Полковник Пол Ревир стоял посреди двора Бостонского арсенала, широко расставив ноги. На нем был светло-голубой мундир с коричневыми обшлагами, белые бриджи из оленьей кожи и сапоги до колен. На толстом коричневом ремне висела морская абордажная сабля. Широкополая фетровая шляпа затеняла его широкое, упрямое, изрезанное морщинами раздумий лицо.

— Ты успеваешь записывать, парень? — грубо спросил он.

— Да, сэр, — ответил мальчик. Ему было двенадцать, и он был сыном Джосайи Флинта, который управлял арсеналом из своего кресла с высокой спинкой и мягкими подушками. Кресло выволокли из конторы и поставили рядом со столом на козлах, где мальчик и составлял список. Флинт любил сидеть во дворе, когда позволяла погода, чтобы присматривать за всем, что творилось в его владениях.

— Цепи, — диктовал Ревир, — банники, щупы для проверки стволов и съемники к ним[12]. Я не слишком быстро?

— Съемники, — пробормотал мальчик, макая перо в чернильницу.

— Ну и жара сегодня, — проворчал Джосайя Флинт из глубин своего кресла.

— Лето же, — отозвался Ревир, — должно быть жарко. Прибойники, парень, и пыжовники. Гвозди, дульные пробки, пальники, запальные крышки[13]. Что я забыл, мистер Флинт?

— Протравники[14], полковник.

— Пиши протравники, парень.

— Протравники, — повторил мальчик, заканчивая список.

— И еще что-то вертится на уме, — нахмурившись, сказал Флинт, но, подумав мгновение, покачал головой. — А может, и ничего.

— Поройся-ка в отцовских запасах, парень, — сказал Ревир, — и сложи все это в кучи. Нам нужно знать, сколько чего есть. Запиши количество и доложи мне. Ступай.

— И ведра, — торопливо добавил Джосайя Флинт.

— Точно, ведра! — крикнул Ревир вслед мальчику. — Да только не дырявые!

Он сел на освободившийся стул и стал смотреть, как Джосайя Флинт впивается зубами в куриную ножку. Флинт был человеком огромных размеров, его живот вываливался из-за ремня, и, казалось, он вознамерился стать еще толще, потому что всякий раз, как Ревир наведывался в арсенал, он заставал своего друга за едой. Перед ним стояла тарелка с кукурузным хлебом, редиской и курицей, на которую он неопределенно махнул рукой, словно приглашая полковника Ревира разделить с ним трапезу.

— Вы еще не получили приказы, полковник? — спросил Флинт. Пуля раздробила ему нос при Саратоге за несколько минут до того, как пушечное ядро оторвало ему правую ногу. Дышать носом он больше не мог, и потому воздух ему приходилось втягивать ртом, одновременно с пережевыванием пищи. Из-за этого его слова постоянно прерывались сопением. — Вы давно уже должны были их получить, полковник.

— Они и сами не знают, что им делать. То ли мочиться, то ли блевать, мистер Флинт, — сказал Ревир, — но я не могу ждать, пока они что-то решат. Пушки должны быть готовы!

— Никто лучше вас с этим не справится, полковник, — сказал Джосайя Флинт, выковыривая застрявший в зубах кусочек редиски.

— Но я ведь не учился в Гарварде, верно? — с натужным смехом спросил Ревир. — Если бы я говорил по-латыни, мистер Флинт, я бы уже генералом был.

— Hic, haec, hoc[15], — пробубнил Флинт с набитым хлебом ртом.

— Полагаю, что так, — сказал Ревир. Он вытащил из кармана сложенную газету «Бостон Интеллидженсер» и разложил ее на столе, затем достал очки для чтения. Он не любил их носить, подозревая, что они придают ему невоенный вид, но без них он не мог прочесть заметку о вторжении британцев в восточный Массачусетс. — Кто бы мог подумать, — сказал он, — что эти проклятые красномундирники вернутся в Новую Англию!

— Это ненадолго, полковник.

— Надеюсь, — сказал Ревир. Правительство Массачусетса, узнав, что британцы высадились в Маджабигвадусе, решило отправить экспедицию на реку Пенобскот, для чего собирался флот, рассылались приказы ополчению и назначались офицеры. — Так-так, — проговорил Ревир, вглядываясь в газету. — Кажется, теперь и испанцы объявили войну британцам!

— И Испания, и Франция, — сказал Флинт. — Теперь красномундирники долго не протянут.

— Будем молиться, чтобы они продержались достаточно долго и дали нам шанс сразиться с ними при Мадже… — Ревир запнулся. — Маджабигвадусе, — поправился он. — Интересно, что означает это название?

— Какой-нибудь индейский бред, — сказал Флинт. — Вероятно, «Место, Где Ондатра Обоссала Себе Лапы».

— Вероятно, — рассеянно ответил Ревир. Он снял очки и уставился на козлы для подъема орудий, ждавшие своего часа, чтобы снять пушечный ствол с прогнившего от сырости лафета. — Вам уже присылали заявку на пушки, мистер Флинт?

— Только на пятьсот мушкетов, полковник, для сдачи в аренду ополченцам по доллару за штуку.

— В аренду!

— В аренду, — подтвердил Флинт.

— Если оружием будут убивать британцев, — сказал Ревир, — то его поставки не должны зависеть от денег.

— Всё всегда зависит от денег, — сказал Флинт. — Во дворе у Эпплби лежат шесть новых британских девятифунтовок, но нам их не видать. Их продадут с молотка.

— Совет должен их выкупить, — сказал Ревир.

— У Совета нет денег, — сказал Флинт, обгладывая косточку. — Не хватает звонкой монеты, чтобы платить жалованье, нанимать приватиров, закупать припасы да еще и пушки покупать. Придется вам обходиться теми орудиями, что у нас уже есть.

— Придётся, — неохотно процедил Ревир.

— И я надеюсь, у Совета хватит ума назначить вас командовать этими пушками, полковник!

На это Ревир ничего не ответил, лишь уставился на подъемные козлы. У него была обаятельная улыбка, согревавшая сердца, но сейчас он не улыбался. Он кипел.

Он кипел от ярости, потому что Совет уже назначил командиров экспедиции, которая должна была выбить британцев из Маджабигвадуса, но до сих пор никто не был назначен командовать артиллерией, а Ревир знал, что без пушек там не обойтись. Он также знал, что он является лучшим кандидатом на эту должность, ведь именно он, в конце концов, командует артиллерийским полком штата Массачусетс. Однако Совет до сих пор демонстративно воздерживался от отправки ему каких-либо приказов.

— Они назначат вас, полковник, — преданно сказал Флинт. — Они обязаны!

— Не бывать этому, если майор Тодд добьется своего, — горько бросил Ревир.

— Полагаю, он учился в Гарварде, — сказал Флинт. — Hic, haec, hoc.

— В Гарварде или в Йеле, скорее всего, — согласился Ревир. — И он хотел управлять артиллерийским полком, как бухгалтерской конторой! Списки да предписания! Я ему говорил, что сперва надо выучить канониров, потом изгнать британцев, а уж после этого можно заняться составлением списков, сколько душе угодно. Но он же не слушал. Вечно твердил, что у меня нет порядка, но я-то знаю свои пушки, мистер Флинт, я знаю свои пушки. В артиллерийском деле есть мастерство, искусство, и не у каждого есть к этому чутье. Этому по книжкам не научишься, не в артиллерии. Это искусство.

— Сущая правда, — прохрипел Флинт с набитым ртом.

