Ветра почти не было, и корабли едва ползли вверх по реке. Пять военных судов сопровождали пять транспортов, и прилив нёс их на север усерднее, чем порывистый бриз. Дождь прекратился, но тучи висели низко, серые и зловещие. С парусов и такелажа монотонно капала вода.

С кораблей мало что было видно, хотя все фальшборты облепили люди, вглядывающиеся в берега реки, которая здесь разливалась, образуя огромное внутреннее озеро. Холмы вокруг озера были невысокими, поросшими лесом, вся береговая линия была изрезана ручьями, мысами, лесистыми островами и небольшими каменистыми пляжами. Кое-где среди деревьев виднелись расчищенные участки, где были сложены бревна или стояла деревянная хижина рядом с небольшим возделанным полем. Над этими прогалинами поднимался дым, и некоторые люди на борту гадали, не сигнальные ли это костры, предупреждающие округу о прибытии флота. Единственные, кого они увидели, были мужчина и мальчик, удящие рыбу с маленькой открытой лодки. Мальчик, которого звали Уильям Хатчингс, радостно замахал кораблям, но его дядя лишь сплюнул.

— Вот и дьяволы пожаловали, — сказал он.

Дьяволы по большей части хранили молчание. На борту самого крупного военного корабля, 32-пушечного фрегата «Блонд», дьявол в синем мундире и в двуугольной шляпе в непромокаемом чехле опустил подзорную трубу. Он задумчиво нахмурился, глядя на темные, безмолвные леса, мимо которых скользило его судно.

— На мой взгляд, чем-то напоминает Шотландию, — сказал он.

— Да, пожалуй, — осторожно ответил его спутник, другой дьявол в красном мундире. — определенное сходство, несомненно, есть.

— Но лесов тут побольше, чем в Шотландии, не так ли?

— Лесов здесь куда больше, — подтвердил второй.

— Но ведь похоже на западное побережье Шотландии, как вы считаете?

— Не стану отрицать, — согласился второй дьявол. Ему было шестьдесят два года, он был довольно низкого роста, с обветренным лицом. Лицо это было добродушным, с маленькими, проницательными глазами ярко голубого цвета. За сорок лет армейской службы ему довелось принять участие в двух десятках жестоких сражений, оставивших ему на память покалеченную правую руку, которая почти его не слушалась, легкую хромоту и снисходительный взгляд на грешное человечество. Звали его Фрэнсис Маклин, он был бригадным генералом, шотландцем, командующим 82-м пехотным полком Его Величества, губернатором Галифакса, а теперь, по крайней мере согласно указам короля Англии, повелителем всей той местности, на которую он взирал со шканцев «Блонда». Он провел на борту фрегата тринадцать дней. Именно столько времени понадобилось, чтобы доплыть из Галифакса в Новой Шотландии. Его мучило суеверное беспокойство, не принесёт ли это число ему несчастье. Он задумался, не лучше ли было задержаться в пути, чтобы плавание заняло четырнадцать дней, и на всякий случай украдкой коснулся деревянного поручня.

На восточном берегу лежал сожженный остов. Когда-то это было большое судно, способное пересечь океан, но теперь от него остался лишь скелет из обугленных шпангоутов, полузатопленный приливом, что нёс «Блонд» вверх по реке.

— Так как далеко мы сейчас от открытого моря? — спросил он стоявшего рядом капитана «Блонда» в синем мундире.

— Двадцать шесть морских миль, — бодро ответил капитан Эндрю Баркли. — А вон там, — он указал за правый борт, мимо увенчанного львом крамбола[3], на котором висел один из якорей фрегата, — ваш новый дом.

Маклин одолжил подзорную трубу капитана и, оперев ее на свою непослушную правую руку, навел по направлению к носу корабля. На мгновение легкая качка сбила его с толку, так что он видел лишь расплывчатое месиво из серых туч, темной земли и угрюмой воды. Наконец, обретя равновесие, он осмотрел место, где река Пенобскот расширяется, образуя то самое большое озеро, которое капитан Баркли называл заливом Пенобскот. Залив, подумал Маклин, на самом деле был большим морским лохом[4], который, как он знал из изучения карт Баркли, простирался на восемь миль с востока на запад и на три мили с севера на юг. На восточном берегу залива показалась гавань. Вход в нее был окаймлен скалами, а на ее северной стороне высился холм, густо поросший деревьями. На южном склоне этого холма раскинулось поселение из двух с лишним десятков деревянных домов и сараев, стоящих посреди участков засеянных зерновыми, огородов и штабелей бревен. В гавани стояло на якоре несколько рыбацких лодок, а также один небольшой бриг, который, как предположил Маклин, был торговым судном.

— Так вот он какой, Маджабигвадус, — тихо произнес он.

— Обстенить марсели![5] — крикнул капитан. — Приказ флоту лечь в дрейф. Мистер Феннел, будьте любезны дать сигнал лоцману!

— Есть, сэр!

На фрегате тут же закипела работа, матросы бросились отдавать шкоты.

— Это и есть Маджабигвадус, — произнес Баркли тоном, который делал это название столь же нелепым, как и само место.

— Орудие номер один! — выкрикнул лейтенант Феннел, и повинуясь его команде канониры ринулись к переднему орудию правого борта.

— Есть какие-нибудь идеи относительного того, — спросил Маклин капитана, — что может означать слово «Маджабигвадус»?

— Означает?

— У названия этого места есть хоть какой-то смысл?

— Понятия не имею, — ответил Баркли, которого вопрос, казалось, раздосадовал. — Действуйте, мистер Феннел!

