 году и опубликованного в «Бэнгор Уиг энд Курьер» 13 августа 1846 года:

Я тогда сказал Коммодору, что… я думаю, что, как только ветер усилится, он может войти со своими кораблями, подавить два [sic] судна и шестиорудийную батарею, высадить войска под прикрытием своих же пушек и через полчаса захватить все, что требуется. В ответ на это он вздернул свой длинный подбородок и сказал: «Вы, кажется, чертовски сведущи в этом деле! Я не собираюсь рисковать своими кораблями в этой треклятой дыре!»

Выдержки из письма Джона Пребла достопочтенному Джеремайе Пауэллу, президенту Совета штата Массачусетс-Бэй, 24 июля 1779 года:

Я командовал индейцами пять недель, и ныне здесь около 60 воинов, большая часть коих яростно рвется в бой и ждет лишь приказа выступить и помочь своим братьям-американцам. Ничто не могло бы разгневать их сильнее, чем приход врага на их реку для строительства укреплений; они заявили мне, что прольют каждую каплю своей крови, защищая свою землю и свободу. Они, кажется, все больше и больше осознают дьявольские замыслы врага и правоту нашего дела… В этот самый миг в поле зрения появился флот, что вызвало всеобщую радость и у белых, и у черных воинов. Каждый с нетерпением рвется в бой, и я могу сообщить вашим милостям, что на моем пути сюда в берестяном каноэ люди в Наскиге и далее вдоль всего побережья заявляли, что готовы… сражаться за нас, хотя и принесли присягу на верность британской стороне.