— Но я подготовлю им пушки, — сказал Ревир, — чтобы у того, кто будет ими командовать, все было как надо. Списков, может, им и не хватит, мистер Флинт, — он усмехнулся, — но пушки у них будут что надо, в полной готовности. Восемнадцатифунтовые и поболее! Убийцы ублюдков в красных мундирах! Орудия, чтобы кромсать англичан на куски, вот что у них будет. Уж я об этом позабочусь.

Флинт прервался, чтобы рыгнуть, и нахмурился.

— А вы уверены, что хотите отправиться в эту Маджу, как ее там?

— Конечно, уверен!

Флинт похлопал себя по животу, затем засунул в рот две редиски.

— Эта экспедиция не будет легкой прогулкой, полковник.

— Что вы имеете в виду, Джосайя?

— Там, на востоке? — спросил Флинт. — Кроме москитов, дождя да ночевок под деревом, вы там ничего не найдете. — Он боялся, что его другу не дадут командовать артиллерией экспедиции, и таким неуклюжим способом пытался его утешить. — Да и вы уже не так молоды, как прежде, полковник!

— Сорок пять — это еще далеко не старость! — возразил Ревир.

— Достаточно, чтобы набраться уже ума, — сказал Флинт, — и ценить настоящую постель, да еще и с бабой под боком.

— Настоящая постель, мистер Флинт, — это место рядом с моими пушками. Рядом с моими пушками, что нацелены на англичан! Это все, о чем я прошу, — шанс послужить своей стране.

Ревир пытался попасть на войну с самого начала мятежа, но его прошения о зачислении в Континентальную армию отклонялись по причинам, о которых он мог лишь догадываться, но так и не смог узнать наверняка. Поговаривали, будто генерал Вашингтон желает видеть в своих рядах людей благородного происхождения, и этот слух лишь усиливал обиду Ревира. Ополчение Массачусетса было не столь разборчиво, однако до сих пор служба Ревира протекала без особых событий. Да, он ходил к Ньюпорту, чтобы помочь выбить оттуда британцев, но та кампания провалилась еще до того, как Ревир со своими пушками прибыл на место. И вот его поставили командовать гарнизоном батареи на Касл-Айленде, но его молитвы о том, чтобы британский флот пришел и был разбит его пушками, так и остались без ответа. Пол Ревир, ненавидевший британцев настолько сильно, что от чистой ярости порой дрожало все его тело, до сих пор так и не убил ни одного красномундирника.

— Вы обязательно услышите призыв горна, полковник, — уважительно сказал Флинт.

— Услышу, — согласился Ревир.

Часовой открыл ворота арсенала, и во двор с улицы вошел человек в выцветшем синем мундире Континентальной армии. Он был высок, хорош собой и на несколько лет моложе Ревира, который поднялся, настороженно приветствуя гостя.

— Полковник Ревир? — спросил вошедший.

— К вашим услугам, генерал.

— Я — Пелег Уодсворт.

— Я знаю, кто вы, генерал, — сказал Ревир, улыбаясь и пожимая протянутую руку. Он отметил, что Уодсворт на улыбку не ответил. — Надеюсь, вы принесли мне добрые вести от Совета, генерал?

— Я хотел бы переговорить с вами, полковник, — сказал Уодсворт. — Пару слов. — Бригадный генерал бросил взгляд на чудовищного Джосайю Флинта, развалившегося в своем мягком кресле. — Наедине, — угрюмо добавил он.

Так что призыву горна пришлось подождать.

* * *

Капитан Генри Моуэт стоял на берегу Маджабигвадуса. Это был коренастый мужчина с багровым лицом, которое сейчас закрыла тень от его двуугольной шляпы. Его флотский мундир был темно-синим, со светло-голубыми обшлагами, весь в белых разводах от морской соли. Капитану было за сорок, он был моряком до мозга костей и стоял, широко расставив ноги, словно удерживая равновесие на шканцах. Его темные волосы были напудрены, и тонкая струйка пудры осыпалась на спину мундира. Он свирепо смотрел на баркасы, пришвартованные у борта его корабля, «Олбани».

— Какого дьявола они там так долго возятся? — прорычал он.

Его спутник, доктор Джон Калф, понятия не имел, что вызвало задержку на борту «Олбани», и потому ничего не ответил.

— Вы не получали никаких сведений из Бостона? — спросил он вместо этого Моуэта.

— Нам не нужны сведения, — отрезал Моуэт. Он был старшим морским офицером в Маджабигвадусе и, как и бригадный генерал Маклин, шотландцем, но если генерал был мягок и говорил вкрадчиво, то Моуэт славился своей прямотой. Он теребил рукоять своей шпаги. — Ублюдки явятся за нами, доктор, помяните мое слово, ублюдки обязательно явятся. Слетятся сюда, как мухи на дерьмо, доктор.

Калф подумал, что сравнение британского присутствия в Маджабигвадусе с дерьмом было не слишком удачным, но комментировать это не стал.

— Думаете их будет много? — спросил он.

— Может, они и проклятые мятежники, но они не совсем уж конченые дураки. Конечно, они заявятся сюда в большом количестве. — Моуэт все так же смотрел на стоявший на якоре корабль, затем сложил руки рупором. — Мистер Фарраби, — взревел он через воду, — что, черт побери, там у вас происходит?

— Заводим новый строп, сэр! — донесся ответ.

— Сколько пушек вы отправите на берег? — поинтересовался доктор.

— Столько, сколько прикажет Маклин, — сказал Моуэт.

Три его боевых шлюпа стояли на якорях, растянувшись линией поперек входа в гавань, их правые борта были обращены ко входу, чтобы встретить огнём пушек любой мятежный корабль, который осмелится войти в гавань. Но, следовало признать, бортовые залпы у них были хилые. Шлюп «Норт», стоявший ближе всего к берегу Маджабигвадуса, нес двадцать орудий, по десять с каждого борта, в то время как «Олбани», в центре, и «Наутилус» имели по девять пушек в бортовом залпе. Таким образом, вражеский корабль встретили бы всего двадцать восемь орудий, ни одно из которых не стреляло ядром тяжелее девяти фунтов. Однако, последние сведения, полученные Моуэтом из Бостона, гласили, что у мятежников в гавани находится фрегат с тридцатью двумя орудиями, большинство из которых куда крупнее его маленьких пушек. Кроме того, мятежному фрегату «Уоррен» будут помогать приватиры из Массачусетса, большинство из которых были вооружены не хуже его собственных боевых шлюпов.

— Предстоит драка, — кисло сказал он. — Славная драка.

Люди мистера Фарраби справились наконец с заведением нового стропа потому как с палубы «Олбани» подняли девятифунтовый пушечный ствол и осторожно опустили в один из ожидавших баркасов. Более тонны металла висело на ноке рея, прямо над головами моряков с косичками, ждавших в лодке внизу. Моуэт свозил на берег орудия левого борта, чтобы они могли защищать форт, который Маклин строил на гребне Маджабигвадуса.

— Если вы снимете все пушки с левого борта, — с недоумением спросил Калф, — то что будет, если враг пройдет мимо вас?

— Тогда, сэр, мы покойники, — коротко ответил Моуэт. Он смотрел, как баркас опасно низко осел в неспокойной воде, приняв на себя вес пушечного ствола. Лафет доставят на берег другой лодкой и, как и ствол, втащат наверх, к месту строительства форта, на одной из двух пар волов, реквизированных с фермы Хатчингсов. — Покойники! — почти весело повторил Моуэт. — Но, чтобы убить нас, доктор, они сперва должны мимо нас пройти, а я не собираюсь кого-либо пропускать.