Орудие выстрелило, заряженное только порохом и пыжом, без ядра. Отдача была слабой, но звук показался оглушительным, а облако дыма окутало половину палубы «Блонда». Грохот выстрела затих, отразился эхом от берега и угас во второй раз.

— Сейчас мы кое-что выясним, не так ли? — сказал Баркли.

— Что именно? — полюбопытствовал Маклин.

— Насколько они лояльны, генерал. И лояльны ли вообще. Если зараза мятежа проникла в их ряды, они вряд ли пришлют лоцмана, верно?

— Полагаю, что не пришлют, — ответил Маклин, хотя и подумал, что нелояльный лоцман как раз мог бы сослужить хорошую службу мятежному делу, посадив фрегат Его Величества «Блонд» на скалу. Тем более камней, торчащих из воды, в заливе хватало. На одном из них, не далее, чем в пятидесяти шагах от левого борта фрегата, баклан сушил свои темные крылья.

Они ждали. Выстрел пушки был обычным сигналом с просьбой о лоцмане, но дым мешал разглядеть, откликнется ли поселение Маджабигвадус. Пять транспортов, четыре шлюпа и фрегат несло вверх по реке приливом. Самым громким звуком было завывание, хрип и плеск помпы на борту одного из шлюпов, называвшегося «Норт». Вода ритмично вырывалась и хлестала из сливного отверстия в его корпусе в такт усилиям по откачке воды из трюма.

— Это судно следовало давно на дрова пустить, — кисло бросил капитан Баркли.

— Залатать его никак? — спросил Маклин.

— Шпангоуты сгнили. Вся посудина течет как решето, — пренебрежительно отмахнулся Баркли.

Мелкие волны бились о корпус «Блонда», голубой кормовой флаг лениво шевелился на порывистом ветру. Лодки все не было, и капитан приказал выстрелить из сигнального орудия второй раз. Звук снова раскатился эхом и затих. Баркли уже подумывал вести флотилию в гавань без помощи лоцмана, как с фок-марса донесся крик дозорного:

— Лодка на подходе, сэр!

Когда пороховой дым рассеялся, люди на «Блонде» увидели, что из гавани и впрямь лавирует по ветру небольшая открытая лодка. Юго-западный ветерок был так слаб, что паруса табачного цвета едва двигали ее против течения, и потому молодой мужчина изрядно налегал на два длинных весла. Выйдя в широкий залив, он убрал весла и распустил паруса, так что лодчонка медленно пошла против ветра к флотилии. У румпеля сидела девушка. Она подвела суденышко к правому борту «Блонда», где молодой человек проворно вскочил на ступеньки лестницы, ведущий вверх по завалу борта. Он был высокий, светловолосый, с мозолистыми, почерневшими от постоянной работы со снастями и рыбацкими сетями руками. На нем были домотканые штаны и парусиновая куртка, неуклюжие сапоги и вязаная шапка. Взобравшись на палубу, он крикнул девушке, оставшейся в лодке:

— Позаботься о ней, Бет!

— А ну, кончай зенки пялить, сукины дети! — рявкнул боцман на матросов, уставившихся на светловолосую девушку, которая веслом отталкивала свою лодчонку от корпуса фрегата. — Ты лоцман? — спросил боцман молодого человека.

— Джеймс Флетчер, — ответил тот. — Вроде того, но только лоцман вам тут и даром не нужен.

Он ухмыльнулся и зашагал к офицерам на корме «Блонда».

— Не найдётся ли немного табаку, джентльмены? — спросил он, поднимаясь по трапу на ют.

Ответа не последовало, однако генерал Маклин сунул руку в карман и извлек оттуда короткую глиняную трубку, уже набитую табаком.

— Это подойдет? — спросил генерал.

— В самый раз, — с благодарностью отозвался Флетчер, после чего выбил табак из трубки в ладонь и закинул его в рот. Пустую трубку он вернул генералу. — Два месяца табака не было, — пояснил он и фамильярно кивнул Баркли. — В Багадусе, капитан, опасностей особых нет, главное держитесь подальше от Дайс-Хед, видите? — Он указал на увенчанный деревьями утес с северной стороны входа в гавань. — Там скалы. И еще скалы у Кросс-Айленда, с другой стороны. Держитесь середины канала, и все будет в порядке.

— Багадус? — переспросил его генерал Маклин.

— Мы его так зовем, ваша честь. Багадус. Так языку проще, чем Маджабигвадус.

Лоцман ухмыльнулся и сплюнул табак себе под ноги, тёмный плевок лёг на отдраенные доски палубы «Блонда». На шканцах повисла тишина, офицеры уставились на тёмное пятно.

— Маджабигвадус, — нарушил молчание Маклин, — это что-нибудь значит?

— Большая бухта с большими приливами, — сказал Флетчер. — По крайней мере, отец так всегда говорил. Название-то индейское, так что значить может что угодно.

Молодой человек оценивающе оглядел палубу фрегата.

— Ну и денек сегодня, волнительный, — добродушно заметил он.

— Волнительный? — переспросил генерал Маклин.

— Фиби Перкинс на сносях. Все считают, что ей давно уже пора разрешится от бремени, а она все никак. И точно вам говорю, будет девочка!

— Откуда вам это знать? — с улыбкой спросил генерал Маклин.

— У Фиби уже шестеро детей, и все до одной девчонки. Вам бы, капитан, еще разок из пушки пальнуть, может, новая-то от испуга и выскочит!

— Мистер Феннел! — крикнул капитан Баркли в рупор. — Выбрать шкоты[6], будьте любезны!

«Блонд» набирал ход.