Калф почувствовал облегчение от воинственности Моуэта. Шотландский морской капитан был хорошо известен в Массачусетсе, хотя правильнее сказать, был печально известен. Но для всех лоялистов, вроде Калфа, Моуэт был героем, внушавшим уверенность. Его захватили в плен мятежные гражданские, самопровозглашенные «Сыны свободы», когда он прогуливался по берегу в Фалмуте. Его освобождение было результатом переговоров с видными гражданами этого гордого портового города, и условием освобождения Моуэта было то, что он сдастся на следующий день, дабы законность его ареста могли установить юристы. Но вместо этого Моуэт вернулся с флотилией, которая бомбардировала город от рассвета до заката, а когда большинство домов лежало в руинах, он послал на берег десантные партии, чтобы поджечь обломки. Две трети Фалмута были уничтожены, чтобы донести до всех простое послание — с капитаном Моуэтом шутки плохи.

Калф слегка нахмурился, когда бригадный генерал Маклин и два младших офицера зашагали по каменистому пляжу к Моуэту. Калф все еще сомневался в шотландском генерале, опасаясь, что тот слишком мягок в обхождении, но у капитана Моуэта, очевидно, таких сомнений не было, потому что он широко улыбнулся, когда Маклин подошел.

— Вы ведь не пришли докучать мне, Маклин, — с притворной суровостью сказал он. — Ваши драгоценные пушки уже в пути!

— Я не сомневался вас, Моуэт, ни минуты не сомневался, — сказал Маклин. — Ни на мгновение. — Он коснулся шляпы, приветствуя доктора Калфа, затем снова повернулся к Моуэту. — Как ваши бравые молодцы сегодня утром, Моуэт?

— Трудятся, Маклин, трудятся в поте лица!

Маклин указал на двух своих спутников.

— Доктор, позвольте представить вам лейтенанта Кэмпбелла из Семьдесят четвертого, — Маклин сделал паузу, позволяя Кэмпбеллу в темном килте отвесить доктору легкий поклон, — и казначея Мура из Восемьдесят второго.

Джон Мур поклонился более изящно, Калф в ответ приподнял шляпу, и Маклин повернулся, чтобы взглянуть на три шлюпа, к бортам которых жались баркасы.

— Все ваши баркасы заняты, Моуэт?

— Заняты, и чертовски правильно делают. Праздность поощряет дьявола.

— Сущая правда, — согласился Калф.

— А я как раз надеялся передохнуть, — весело сказал Маклин.

— Вам нужна лодка? — спросил Моуэт.

— Я бы не стал отрывать ваших матросов от их обязанностей, — сказал бригадный генерал, а затем бросил взгляд мимо Моуэта туда, где молодой человек и девушка тащили тяжелую деревянную весельную лодку к набегающему приливу. — Это не тот ли молодой человек, что провел наши корабли в гавань?

Доктор Калф обернулся.

— Джеймс Флетчер, — угрюмо произнес он.

— Он лоялен? — спросил Маклин.

— Он чертовски легкомысленный дурак, — сказал Калф, а затем неохотно добавил: — но его отец был верен королю.

— Тогда, будем надеяться, каков отец, таков и сын, — сказал Маклин и повернулся к Муру. — Джон? Спроси мистера Флетчера, не может ли он уделить нам час своего времени? — Было очевидно, что Флетчер и его сестра собирались отплыть к своей рыбацкой лодке, «Фелисити», стоявшей на более глубокой воде. — Скажи ему, я желаю осмотреть Маджабигвадус с реки и заплачу за его время.

Мур отправился выполнять поручение, а Маклин смотрел, как с палубы «Олбани» поднимают еще один пушечный ствол. Лодки поменьше перевозили на берег другие припасы: патроны и солонину, бочки с ромом и пушечные ядра, пыжи и прибойники. Одним словом, весь военный скарб, который тащили или несли туда, где запланированный генералом форт являлся все еще не более чем квадратом, расчерченным на тонком дерне на вершине хребта. Джон Наттинг, американский лоялист и инженер, ездивший в Британию, чтобы убедить правительство оккупировать Маджабигвадус, как раз размечал план цитадели на расчищенной земле. Форт был задуман довольно простым. Земляные валы образуют квадрат с ромбовидными бастионами по четырем углам. Каждая из сторон этого квадрата будет длиной в двести пятьдесят шагов, а перед ними будет вырыт ров с крутыми склонами. Но даже такой простой форт требовал обустройсва помостов для стрелков и амбразур, а также каменных погребов, которые сохранили бы боеприпасы сухими, и колодца, достаточно глубокого, чтобы обеспечить обильное водоснабжение. Пока что солдаты жили в палатках, но Маклин хотел, чтобы эти уязвимые лагеря были защищены фортом. Он хотел высоких стен, толстых стен, стен, укомплектованных людьми и утыканных пушками, потому что знал, что юго-западный ветер принесет не только запах соли и моллюсков. Он принесет мятежников, целую их тучу, и вокруг всё очень быстро провоняет пороховым дымом, дерьмом и кровью.

— У дочери Фиби Перкинс прошлой ночью началась лихорадка, — грубо бросил Калф.

— Надеюсь, она выживет? — спросил Маклин.

— На все воля Божья, — ответил Калф таким тоном, будто Богу до этого нет особого дела. — Ее назвали Темперанс.

— Темперанс! Ох, бедняжка, бедняжка. Я помолюсь за неё, — сказал Маклин. «И за нас тоже помолюсь», — подумал он, но вслух не сказал.

Потому что мятежники были уже близко.

* * *

Пелег Уодсворт чувствовал себя неловко, ведя полковника Ревира в сумрачную громаду одного из арсенальных складов, где под высокими стропилами над ящиками с мушкетами, тюками сукна и штабелями окованных железом бочек ссорились воробьи. Уодсворт, конечно, был старше по званию, но он был почти на пятнадцать лет моложе полковника и чувствовал смутную неполноценность рядом с человеком столь очевидно компетентного. Ревир слыл гравером, серебряных дел мастером и литейщиком, и это было видно по его рукам. Это были сильные, в шрамах от ожогов, руки человека, который умел и создавать вещи и чинить их, руки практика. Пелег Уодсворт был учителем, и хорошим учителем, но он знал презрение родителей своих учеников, считавших, что будущее их детей не в грамматике или дробях, а в практическом владении инструментами и в работе с металлом, деревом или камнем. Уодсворт мог разбирать латынь и греческий, он был на «ты» с трудами Шекспира и Монтеня, но перед сломанным стулом чувствовал себя беспомощным. Ревир, он знал, был его полной противоположностью. Дай Ревиру сломанный стул, и он починит его на совесть, да так, что стул станет столь же крепким, прочным и надежным, как и сам мастер.

Но был ли Ревир действительно надёжен? Именно этот вопрос и привел Уодсворта в арсенал, и он жалел, что ему вообще поручили это разбирательство. В центре склада Ревир наконец остановился и повернулся к нему. Уодсворт почувствовал, что язык прилип к гортани, но тут возня за грудой сломанных мушкетов дала ему желанную передышку.

— Мы здесь не одни? — спросил он.

— Это крысы, генерал, — с усмешкой сказал Ревир. — Крысы. Уж больно они любят жир на патронах.

— Я думал, патроны хранят в Общественном погребе.

— Здесь их держат в достаточном количестве для пристрелки, генерал, и крысам они нравятся. Мы зовем их красномундирниками, потому что для нас они считай враги.

— Кошки-то с ними наверняка справятся?

— Кошки у нас есть, генерал, но битва идет жестокая. Добрые американские кошки и патриотичные терьеры против грязных британских крыс, — сказал Ревир. — Полагаю, вы желаете убедиться, что артиллерийский обоз в полном порядке, генерал?

— Уверен, что с ним всё в порядке.

— О да, на это можете положиться. На данный момент, генерал, у нас есть два восемнадцатифунтовых орудия, три девятифунтовых, одна гаубица и четыре малютки.

— Маленькие гаубицы?

— Четырехфунтовые пушки, генерал, и я, признаюсь, из них и по крысам стрелять бы не стал. Нужно что-то покрепче, вроде французских четырехфунтовок. И если у вас есть влияние, генерал, а я уверен, что есть, попросите Военный совет выделить нам еще восемнадцатифунтовых орудий.

Уодсворт кивнул.

— Обязательно об этом упомяну, — пообещал он.

— Пушки у вас есть, генерал, уверяю вас, — сказал Ревир, — со всеми принадлежностями, порохом и ядрами. Я из-за подготовки обоза последние несколько дней и на Касл-Айленде почти не бывал.

— Ах да, Касл-Айленд, — произнес Уодсворт. Он был на голову выше Ревира, что давало ему повод не встречаться с полковником взглядом, хотя и чувствовал, что Ревир пристально смотрит на него, словно вызывая на плохие новости. — Вы командуете на Касл-Айленде? — спросил Уодсворт не потому, что нуждался в подтверждении, а от отчаяния, лишь бы что-то сказать.

— Чтобы это выяснить, вам не нужно было сюда приходить, — с усмешкой ответил Ревир. — Но да, генерал, я командую артиллерийским полком Массачусетса, а поскольку большинство наших орудий установлено на острове, то командую и там тоже. А вы, генерал, будете командовать в Маджаджусе?

— В Маджаджусе? — переспросил Уодсворт и понял, что Ревир имеет в виду Маджабигвадус. — Я заместитель командующего, — продолжил он, — генерала Ловелла.

— А в Маджаджусе завелись британские крысы, — сказал Ревир.

— Насколько мы можем судить, — ответил Уодсворт, — они высадили не менее тысячи человек и располагают тремя боевыми шлюпами. Силы не сказать, чтобы огромные, но и не смехотворные.

— Смехотворные, — повторил Ревир, словно его позабавило это слово. — Но, чтобы избавить Массачусетс от этих крыс, генерал, вам понадобятся пушки.

— Несомненно.

— И вашим пушкам понадобится командир, — многозначительно добавил Ревир.

— Несомненно, — ответил Уодсворт.

Все высшие назначения в экспедиции, которую в спешке готовили для изгнания британцев из Маджабигвадуса, уже были сделаны. Соломон Ловелл будет командовать сухопутными силами, коммодор Дадли Солтонстолл с континентального фрегата «Уоррен» — флотом, а сам Уодсворт будет заместителем Ловелла. Войска, набранные из ополченцев округов Йорк, Камберленд и Линкольн, также получили своих командиров. Генерал-адъютант, генерал-квартирмейстер, главный хирург и бригадные майоры, в свою очередь, тоже уже получили свои приказы. Оставалось назначить лишь командира артиллерийского обоза[16].

— Пушкам понадобится командующий, — надавил на Уодсворта Ревир, — а я командую артиллерийским полком.

Уодсворт посмотрел на рыжего кота, умывавшегося на бочке.

— Никто, — осторожно произнес он, — не станет отрицать, что вы — самый подходящий человек на роль того, кто мог бы командовать артиллерией в Маджабигвадусе.

— Значит, мне стоит ожидать письма от Военного совета? — спросил Ревир.

— Если я буду удовлетворен, — сказал Уодсворт, заставляя себя поднять тему, которая и привела его в арсенал.

— Удовлетворены чем, генерал? — спросил Ревир, все так же глядя Уодсворту в лицо.

Пелег Уодсворт заставил себя посмотреть в спокойные карие глаза.

— Была подана жалоба, — сказал он, — относительно заявок на пайки для Касл-Айленда. Вопрос об излишках, полковник…

— Излишки! — прервал его Ревир, не сердито, а тоном, говорившим, что это слово его забавляет. Он улыбнулся, и Уодсворт неожиданно для себя почувствовал к этому человеку симпатию. — Скажите мне, генерал, — продолжил Ревир, — сколько войск вы поведете в Маджаджус?

— Мы не можем знать наверняка, — ответил Уодсворт, — но рассчитываем взять пехоты не менее полутора тысяч человек.

— И вы заказали пайки на это количество?

— Разумеется.

— А если к исполнению долга явятся лишь четырнадцать сотен, генерал, что вы будете делать с излишками пайков?

— Все они будут учтены, — сказал Уодсворт, — разумеется.

— Это война! — энергично воскликнул Ревир. — Война и кровь, огонь и железо, смерть и разрушения, а на войне за все не отчитаешься! Я составлю вам сколько угодно отчетов, когда война закончится.

Уодсворт нахмурился. На войне, разумеется, всякое случается, вот только гарнизон Касл-Айленда, как и сам полковник Ревир, еще не сделал ни одного выстрела по врагу.

— Утверждается, полковник, — твердо сказал Уодсворт, — что ваш гарнизон состоял из фиксированного числа людей, однако в заявки на пайки систематически включались тридцать несуществующих канониров.

Ревир снисходительно улыбнулся, словно уже слышал все это раньше.

— Систематически, — с насмешкой повторил он. — Систематически, говорите? Длинными словами врага не убьешь, генерал.

— Еще одно длинное слово, — сказал Уодсворт, — это казнокрадство.

Теперь обвинение было высказано вслух. Слово повисло в пыльном воздухе. Утверждалось, что Ревир заказывал лишние пайки, которые затем продавал для личной выгоды, хотя Уодсворт и не произнес это обвинение целиком. В этом не было нужды. Полковник Ревир посмотрел в лицо Уодсворту и печально покачал головой. Он повернулся и медленно подошел к девятифунтовой пушке, стоявшей в глубине склада. Орудие было захвачено при Саратоге, и теперь Ревир провел по его длинному стволу умелой, широкой ладонью.

— Годами, генерал, — тихо заговорил он, — я преследовал и продвигал дело свободы. — Он смотрел на королевский вензель на казенной части орудия. — Когда вы, генерал, учились по книжкам, я мчался в Филадельфию и Нью-Йорк, чтобы нести идею свободы. Я шёл на сознательный риск быть схваченным и оказаться в тюрьме ради нашего общего дела свободы. Я сбрасывал тюки с чаем в Бостонскую гавань и скакал во весь опор, чтобы предупредить Лексингтон о том, что британцы начали войну. Тогда мы и встретились впервые, генерал. В Лексингтоне.

— Я помню это, — начал Уодсворт.

— И я рисковал благополучием моей дорогой жены, — горячо прервал его Ревир, — и будущим своих детей, служа делу, которому я безгранично предан, генерал. — Он обернулся и посмотрел на Уодсворта, стоявшего в столпе солнечного света, падавшего из широкой распахнутой двери. — Я с самого начала был патриотом, генерал, и я реальными делами доказал свой патриотизм.

— Никто и не предполагает…

— Нет, предполагают, генерал! — с внезапной страстью воскликнул Ревир. — Они предполагают, что я нечестный человек! Что я стану воровать у дела, которому посвятил всю свою жизнь! Это майор Тодд обвинил меня, не так ли?