— Ведите судно, — приказал Баркли рулевому, и вот уже «Блонд», «Норт», «Олбани», «Наутилус», «Хоуп» и пять транспортов, которые они сопровождали, вошли в Маджабигвадус. Они благополучно прибыли в гавань и встали там на якорь. Было 17 июня 1779 года, и британцы впервые с тех пор, как их изгнали из Бостона в марте 1776 года, вернулись в Массачусетс.

* * *

Примерно в двухстах милях к западу и чуть южнее того места, куда прибыли дьяволы, бригадный генерал Пелег Уодсворт выстроил свой батальон на городской площади. Присутствовало всего семнадцать человек, и вид у них был далеко не бравый. Самому младшему, Александру, было пять, а самыми старшими были двенадцатилетние близняшки Фаулер, Ребекка и Доркас. Все они серьезно смотрели на тридцатиоднолетнего бригадного генерала.

— Вот что я хочу, чтобы вы сделали, — сказал генерал. — Вы должны пройти вперед в колонне по одному. По команде вы останавливаетесь. Какая это команда, Джаред?

Джаред, которому было девять, на секунду задумался.

— Стой?

— Очень хорошо, Джаред. Следующая команда будет «К построению в линию готовьсь!», и вы ничего не делаете!

Бригадный генерал сурово оглядел свои миниатюрные войска, стоявшие в походной колонне лицом на север.

— Понятно? Вы ничего не делаете! Затем я крикну, чтобы роты первая, вторая, третья и четвертая повернулись налево. Эти роты, — тут генерал прошелся вдоль строя, указывая, какие дети составляют первые четыре роты, — образуют левое крыло. Кто ты, Джаред?

— Левое крыло, — ответил Джаред, захлопав руками.

— Отлично! А вы, — генерал пошел дальше вдоль остальной части строя, — вы роты пятая, шестая, седьмая и восьмая, входите в правое крыло, и вы повернетесь направо. Затем я отдам приказ «Лицом к фронту!», и вы развернетесь. А потом «контрмарш!» и вы разворачиваетесь в обратную сторону. Александр? Ты знаменная группа, так что ты не двигаешься.

— Я хочу убить красномундирника, папа, — взмолился Александр.

— Ты не двигаешься, Александр, — настоял отец знаменной группы, а затем повторил все указания заново.

Александр держал длинную палку, которая в данных обстоятельствах заменяла американский флаг. Теперь он нацелил ее на церковь и принялся понарошку стрелять в красномундирников, так что его пришлось загонять обратно в строй. Колонна в целом и по отдельности согласилась, что они поняли, чего от них хочет их бывший школьный учитель.

— А теперь запомните, — подбодрил их Пелег Уодсворт, — когда я скомандую «контрмарш», вы начинаете разворачиваться в обратную сторону подобно стрелке часов! Я хочу видеть плавный разворот. Все готовы?

Поглазеть на учения и дать совет собралась небольшая толпа. Один из них, приезжий священник, пришел в ужас, увидев, как столь юных детей обучают азам солдатчины, и принялся укорять генерала Уодсворта. Однако бригадный генерал заверил служителя церкви, что тренирует не детей, а самого себя. Он хотел досконально понять, как именно колонна рот разворачивается в полковой строй, способный обрушить на неприятеля шквал мушкетного огня. Вести войска в бой развернутыми в линию было сложно, поскольку длинный ряд людей неизбежно растягивался и терял слаженность. Чтобы этого избежать, следовало наступать поротно, одна рота за другой, но такая колонна была смертельно уязвима для пушек и не могла задействовать мощь общего мушкетного залпа. Искусство маневра как раз и заключалось в том, чтобы наступать колонной, а затем стремительно разворачиваться в линию. Уодсворт хотел в совершенстве овладеть этим приемом, но, поскольку он был генералом ополчения Массачусетса, а ополченцы в это время по большей части находились на своих фермах или в мастерских, Уодсворту приходилось использовать для учений детей. Головную роту, в которой обычно было три шеренги по тридцать или более человек в каждой, сегодня составляли двенадцатилетняя Ребекка Фаулер и ее девятилетний кузен Джаред. Оба ребенка были смышлеными, и, как надеялся Уодсворт, могли подать пример остальным. Маневр, который он пытался отработать, был непрост. Замысел был следующим. Батальон в походной колонне движется на неприятеля и останавливается. Роты в голове колонны поворачиваются в одну сторону, замыкающие роты поворачиваются в противоположную, а затем вся линия совершает контрмарш вокруг знамен, плавно разворачиваясь до команды «Стой!». После этого первые четыре роты оказывались лицом от неприятеля, и Уодсворту нужно было приказать этим восьми детям развернуться кругом, и вот тогда весь грозный батальон был бы готов открыть огонь. Уодсворт видел, как британские полки выполняли похожий маневр на Лонг-Айленде. Он скрепя сердце восхищался их слаженностью и воочию убедился, с какой быстротой они из колонны превращались в длинную линию, обрушившую на американские войска лавину мушкетного огня.

— Все готовы? — снова спросил Уодсворт. Он решил, что если сумеет объяснить маневр детям, то обучить ополченцев штата будет и вовсе несложно. — Шагом марш!

Дети зашагали на удивление слаженно, хотя Александр то и дело подпрыгивал, пытаясь попасть в ногу с товарищами.

— Батальон! — крикнул Уодсворт. — Стой!

Они остановились. Пока что все шло хорошо.

— Батальон! К построению в линию готовьсь! Пока не двигаться! — Он выдержал паузу. — Левое крыло налево! Правое крыло направо, по моей команде. Батальон! Лицом к фронту!

Ребекка повернула направо вместо левого, и батальон на мгновение пришел в замешательство, но тут кто-то кого-то дернул за волосы, а Александр принялся кричать «бах-бах!», расстреливая воображаемых красномундирников, наступающих со стороны кладбища.