— Я не вправе разглашать…

— Вам и не нужно, — язвительно бросил Ревир. — Это совершенно точно майор Тодд. Я ему не нравлюсь, генерал, и я сожалею об этом, как и о том, что майор ни черта не смыслит в том, о чем говорит! Мне сообщили, генерал, что тридцать человек из ополчения округа Барнстабл направлены ко мне для обучения артиллерийскому делу, и я соответственно заказал на них пайки. А потом майор Феллоуз по своим причинам, генерал, по своим веским причинам, задержал этих людей, и я все это объяснил, но майор Тодд не из тех, кто прислушивается к голосу разума, генерал.

— Майор Тодд — человек усердный, — сурово сказал Уодсворт, — и я не утверждаю, что это он выдвинул жалобу, а лишь то, что он в высшей степени рачительный и достойный офицер.

— Выпускник Гарварда, я полагаю? — резко спросил Ревир.

Уодсворт нахмурился.

— Не думаю, что это имеет отношение к делу, полковник.

— Уверен, что не думаете, но майор Тодд все равно неверно понял ситуацию, генерал, — сказал Ревир. Он сделал паузу, и на миг показалось, что его негодование вот-вот разразится с яростью грома, но вместо этого он улыбнулся. — Это не казнокрадство, генерал, — сказал он, — и я не сомневаюсь, что проявил небрежность, не проверив книги, но ошибки случаются. Я сосредоточился на том, чтобы сделать нашу артиллерию боеспособной, генерал, боеспособной! — Он подошел к Уодсворту, понизив голос. — Все, о чем я когда-либо просил, генерал, — это шанс сражаться за свою страну. Сражаться за дело, которое я люблю. Сражаться за будущее моих дорогих детей. У вас есть дети, генерал?

— Есть.

— И у меня. Милые создания. И вы думаете, я бы рискнул именем своей семьи, их репутацией и делом, которому я предан, ради тридцати буханок хлеба? Или ради тридцати сребреников?

Еще будучи школьным учителем, Уодсворт научился судить о своих учениках по их поведению. Мальчики, как он обнаружил, редко смотрели в глаза начальству, когда лгали. Девочек было куда труднее раскусить, но мальчики, когда врали, почти всегда выглядели неуверенно. Их взгляд блуждал. Но взгляд Ревира был тверд, лицо серьезно, и Уодсворт почувствовал огромное облегчение. Он сунул руку под мундир и достал сложенную и запечатанную бумагу.

— Я надеялся, что вы убедите меня, полковник, ей-богу, надеялся. И вы это сделали. — Он улыбнулся и протянул бумагу Ревиру.

Глаза Ревира заблестели, когда он взял предписание. Он сломал печать и развернул бумагу. Это было письмо, написанное Джоном Эвери, заместителем секретаря Государственного совета, и подписанное генералом Соломоном Ловеллом. Письмо назначало полковника Пола Ревира командиром артиллерийского обоза, который должен был сопровождать экспедицию в Маджабигвадус, где ему приказывалось сделать все, что в его силах, чтобы «пленить, убить или уничтожить все силы неприятеля». Ревир перечитал предписание, затем утер щеку.

— Генерал, — сказал он, и голос его дрогнул, — это все, чего я желал.

— Я рад, полковник, — тепло ответил Уодсворт. — Вы получите приказы позже сегодня, но я могу сообщить вам их суть уже сейчас. Ваши пушки следует доставить на Длинную пристань для погрузки, и вы должны взять из общественного погреба столько пороха, сколько вам потребуется.

— На это нужно разрешение Шубаэля Хьюза, — рассеянно сказал Ревир, все еще читая предписание.

— Шубаэля Хьюза?

— Помощника шерифа, генерал, но не беспокойтесь, я знаю Шубаэля. — Ревир аккуратно сложил предписание, затем смахнул слезу и шмыгнул носом. — Мы пленим, убьем и уничтожим их, генерал. Мы заставим этих красномундирных ублюдков пожалеть, что они вообще отплыли из Англии.

— Мы, безусловно, изгоним их оттуда, — с улыбкой сказал Уодсворт.

— Не просто изгоним этих чудовищ, — мстительно произнес Ревир, — мы их перережем! А тех, кого не убьем, генерал, мы проведем через город и обратно, просто чтобы дать народу возможность показать британцам, как им рады в Массачусетсе.

Уодсворт протянул руку.

— Буду рад служить с вами, полковник.

— Буду рад разделить с вами победу, генерал, — сказал Ревир, пожимая протянутую руку.

Ревир проводил Уодсворта взглядом, а затем, все еще держа предписание, словно святой Грааль, вернулся во двор, где Джосайя Флинт подмешивал масло в пюре из репы.

— Я иду на войну, Джосайя, — благоговейно произнес Ревир.

— Я там был, — сказал Флинт, — и в жизни так не голодал.

— Я ждал этого, — сказал Ревир.

— Там, куда вы отправитесь, нантакетской репы не будет, — сказал Флинт. — Не знаю, почему она вкуснее, но, ей-богу, с нантакетской репой ничто не сравнится. Думаете, всё дело в соленом воздухе?

— Командовать артиллерией штата!

— Вы когда-нибудь бывали там, на востоке? Места нехристианские, полковник. Туман да мухи, вот и все, туман да мухи, и от тумана тебя знобит, а мухи кусаются, словно сам дьявол.

— Я иду на войну. Это все, о чем я просил! Шанс, Джосайя! — Лицо Ревира сияло. Он сделал полный триумфальный круг, а затем ударил кулаком по столу. — Я иду на войну!

Полковник Пол Ревир услышал-таки призыв горна, и он шёл на войну.

* * *

Лодка Джеймса Флетчера пробивалась против отлива, подгоняемая попутным юго-западным ветром, который гнал «Фелисити» вверх по реке, мимо высокого утеса Маджабигвадуса. «Фелисити» была небольшим суденышком, всего двадцать четыре фута в длину, с короткой мачтой, на которой с высокого гафеля свисал выцветший красный парус. Солнце красиво искрилось на мелких волнах залива Пенобскот, но позади «Фелисити» стена густого тумана скрывала вид на далекий океан. Бригадный генерал Маклин, восседая на просмоленной груде сетей в брюхе лодки, хотел увидеть Маджабигвадус с воды. Именно таким, каким его впервые увидит враг. Он хотел поставить себя на место врага и решить, как бы он атаковал полуостров, будь он мятежником. Он неотрывно смотрел на берег и снова заметил, как сильно местный пейзаж напоминает ему западное побережье Шотландии.

— Вы не согласны, мистер Мур? — спросил он лейтенанта Джона Мура, одного из двух младших офицеров, которым было приказано сопровождать генерала.

— Некоторое сходство имеется, сэр, — ответил Мур, но рассеянно, словно это была скорее дань вежливости, нежели вдумчивый ответ.

— Деревьев здесь, конечно, побольше, — сказал бригадный генерал.

— Разумеется, сэр, разумеется, — произнес Мур, все так же не обращая должного внимания на замечания своего командира. Его внимание было сосредоточено на сестре Джеймса Флетчера, Бетани, которая правой рукой удерживала румпель «Фелисити».