— Контрмарш, шагом марш! — выкрикнул Уодсворт, и дети завертелись в разные стороны. К этому времени, с отчаянием подумал генерал, британские войска уже успели бы дать по его полку два губительных залпа. Возможно, подумал Уодсворт, использовать детей из школы, где он преподавал до того, как стал солдатом, не самый лучший способ оттачивать свое мастерство в пехотной тактике.

— В линию становись! — крикнул он.

— Делать это надо, — подал голос из толпы мужчина на костылях, — поротно. Это медленнее, генерал, но тише едешь — дальше будешь.

— Нет, нет, нет! — вмешался другой. — Правофланговый первой роты делает шаг влево и шаг вперед, становится левофланговым, поднимает руку, а остальные на него равняются. Или на нее, в вашем полку, генерал.

— Лучше поротно, — настаивал калека. — Мы так делали при Джермантауне.

— Но при Джермантауне вам надрали зад, — заметил второй.

Джонни Фиске сделал вид, что в него попали, картинно пошатнулся и рухнул на землю, а Пелег Уодсворт, ему все еще было трудно думать о себе как о генерале, решил, что просто плохо объяснил детям действия при маневре. Он задумался, придется ли ему вообще когда-нибудь осваивать премудрости пехотной муштры. Франция вступила в борьбу Америки за свободу и послала армию через Атлантику, и теперь война шла в южных штатах, очень далеко от Массачусетса.

— Ну что, выиграли уже войну? — прервал его размышления чей-то голос. Он обернулся и увидел свою жену Элизабет с годовалой дочерью Зилфой на руках.

— Полагаю, — ответил Пелег Уодсворт, — дети перебили всех до единого красномундирников в Америке.

— И слава богу, — легкомысленно отозвалась Элизабет. Ей было двадцать шесть, на пять лет меньше, чем мужу, и она снова была беременна. Александр был ее старшим, затем родились трехлетний Чарльз и малютка Зилфа, которая широко раскрытыми серьезными глазами смотрела на отца. Элизабет была почти одного роста с мужем, который как раз убирал записную книжку и карандаш в карман мундира. Он хорошо смотрелся в форме, подумала она, хоть синий мундир с белыми обшлагами и элегантными фалдами отчаянно нуждался в починке, но синего сукна было не достать, даже в Бостоне. По крайней мере, по цене, доступной Пелегу и Элизабет Уодсворт. Элизабет втайне забавляло сосредоточенное, озабоченное выражение лица мужа. Он был хороший человек, с нежностью подумала она, честный, как ясный день, и все соседи ему доверяли. Ему не мешало бы подстричься, хотя чуть растрепанные темные пряди придавали его худощавому лицу привлекательно-беспечный вид.

— Прости, что прерываю вашу войну, — сказала Элизабет, — но к тебе гость.

Она кивнула в сторону их дома, где человек в форме привязывал лошадь к коновязи.

Гость был худощав, с круглым лицом в очках, показавшимся Уодсворту знакомым, но он никак не мог вспомнить, кто это. Привязав лошадь, мужчина достал из кармана фалды бумагу и неторопливо пересек залитую солнцем площадь. Мундир на нем был бледно-коричневый с белыми обшлагами. На кожаной портупее висела сабля.

— Генерал Уодсворт, — сказал он, подойдя ближе. — Рад видеть вас в добром здравии, сэр, — добавил он, и на секунду Уодсворт отчаянно напряг память, пытаясь сопоставить имя и лицо, и тут, к счастью, имя всплыло.

— Капитан Тодд, — сказал он, скрывая облегчение.

— Теперь уже майор Тодд, сэр.

— Поздравляю вас, майор.

— Я назначен адъютантом генерала Уорда, — сообщил Тодд. — Он посылает вам вот это. — Он протянул бумагу Уодсворту. Это был один лист, сложенный и запечатанный, с именем генерала Артемаса Уорда, выведенным паучьим почерком прямо под сургучной печатью.

Майор Тодд сурово посмотрел на детей. Все еще стоя в рваной шеренге, они уставились на него, заинтригованные изогнутым клинком у него на поясе.

— Вольно, — приказал им Тодд, а затем улыбнулся Уодсворту. — Так рано вербуете солдат, генерал?

Уодсворт, несколько смущенный тем, что его застали за муштрой детей, не ответил. Он сломал печать и прочел короткое послание. Генерал Артемас Уорд свидетельствовал свое почтение бригадному генералу Уодсворту и с сожалением сообщал ему, что против полковника-лейтенанта Пола Ревира, командующего артиллерийским полком Массачусетса, выдвинуто серьезное обвинение. Суть обвинения заключалась в том, что он получал пайки и жалованье на тридцать человек, которые числились в полку, но реально никогда не существовали. Генерал Уорд требовал от Уодсворта провести дознание по существу этого обвинения.

Уодсворт перечитал послание, затем распустил детей и жестом пригласил Тодда пройтись с ним к кладбищу.

— Генерал Уорд здоров? — вежливо спросил он. Артемас Уорд командовал ополчением Массачусетса.

— Вполне здоров, — ответил Тодд, — если не считать болей в ногах.

— Он стареет, — сказал Уодсворт, и на какой-то миг оба мужчины с подобающей случаю серьезностью обменялись новостями о рождениях, свадьбах, болезнях и смертях — мелкими разменными монетами общественной жизни. Они остановились в тени вяза, и через некоторое время Уодсворт указал письмом в сторону.

— Мне кажется странным тот факт, — осторожно произнес он, — что для доставки обычного сообщения отправили майора.

— Обычного сообщения? — сурово спросил Тодд. — Речь идет о хищении государственных денег, генерал.