Маклин вздохнул. Он очень любил Мура, считая молодого человека весьма многообещающим, но также понимал, что любой молодой человек охотнее будет разглядывать Бетани Флетчер, чем вести вежливую беседу со старшим офицером. Найти такую редкую красавицу в этой глуши было удивительно. Ее волосы цвета бледного золота обрамляли загорелое лицо, которому придавал силу длинный нос. Ее голубые глаза были доверчивыми и дружелюбными, но по-настоящему прекрасной ее делала улыбка, способная осветить самую темную ночь. Это была необыкновенная улыбка, широкая и щедрая, ослепившая Джона Мура и его спутника, лейтенанта Кэмпбелла, который тоже пялился на Бетани, словно никогда прежде не видел молодой женщины. Он то и дело одергивал свой темный килт, который ветер поднимал с его бедер.

— И морские чудовища здесь необыкновенные, — продолжал Маклин, — как драконы, вы не находите, Джон? Розовые драконы в зеленую крапинку?

— Разумеется, сэр, — ответил Мур, а затем вздрогнул, запоздало сообразив, что генерал над ним подшучивает. К его чести, он смутился. — Прошу прощения, сэр.

Джеймс Флетчер рассмеялся.

— Драконов здесь точно нет, генерал.

Маклин улыбнулся. Он посмотрел на далекий туман.

— У вас здесь часто бывают туманы, мистер Флетчер?

— У нас туманы весной, генерал, и туманы летом, а потом наступают туманы осенью, а за ними — снег, который мы обычно и не видим, потому что его скрывает туман, — с улыбкой, широкой, как у сестры, ответил Флетчер. — Туман, сменяет другой туман.

— И все же вам нравится здесь жить? — мягко спросил Маклин.

— Эта земля принадлежит Богу, генерал, — с воодушевлением ответил Флетчер, — и Бог скрывает ее от язычников, укутывая в туман.

— А вы, мисс Флетчер? — осведомился Маклин у Бетани. — Вам нравится жить в Маджабигвадусе?

— Очень нравится, сэр, — с улыбкой ответила она.

— Не подходите слишком близко к берегу, мисс Флетчер, — строго сказал Маклин. — Я бы никогда себе не простил, если бы какой-нибудь недовольный выстрелил по нашим мундирам, а попал бы вместо этого в вас.

Маклин пытался отговорить Бетани от участия в этой вылазке, но делал это без особого энтузиазма, признаваясь себе, что общество хорошенькой девушки будет приятным.

Джеймс Флетчер отмахнулся от этого страха.

— Никто не станет стрелять по «Фелисити», — уверенно сказал он, — к тому же большинство здешних жителей верны его величеству.

— Как и вы, мистер Флетчер? — многозначительно спросил лейтенант Джон Мур.

Джеймс замялся, и генерал заметил, как его взгляд метнулся к сестре. Затем Джеймс ухмыльнулся.

— Я с королем не в ссоре, — сказал он. — Он меня не трогает, и я его не трогаю, вот так мы и ладим вполне себе.

— Значит, вы принесете присягу? — спросил Маклин и увидел, как серьезно Бет смотрит на брата.

— У меня ведь особого выбора нет, сэр, правда? Особенно, если я хочу ловить рыбу и как-то сводить концы с концами.

Бригадный генерал Маклин издал прокламацию для жителей окрестностей Маджабигвадуса, заверяя их, что если они верны его величеству и принесут присягу в этой верности, то им нечего бояться его войск, но если кто-либо откажется от присяги, то прокламация сулила ему и его семье тяжелые времена.

— Выбор у вас есть, — сказал Маклин.

— Нас растили в любви к королю, сэр, — сказал Джеймс.

— Рад это слышать, — сказал Маклин. Он смотрел на темный лес. — Я так понимаю, — продолжал генерал, — что власти в Бостоне призывают людей на военную службу?

— Так и есть, — согласился Джеймс.

— И все же вас не призвали?

— О, они пытались, — пренебрежительно отмахнулся Джеймс, — но они с подозрением относятся к жителям этой части Массачусетса.

— С подозрением?

— Здесь не так уж много сочувствующих мятежу, генерал.

— Но недовольные всё же есть? — спросил Маклин.

— Немногие, — сказал Джеймс, — но некоторым людям всегда всё не так.

— Здесь много людей, бежавших из Бостона, — сказала Бетани, — и все они лоялисты.

— Когда ушли британцы, мисс Флетчер? Вы это имеете в виду?

— Да, сэр. Как доктор Калф. Он не хотел оставаться в городе, где правят мятежники, сэр.

— Вас постигла та же участь? — спросил Джон Мур.

— О нет, — ответил Джеймс, — наша семья живёт здесь с тех пор, как Бог сотворил мир.

— Ваши родители живут в Маджабигвадусе? — спросил генерал.

— Отец на кладбище, упокой Господь его душу, — сказал Джеймс.

— Соболезную, — сказал Маклин.

— А мать — все равно что мертва, — продолжал Джеймс.

— Джеймс! — с укором произнесла Бетани.

— Калека, прикованная к постели и безмолвная, — сказал Джеймс. Шестью годами ранее, объяснил он, когда Бетани было двенадцать, а Джеймсу четырнадцать, их овдовевшую мать забодал бык, которого она вела на пастбище. А два года спустя ее разбил удар, после которого она стала заикаться и путаться в мыслях.

— Жизнь сурова к нам, — сказал Маклин. Он посмотрел на бревенчатый дом, построенный у самого берега реки, и отметил огромную поленницу, сложенную у одной из наружных стен. — И, должно быть, трудно, — продолжал он, — начинать новую жизнь в диких краях, если привык к такому городу, как Бостон.

— В диких краях, генерал? — с усмешкой переспросил Джеймс.

— Бостонцам, что перебрались сюда, и в самом деле приходится тяжело, сэр, — более толково ответила Бетани.

— Им приходится учиться ловить рыбу, генерал, — сказал Джеймс, — или выращивать урожай, или рубить лес.

— И что тут выращивают? — спросил Маклин.

— Рожь, овес и картофель, — ответила Бетани, — и кукурузу, сэр.

— Они могут ставить капканы на зверя, генерал, — вставил Джеймс. — Наш отец отлично жил за счет пушного промысла! Бобры, куницы, ласки.

— Однажды он поймал горностая, — с гордостью сказала Бетани.

— И, без сомнения, этот клочок меха теперь красуется на шее у какой-нибудь знатной дамы в Лондоне, генерал, — сказал Джеймс. — А еще тут полно мачтового леса, — продолжал он. — В самом Маджабигвадусе его не так много, но чуть вверх по реке его в изобилии, а срубить и обработать дерево может научиться любой. Да и лесопилок полно! Наверное, с тридцать лесопилок наберется отсюда до верховьев реки. Человек может делать брусья или клепки, доски или столбы, все, что душе угодно!

— Вы торгуете лесом? — спросил Маклин.

— Я ловлю рыбу, генерал, а уж тот, кто не может прокормить семью рыбалкой, считай совсем бедняк.

— Что вы ловите?

— Треску, генерал, и морских окуней, пикшу, хека, угря, камбалу, сайду, ската, скумбрию, лосося, сельдь. У нас тут столько рыбы, что мы не знаем, что с ней делать! И вся вкусная! Оттого у нашей Бет такой хороший цвет лица, от всей этой рыбы!

Бетани с нежностью взглянула на брата.

— Ты такой глупый, Джеймс, — сказала она.

— Вы не замужем, мисс Флетчер? — спросил генерал.

— Нет, сэр.

— Наша Бет была обручена, генерал, — объяснил Джеймс, — с очень хорошим человеком. Капитаном шхуны. Они должны были пожениться этой весной.

Маклин ласково посмотрел на девушку.

— Должны были?

— Он пропал в море, сэр, — сказала Бетани.