— Что, будь оно правдой, было бы отражено в списочных ведомостях. Разве нужен генерал, чтобы проверять книги? С этим и писарь справится.

— Писарь это уже сделал, — угрюмо ответил Тодд, — но имя писаря в официальном рапорте не будет иметь должного веса.

— И вам нужен человек, наделенный полномочиями? — спросил Уодсворт.

— Генерал Уорд желает, чтобы это дело расследовали со всей основательностью, — твердо ответил Тодд, — а вы являетесь генерал-адъютантом ополчения, и именно на вас лежит ответственность за должную дисциплину в войсках.

Уодсворта кольнуло это дерзкое и неуместное напоминание о его обязанностях, но он оставил выпад без ответа. Тодд слыл человеком дотошным и усердным, однако Уодсворт припомнил также слух, что майор Уильям Тодд и полковник Пол Ревир питают друг к другу сильнейшую неприязнь. Тодд служил с Ревиром в артиллерии, но вышел в отставку в знак протеста против царившего в полку беспорядка, и Уодсворт заподозрил, что Тодд использует свое новое положение, чтобы нанести удар по старому врагу. Уодсворту это не понравилось.

— Полковник Ревир, — мягко начал он, однако с намеренной провокацией, — пользуется репутацией искреннего и пламенного патриота.

— Он бесчестный человек, — яростно возразил Тодд.

— Если бы войны вели одни лишь честные люди, — сказал Уодсворт, — на земле, верно, царил бы вечный мир?

— Вы сами знакомы с полковником Ревиром, сэр? — спросил Тодд.

— Не более чем поверхностно, — ответил Уодсворт.

Тодд кивнул, словно это и был единственно верный ответ.

— Ваша репутация, генерал, — сказал он, — безупречна. Если вы докажете факт хищения денег, ни один человек в Массачусетсе не оспорит приговор.

Уодсворт снова взглянул на послание.

— Всего-то тридцать человек? — с сомнением спросил он. — Вы проскакали весь путь из Бостона из-за такого пустяка?

— Это не так уж и далеко, — защищаясь, ответил Тодд, — и у меня есть дела в Плимуте, так что было удобно заехать к вам.

— Раз уж вас ждут дела, майор, — сказал Уодсворт, — то не стану вас задерживать.

Вежливость требовала хотя бы предложить Тодду освежиться и передохнуть, и Уодсворт был человеком вежливым, но его откровенно раздражало, что его втягивают в то, что он с полным основанием считал сведением личных счетов.

— Поговаривают, — заметил Тодд, когда они вдвоем возвращались через площадь, — о грядущем походе на Канаду.

— Разговоры о походе на Канаду идут постоянно, — с некоторой резкостью ответил Уодсворт.

— Если такой поход состоится, — сказал Тодд, — мы бы хотели, чтобы нашей артиллерией командовал лучший из имеющихся офицеров.

— Я бы предположил, — сказал Уодсворт, — что мы желали бы этого вне зависимости от того, пойдем мы на Канаду или нет.

— Нам нужен человек безупречной честности, — сказал Тодд.

— Нам нужен человек, который умеет метко стрелять, — отрезал Уодсворт, гадая, не метит ли сам Тодд на должность командира артиллерийского полка, но ничего больше не сказал. Его жена ждала у коновязи со стаканом воды, который Тодд с благодарностью принял, прежде чем двинуться на юг, в сторону Плимута. Уодсворт вошел в дом и показал Элизабет письмо.

— Боюсь, это политика, дорогая, — сказал он. — Политика.

— Это плохо?

— Это весьма щекотливое дело, — сказал Уодсворт. — Полковник Ревир представитель определенной партии.

— Партии?

— Полковник Ревир действует очень рьяно, — осторожно пояснил Уодсворт, — и в своем рвении он наживает не только друзей, но и врагов. Подозреваю, что обвинение выдвинуто самим майором Тодд, скорее всего из зависти.

— Так ты думаешь, обвинение против Ревира ложное?

— У меня нет определенного мнения на этот счет, — сказал Уодсворт, — и я бы всей душой желал и дальше пребывать в благом неведении. — Он взял письмо и снова его перечитал.

— Но это все равно злоупотребление, — строго сказала Элизабет.

— Или оговор? Возможно, ошибка писаря? Но это расследование втягивает меня в партийные дрязги, а я их не выношу. Если я докажу злоупотребление, то наживу себе врагов в лице масонов и половина Бостона будет видеть во мне злодея. Вот почему я предпочел бы оставаться в неведении.

— Значит, ты проигнорируешь это письмо? — спросила Элизабет.

— Я исполню свой долг, дорогая, — ответил Уодсворт.

Он всегда исполнял свой долг, и исполнял его хорошо. Студентом в Гарварде, школьным учителем, капитаном городского ополчения Лексингтона, адъютантом генерала Вашингтона в Континентальной армии, а теперь и бригадным генералом ополчения. Но бывали времена, думал он, когда сладить со своими было куда труднее, чем с британцами. Он сложил письмо и пошел обедать.

* * *

Маджабигвадус был холмистым клочком суши, почти островом, по форме напоминавшим наковальню. С востока на запад он простирался чуть меньше чем на две мили, а с севера на юг редко превышал полмили в ширину. Гребень его скалистого хребта поднимался с востока на запад, где обрывался тупым, высоким, лесистым утесом, нависавшим над широким заливом Пенобскот. Поселение лежало на южном склоне хребта, а британский флот стоял на якоре в гавани. Это была деревня, состоящая из небольших домов, сараев и складов. Самые маленькие домишки были простыми бревенчатыми хижинами, но некоторые представляли собой более основательные двухэтажные строения, крытые кедровым гонтом, серебрившимся в блёклых лучах солнца. Своей церкви в поселении не было.

Хребет над деревней густо порос елью, хотя на западе, где земля была выше, росли прекрасные клены, буки и березы. У воды стояли дубы. Значительная часть земли вокруг поселения уже была расчищена и засеяна злаками, а теперь топоры вгрызались и в еловые стволы. «Красные мундиры» принялись расчищать гребень над деревней.

Семьсот солдат прибыло в Маджабигвадус. Четыреста пятьдесят из них были шотландскими горцами в килтах из 74-го полка, еще двести — шотландцы с равнин из 82-го. Оставшиеся пятьдесят человек были инженерами и артиллеристами. Доставивший их флот разделился. «Блонд» ушел в Нью-Йорк, оставив в гавани Маджабигвадуса лишь три пустых транспортных судна и три небольших боевых шлюпа. Берег был завален выгруженным снаряжением, и новая, утоптанная в земле дорога теперь вела прямо вверх по длинному склону от уреза воды до самого гребня хребта. Бригадный генерал Маклин поднимался по этой дороге, опираясь на витую терновую палку, в сопровождении гражданского.

— Силы у нас может и невелики, доктор Калеф, — сказал Маклин, — но можете положиться на нас. Мы исполним свой долг.

— Калф, — поправил Калф.

— Прошу прощения?

— Моя фамилия, генерал, произносится «Калф».

— Ах, простите великодушно, доктор, — произнес Маклин, склонив голову.

Доктор Калф был коренастым мужчиной, на несколько лет моложе Маклина. Он носил шляпу с низкой тульей поверх парика, который не пудрили уже несколько недель и который обрамлял грубоватое лицо с волевым подбородком. Он представился Маклину, предложив совет, профессиональную помощь и любую другую поддержку, какую только мог оказать.

— Вы ведь здесь надолго, я надеюсь? — потребовал ответа доктор.

— Несомненно, сэр, несомненно, — ответил Маклин, вонзая палку в тонкий слой почвы. — О да, мы определенно намерены остаться.

— С какой целью? — коротко спросил Калф.

— Дайте-ка подумать, — Маклин сделал паузу, наблюдая, как двое солдат отскочили от подрубленного дерева, которое сперва медленно, а затем с грохотом рухнуло, взорвавшись треском ломающихся веток, сосновой хвои и пыли. — Мой первый долг, доктор, — сказал он, — помешать мятежникам использовать залив как пристанище для своих приватиров. Эти пираты доставили нам немало хлопот.

Это было еще мягко сказано. Американские мятежники удерживали все побережье между Канадой и Нью-Йорком, за исключением осажденного британского гарнизона в Ньюпорте, Род-Айленд, и британские торговые суда, совершавшие этот долгий переход, постоянно подвергались риску нападения со стороны хорошо вооруженных, быстроходных приватиров мятежников. Заняв Маджабигвадус, британцы получали господство над заливом Пенобскот и лишали мятежников прекрасной якорной стоянки, которая теперь должна была стать базой для Королевского флота Великобритании.

— В то же время, — продолжил Маклин, — мне приказано сдерживать любое нападение мятежников на Канаду, и, в-третьих, доктор, я должен всячески способствовать развитию здесь торговли.

— Мачтовый лес, — прорычал Калф.

— В особенности мачтовый лес, — согласился Маклин, — и, в-четвертых, мы должны заселить этот край.

— Заселить?

— Для короны, доктор, для короны. — Маклин улыбнулся и взмахнул своей терновой палкой, обводя пейзаж. — Узрите, доктор Калф, провинцию Его Величества Новую Ирландию.

— Новая Ирландия? — переспросил Калф.

— От канадской границы и на восемьдесят миль к югу, — сказал Маклин, — все это — Новая Ирландия.

— Будем надеяться, она не будет такой же папистской, как старая Ирландия, — кисло бросил Калф.

— Уверен, она будет богобоязненной, — тактично ответил Маклин. Генерал много лет прослужил в Португалии и не разделял неприязни соотечественников к католикам, но был достаточно опытным солдатом, чтобы понимать, когда не стоит ввязываться в бой. — Так что же привело вас в Новую Ирландию, доктор? — спросил он, меняя тему.

— Меня изгнали из Бостона проклятые мятежники, — гневно сказал Калф.

— И вы решили приехать сюда? — спросил Маклин, не в силах скрыть удивления, что доктор бежал из Бостона в такую глушь с постоянными туманами.

— А куда еще я мог увезти семью? — все еще гневаясь, потребовал ответа Калф. — Боже милостивый, генерал, да ведь между здешними местами и Нью-Йорком нет никакой законной власти! Колонии уже почти независимы! В Бостоне у этих негодяев есть своя администрация, законодательное собрание, государственные конторы, суды! Почему? Почему это дозволено?

— Вы могли бы перебраться в Нью-Йорк? — предположил Маклин, проигнорировав возмущенный вопрос Калфа. — Или в Галифакс?

— Я массачусетец, — сказал Калф, — и верю, что однажды вернусь в Бостон, но в Бостон, очищенный от мятежников.

— Я тоже за это молюсь, — сказал Маклин. — Скажите, доктор, та женщина благополучно родила?

Доктор Калф моргнул, словно вопрос застал его врасплох.

— Женщина? А, вы о жене Джозефа Перкинса. Да, она благополучно разрешилась от бремени. Славной девочкой.

— Еще одна девочка, значит? — сказал Маклин и повернулся, чтобы взглянуть на широкий залив за входом в гавань. — Большая бухта с большими приливами, — легкомысленно бросил он и, заметив недоумение доктора, пояснил: — Мне сказали, что именно так переводится «Маджабигвадус».