— Рыбачил на отмелях, — пояснил Джеймс. — Его застал норд-ост, генерал, а норд-осты многих добрых людей сдули с этого света на тот.

— Мне очень жаль.

— Она найдет себе другого, — беззаботно бросил Джеймс. — Она ведь не самая уродливая девушка на свете, — ухмыльнулся он, — правда?

Бригадный генерал снова перевел взгляд на берег. Иногда он позволял себе маленькую роскошь. Представлял себе в воображении, что враг не придёт, откажется от нападения, хотя знал, что это маловероятно. Небольшой отряд Маклина сейчас был единственным британским гарнизоном между канадской границей и Род-Айлендом, и мятежники наверняка захотят его уничтожить. Они обязательно придут. Он указал на юг.

— Может, вернемся? — предложил он, и Бетани послушно повернула «Фелисити» против ветра. Ее брат выбрал кливер, стаксель и грот, так что маленькая лодка накренилась, пробиваясь сквозь свежий бриз, и резкие брызги захлестывали алые мундиры трех офицеров. Маклин снова посмотрел на высокий западный утес Маджабигвадуса, выходивший к широкой реке.

— Командуй вы здесь, — спросил он двух своих лейтенантов, — как бы вы организовали оборону этого места?

Лейтенант Кэмпбелл, долговязый юноша с выдающимся носом и не менее выдающимся кадыком, нервно сглотнул и промолчал, в то время как молодой Мур просто откинулся на груду сетей, словно собираясь вздремнуть после обеда.

— Ну же, ну же, — пожурил их генерал, — скажите мне, что бы вы сделали.

— Разве это не зависит от того, что сделает враг, сэр? — лениво спросил Мур.

— Тогда представьте вместе со мной, что они прибудут с дюжиной или более кораблей и, скажем, с полутора тысячами солдат.

Мур закрыл глаза, а лейтенант Кэмпбелл постарался изобразить энтузиазм.

— Мы поставим наши пушки на утесе, сэр, — предложил он, указывая на высоту, господствовавшую над рекой и входом в гавань.

— Но залив широк, — заметил Маклин, — так что враг может пройти мимо нас по дальнему берегу и высадиться выше по течению. Затем они пересекут перешеек, — он указал на узкую полоску низины, соединявшую Маджабигвадус с материком, — и нападут на нас с суши.

Кэмпбелл нахмурился и закусил губу, обдумывая это предположение.

— Тогда мы и там поставим пушки, сэр, — предложил он, — и, быть может, форт поменьше?

Маклин ободряюще кивнул, затем взглянул на Мура.

— Спите, мистер Мур?

Мур улыбнулся, но глаз не открыл.

— Wer alles verteidigt, verteidigt nichts[17], — произнес он.

— Полагаю, старина Фриц додумался до этого задолго до вас, мистер Мур, — ответил Маклин, а затем улыбнулся Бетани. — Наш казначей щеголяет эрудицией, мисс Флетчер, цитируя Фридриха Великого. И он совершенно прав в своей мысли. Кто обороняет все, не обороняет ничего. Итак, — бригадный генерал снова посмотрел на Мура, — что бы вы стали оборонять здесь, в Маджабигвадусе?

— Я бы стал оборонять то, сэр, чем желает завладеть неприятель.

— И что же это?

— Гавань, сэр.

— Стало быть, вы позволите врагу высадить войска на перешейке? — спросил Маклин.

Проведенная рекогносцировка убедила бригадного генерала, что мятежники, скорее всего, высадятся к северу от Маджабигвадуса. Они могли бы попытаться пробиться в гавань, прорвавшись с боем через шлюпы Моуэта, чтобы высадить десант на пляже под фортом, но, будь Маклин на месте командующего мятежниками, он предпочел бы высадиться на широком, отлогом пляже перешейка. Сделав это, враг отрезал бы его от материка и мог бы штурмовать его валы, не опасаясь пушечного огня с кораблей Королевского флота. Был небольшой шанс, что они проявят дерзость и атакуют утес, чтобы занять господствующую высоту полуострова, но склон утеса был пугающе крут. Он мысленно вздохнул. Он не мог защищать все, потому что, как сказал великий Фридрих, обороняя все, не обороняешь ничего.

— Где-нибудь они точно высадятся, сэр, — ответил Мур на вопрос бригадного генерала, — и мы вряд ли сможем им помешать, если у них будет достаточно сил. Но зачем им вообще высаживаться, сэр?

— Это вы мне скажите.

— Чтобы захватить гавань, сэр, ибо в ней вся ценность этого места.

— Недалеки вы от Царствия Небесного, мистер Мур, — произнес Маклин. — Им и впрямь нужна гавань, и они за ней придут, но будем надеяться, что придут не скоро.

— Чем скорее они придут, сэр, — сказал Мур, — тем скорее мы сможем их перебить.

— Я бы предпочел сперва достроить форт, — сказал Маклин.

Форт, который он решил назвать фортом Георга, был едва начат. Местность была каменистой, лопата с трудом входила в грунт, а хребет так густо порос деревьями, что неделя трудов едва позволила расчистить достаточно пространство для убойного огня. Если враг явится слишком скоро, то у Маклина не останется другого выбора, кроме как дать несколько дерзких залпов, а затем спустить флаг.

— Вы человек набожный, мистер Мур? — спросил Маклин.

— Вполне, сэр.

— Тогда молитесь, чтобы враг не особо торопился, — горячо сказал Маклин, а затем повернулся к Джеймсу Флетчеру. — Мистер Флетчер, не высадите ли вы нас обратно на берег?

— С превеликим удовольствием, генерал, — весело ответил Джеймс.

— И помолитесь за нас, мистер Флетчер.

— Не уверен, что Господь меня слушает, сэр.

— Джеймс! — укорила брата Бетани.

Джеймс ухмыльнулся.

— Вам нужны молитвы для защиты, генерал?

Маклин на мгновение задумался, затем пожал плечами.

— Это зависит, мистер Флетчер, от силы неприятеля, но, чтобы чувствовать себя в безопасности, я бы желал иметь вдвое больше людей и вдвое больше кораблей.

— А может, они и вовсе не придут, сэр, — сказал Флетчер. — Эти бостонцы никогда особо не интересовались тем, что здесь творится.

Клочья тумана неслись по ветру, пока «Фелисити» проходила мимо трех боевых шлюпов, охранявших вход в гавань. Джеймс Флетчер заметил, что три корабля стоят на двух якорях, с носа и кормы, чтобы их не разворачивало приливом или ветром, и каждый шлюп мог держать свой борт нацеленным на вход в гавань. С ближайшего к берегу корабля, «Норта», прерывисто били две струи воды, и Джеймс слышал лязг помп, на длинные рукояти которых налегали матросы. Эти помпы почти не останавливались, из чего следовало, что состояние «Норта» оставляет желать лучшего, хотя его пушки, без сомнения, были достаточно хороши, чтобы помочь защитить вход в гавань. Чтобы дополнительно усилить оборону этого входа красномундирники из Королевской морской пехоты вгрызались в тонкую почву и скалы острова Кросс-Айленд, что лежал у южной кромки пролива. Флетчер смекнул, что морпехи заняты обустройством там артиллерийской батареи. За тремя шлюпами, образуя вторую линию поперек гавани, стояли три транспортных судна, доставившие красномундирников в Маджабигвадус. Транспорты не имели пушечного вооружения, но сам их размер делал эти суда грозным препятствием для любого корабля, который попытается пройти мимо шлюпов.

Маклин вручил Флетчеру завернутый в клеенку сверток с табаком и один из испанских серебряных долларов, бывших в общем ходу, в качестве оплаты за использование лодки.

— Идемте, мистер Мур, — резко позвал он, когда казначей предложил Бетани руку, чтобы помочь ей пройти по неровному пляжу. — Нас ждут дела!

У Джеймса Флетчера тоже было много дел. Лето было в самом разгаре, но к зиме нужно было заготовить дров, и в тот вечер он колол поленья у своего дома. Он работал до глубоких сумерек, с силой опуская топор и раскалывая бревна на годные для топки поленья.

— Ты о чем-то задумался, Джеймс. — Бетани вышла из дома и наблюдала за ним. На ее сером платье был передник.

— Это плохо?

— Ты всегда слишком усердно работаешь, когда размышляешь, — сказала она. Она села на скамью перед домом. — Мама спит.

— Хорошо, — сказал Джеймс. Он оставил топор воткнутым в пень и сел рядом с сестрой на скамью с видом на гавань. Небо было лилово-черным, вода поблескивала мелкой рябью угасающего серебра вокруг стоявших на якоре лодок, отблески фонарей мерцали на мелких волнах. С хребта, где в двух палаточных лагерях разместились красномундирники, донесся звук горна. Пикет из шести человек охранял пушки и боеприпасы, сложенные на берегу выше линии прилива.

— Ты понравилась тому молодому офицеру, Бет, — сказал Джеймс. Бетани лишь улыбнулась, но ничего не ответила. — Они вроде славные ребята, — добавил Джеймс.

— Мне нравится генерал, — сказала Бетани.

— Похоже, порядочный человек, — согласился Джеймс.

— Интересно, что у него с рукой?

— Солдаты, Бет. Солдаты порой получают ранения.

— И их убивают.

— Да.

Некоторое время они сидели в дружеском молчании, пока тьма медленно опускалась на реку, гавань и утес.

— Так ты подпишешь присягу? — спросила через некоторое время Бетани.

— Не уверен, что у меня есть выбор, — мрачно ответил Джеймс.

— Но ты подпишешь?

Джеймс вытащил из-за зубов крошку табака.

— Отец хотел бы, чтобы я подписал.

— Не уверена, что отец особо много об этом думал, — сказала Бетани. — У нас здесь никогда не было представителей власти, ни королевской, ни мятежников.

— Он любил короля, — сказал Джеймс. — Он ненавидел французов и любил короля. — Он вздохнул. — Нам нужно как-то жить, Бет. Если я не принесу присягу, они отнимут у нас «Фелисити», и что мы тогда будем делать? Я не могу этого допустить.

Где-то в деревне завыла собака, и Джеймс подождал, пока звук не затихнет.

— Маклин мне вполне по душе, — сказал он, — но… — Он позволил мысли раствориться в темноте.

— Но? — спросила Бетани. Брат пожал плечами и не ответил. Бет прихлопнула комара.

— «Изберите себе ныне, кому служить, — процитировала она, — богам ли, которым служили отцы ваши, бывшие за рекою, или…» — Она не закончила библейский стих.

— Слишком много горечи, — сказал Джеймс.

— Ты думал, нас это обойдет стороной?

— Я надеялся. Кому вообще нужен этот Багадус?

Бетани улыбнулась.

— Здесь были голландцы, французы строили форт, похоже, мы нужны всему миру.

— Но это наш дом, Бет. Мы создали это место, оно наше. — Джеймс замолчал. Он не был уверен, сможет ли выразить то, что у него на уме. — Ты знаешь, что полковник Бак уехал?

Бак был командиром местного ополчения Массачусетса, и он бежал на север вверх по реке Пенобскот, когда пришли британцы.

— Я слышала, — сказала Бетани.

— А Джон Лимбернер и его дружки смеются над тем, какой же Бак трус, а это же просто вздор! Все это одна лишь горечь, Бет.

— Значит, ты это проигнорируешь? — спросила она. — Просто подпишешь присягу и сделаешь вид, что ничего не происходит?

Джеймс уставился на свои руки.

— Как ты думаешь, что мне следует делать?

— Ты знаешь, что я думаю, — твердо сказала Бетани.

— Только потому, что твой жених был проклятым мятежником, — улыбаясь, сказал Джеймс. Он смотрел на дрожащие отражения фонарей на борту трех шлюпов. — Чего я хочу, Бет, так это чтобы они все оставили нас в покое.

— Теперь этому не бывать, — сказала она.

Джеймс кивнул.

— Не бывать. Так что я напишу письмо, Бет, — сказал он, — а ты отвезешь его через реку Джону Брюэру. Он будет знать, как доставить его в Бостон.

Бетани некоторое время молчала, затем нахмурилась.

— А присяга? Ты ее подпишешь?

— Когда до этого дойдет, тогда и решим, — сказал он. — Я не знаю, Бет, честно, не знаю.

Джеймс написал письмо на пустой странице, вырванной из конца семейной Библии. Он просто описал, что видел в Маджабигвадусе и его гавани. Он сообщил, сколько пушек установлено на шлюпах и где британцы возводят земляные укрепления, сколько, по его мнению, солдат прибыло в деревню и сколько орудий было доставлено на берег. На обороте листа он набросал грубую карту полуострова, на которой обозначил расположение форта и место, где стояли на якоре три боевых шлюпа. Он отметил батарею на Кросс-Айленде, а затем, перевернув лист, подписал письмо своим именем, прикусив нижнюю губу, пока выводил неуклюжие буквы.

— Может, не стоит подписываться, — сказала Бетани.

Джеймс запечатал сложенный лист сургучом.

— Солдаты, скорее всего, тебя не тронут, Бет, потому-то письмо и должна нести ты. Но если все же тронут и найдут письмо, я не хочу, чтобы на тебя пало обвинение. Скажешь, что не знала о его содержимом, и пусть наказывают меня.

— Значит, теперь ты мятежник?

Джеймс помедлил, затем кивнул.

— Да, — сказал он, — полагаю, что так.

— Хорошо, — сказала Бетани.

С холма, из дома расположенного выше, донесся звук флейты. Огоньки все еще мерцали на воде гавани, и на Маджабигвадус опустилась темная ночь.

Выдержки из письма выборного совета города Ньюберипорта, Массачусетс, в Генеральный суд Массачусетса, 12 июля 1779 года:

В прошлую пятницу некий Джеймс Коллинз, житель Пенобскота, по пути домой из Бостона проезжал через сей Город… при Дознании (мы) обнаружили, что он был Врагом Соединенных Штатов Америки… и что сразу после прибытия Британского Флота в Пенобскот сей Коллинз… отправился из Кеннебека в Бостон… куда он прибыл в прошлый вторник и, как мы полагаем, собрал все возможные Сведения касательно передвижений нашего Флота и Армии… (мы) подозреваем его в шпионаже и соответственно заключили его в Тюрьму сего Города.

Приказ, адресованный Военному совету Массачусетса, 3 июля 1779 года:

Приказано Военному совету обеспечить триста пятьдесят Бочек Муки, сто шестнадцать Бочек Свинины, сто шестьдесят пять Бочек Говядины, одиннадцать Тирсов Риса, триста пятьдесят бушелей Гороха, пятьсот пятьдесят два Галлона Патоки, две тысячи сто семьдесят шесть фунтов Мыла и семьсот шестьдесят восемь фунтов Свечей, являющихся недостающим количеством… на борту Транспортов для предполагаемой Экспедиции на Пенобскот.