Калф нахмурился, а затем сделал неопределенный жест, словно вопрос был не важен.

— Понятия не имею, что означает это название, генерал. Спросите у дикарей. Это они так назвали это место.

— Что ж, теперь все это — Новая Ирландия, — сказал Маклин и коснулся шляпы. — Доброго дня, доктор. Уверен, у нас ещё будет возможность побеседовать. Я благодарен за вашу поддержку, искренне благодарен, но, если позволите, меня ждут дела.

Калф проводил взглядом хромающего генерала, поднимавшегося в гору, и окликнул его:

— Генерал Маклин!

— Сэр? — обернулся Маклин.

— Вы ведь не думаете, что мятежники позволят вам здесь обосноваться?

Маклин, казалось, на несколько секунд задумался, словно никогда прежде об этом не размышлял.

— Полагаю, что нет, — мягко ответил он.

— Они придут за вами, — предупредил его Калф. — Как только они узнают, что вы здесь, генерал, они придут за вами.

— Знаете, — сказал Маклин, — я тоже так думаю. — Он снова коснулся шляпы. — Доброго дня, доктор. Рад за миссис Перкинс.

— К черту миссис Перкинс, — пробормотал доктор, но так тихо, что генерал не услышал. Затем он повернулся и уставился на юг, вниз по длинному заливу, мимо Лонг-Айленда, туда, где река исчезала на своем пути к далекому морю, и задался вопросом, как скоро в этом проливе появится мятежный флот.

А этот флот появится, в этом он был совершенно уверен. Бостон узнает о присутствии Маклина, и Бостон захочет вычистить это место от красномундирников. А Калф знал Бостон. Он был там членом Генеральной Ассамблеи, законодателем Массачусетса, но он также был упрямым лоялистом, которого изгнали из дома после того, как британцы покинули Бостон. Теперь он жил здесь, в Маджабигвадусе, и мятежники снова шли за ним. Он знал это, он боялся их прихода, и он боялся, что генерал, которого заботит какая-то баба с младенцем, слишком мягок для необходимой работы.

— Просто убить их всех, — прорычал он себе под нос. — Просто убить их всех.

* * *

Спустя шесть дней после того, как бригадный генерал Уодсворт муштровал детей на площади, а бригадный генерал Маклин вошел в спокойную гавань Маджабигвадуса, капитан Солтонстолл мерил шагами шканцы своего корабля, фрегата Континентального флота «Уоррен».

Стояло теплое бостонское утро. Над островами в гавани висел туман, а влажный юго-западный ветер обещал послеполуденную грозу.

— Барометр? — отрывисто спросил капитан.

— Падает, сэр, — ответил мичман.

— Как я и думал, — сказал капитан Дадли Солтонстолл, — как я и думал.

Он мерил шагами палубу от левого борта к правому и обратно под аккуратно убранной бизанью на ее длинном гике. Его лицо с вытянутым подбородком скрывалось в тени переднего угла двуугольной шляпы, а темные глаза зорко перебегали с множества кораблей, стоявших на якоре на рейде, на его команду, которая, хоть и в неполном составе, сновала по палубе, бортам и снастям фрегата, занимаясь утренней уборкой. Солтонстолл был недавно назначен на «Уоррен» и твердо решил, что корабль под его командованием будет выглядеть образцово.

— Как я и думал, — повторил Солтонстолл. Мичман, почтительно стоявший у кормового орудия левого борта, уперся ногой в лафет и молчал. Ветер был достаточно свеж, чтобы покачивать «Уоррен» на якорных канатах и заставлять его вздрагивать от мелких волн, что белыми барашками рябили по всей гавани. «Уоррен», как и два соседних судна, также принадлежавших Континентальному флоту, нес красно-белый полосатый флаг, на котором змея венчала слова «Не наступай на меня». Большинство других кораблей в переполненной гавани подняли новый смелый звездно-полосатый флаг Соединенных Штатов, но на двух быстроходных бригах, вооруженных четырнадцатью шестифунтовыми пушками и стоявших на якоре рядом с «Уорреном», развевался флаг военно-морского флота Массачусетса. Зеленая сосна на белом поле и надпись «Взываем к Небесам».

— Что за нелепое воззвание, — прорычал Солтонстолл.

— Сэр? — нервно переспросил мичман.

— Если наше дело правое, мистер Конингсби, зачем нам взывать к небесам? Давайте лучше взывать к силе, к справедливости, к разуму.

— Есть, сэр, — ответил мичман, смущенный привычкой капитана смотреть мимо человека, с которым он разговаривал.

— Взывать к небесам! — презрительно фыркнул Солтонстолл, все так же глядя мимо уха мичмана на оскорбительный флаг. — На войне, мистер Конингсби, лучше уж взывать к аду.

Флаги других судов были куда более живописными. На одном низкосидящем корабле, с сильно скошенными назад мачтами и выкрашенными в черный цвет орудийными портами, на флаге красовалась свернувшаяся кольцами гремучая змея, на втором был череп с костями, а на третьем был изображён сам король Англии Георг, у которого веселый на вид янки отнимал корону дубиной с шипами. Капитан Солтонстолл не одобрял все эти самодельные флаги. Они вносили беспорядок. На дюжине других кораблей были британские флаги, но все они реяли под американскими в знак того, что были захвачены в бою, и это капитан Солтонстолл тоже не одобрял. Дело было не в том, что британские торговые суда были захвачены, что, безусловно, было хорошо, и не в том, что флаги возвещали о победах, ибо это тоже было желательно, а в том, что захваченные корабли теперь считались частной собственностью. Не собственностью Соединенных Штатов, а приватиров, вроде того низкосидящего шлюпа со скошенными мачтами и флагом с гремучей змеей.

— Это пираты, мистер Конингсби, — прорычал Солтонстолл.

— Так точно, сэр, — ответил мичман Фаннинг. Мичман Конингсби умер от лихорадки неделю назад, но все робкие попытки Фаннинга поправить капитана провалились, и он оставил всякую надежду, что его когда-нибудь назовут настоящим именем.

Солтонстолл все еще хмуро смотрел на приватиров.

— Как нам найти приличную команду, когда их столь бесстыдно соблазняет пиратство? — сетовал Солтонстолл. — Ответьте мне на это, мистер Конингсби!

— Не знаю, сэр.

— Никак, мистер Конингсби, никак, — сказал Солтонстолл, содрогаясь от несправедливости закона. Да, приватиры были патриотичными пиратами, свирепыми в бою, как волки, но сражались они ради личной наживы, и из-за этого военный корабль Континентального флота, такой как «Уоррен», не мог найти хорошую команду. Какой молодой бостонец пойдет служить своей стране за гроши, если можно податься в приватиры и получать долю от захваченной добычи? Неудивительно, что на «Уоррене» хронически не хватало людей! Корабль нес тридцать два орудия и был таким же прекрасным фрегатом, как и любой другой на американском побережье, но у Солтонстолла людей хватало лишь на то, чтобы вести бой из половины орудий, в то время как приватиры были укомплектованы полностью. — Это отвратительно, мистер Конингсби!

— Так точно, сэр, — ответил мичман Фаннинг.

— Вы только поглядите! — Солтонстолл прервал свою ходьбу и ткнул пальцем в сторону «Ариадны», пузатого британского торгового судна, захваченного приватиром. — Знаете, что она везла, мистер Конингсби?

— Черный орех из Нью-Йорка в Лондон, сэр?

— И шесть пушек на борту, мистер Конингсби! Девятифунтовых! Шесть штук. Добротные длинные девятифунтовые орудия! Новехонькие! И где эти пушки теперь?

— Не знаю, сэр.

— Их продают в Бостоне! — выплюнул слова Солтонстолл. — Продают, мистер Конингсби, в Бостоне, когда наша страна отчаянно нуждается в пушках! Это злит меня, мистер Конингсби, по-настоящему злит.

— Так точно, сэр.

— Эти пушки переплавят на побрякушки. Помяните моё слово! На побрякушки! Ей-богу, это меня злит.

Капитан Солтонстолл донес свой гнев до правого борта, где остановился, наблюдая, как с севера приближается небольшой катер. Его темные паруса сперва показались в тумане неясным пятном, но вскоре пятно обрело форму, превратившись в одномачтовое судно длиной футов сорок. Это была не рыбацкая лодка, она была слишком узка для такого дела, но в ее фальшбортах виднелись уключины, а значит, она могла принять дюжину весел и идти на них в штиль. Солтонстолл узнал в ней одну из быстроходных посыльных лодок, которыми пользовалось правительство Массачусетса. На миделе стоял человек и, сложив руки рупором, что-то выкрикивал стоявшим на якоре судам, между которыми скользил катер. Солтонстоллу до смерти хотелось узнать, что кричит этот человек, но он счел ниже своего достоинства, достоинства капитана Континентального флота, опускаться до пошлых расспросов. Он отвернулся, как раз в тот миг, когда мимо «Уоррена» проходила шхуна с черным корпусом, набиравшая ход. Вдоль её бортов зиял ряд орудийных портов. Это был приватир, на миделе которого белой краской было выведено название «Кинг-Киллер». Его грязные, в подтеках паруса были туго выбраны, шхуна шла в крутой бейдевинд[7], выбираясь из гавани. На открытой палубе приватира имелась дюжина орудий, что было более чем достаточно, чтобы принудить к быстрой сдаче большинство британских торговых судов. При этом быстроходная конструкция корабля позволяла удрать от любого военного корабля британского флота. Палуба была забита людьми, а на гафеле бизань-мачты развевался синий флаг с вышитым белыми буквами словом «СВОБОДА». Солтонстолл ждал, что флаг спустят в знак салюта его собственному, но черная шхуна прошла мимо, не выказав и тени почтения. Человек у ее гакаборта посмотрел на Солтонстолла, сплюнул в море, и капитан «Уоррена» дернулся, почуяв в этом оскорбление. Он проводил шхуну взглядом, пока та не скрылась в тумане. «Кинг-Киллер» отправилась на охоту через залив, вокруг северной оконечности Кейп-Кода и дальше, в Атлантику, где двигались на запад, из Галифакса в Нью-Йорк, переваливаясь с боку на бок, жирные британские грузовые суда.

— Побрякушки, — прорычал Солтонстолл.

От причала на Касл-Айленде отчалил адмиральский баркас с короткой мачтой, выкрашенный в белый цвет с изящной черной полосой вдоль планширя. Дюжина гребцов налегала на весла, пробиваясь сквозь мелкие волны. При виде этого баркаса капитана Солтонстолла достал из кармана часы. Он отщелкнул крышку, было десять минут девятого утра. Баркас шёл точно по расписанию, и не пройдет и часа, как он увидит его возвращение из Бостона, на сей раз с комендантом гарнизона Касл-Айленда, человеком, который предпочитал ночевать в городе. Солтонстоллу нравился баркас с Касл-Айленда. Он был аккуратно выкрашен, вся его команда была одета, пусть и не в настоящую форму, но в одинаковые синие куртки. Чувствовалась попытка навести порядок, соблюсти дисциплину, выглядеть прилично.

Капитан принялся вновь прохаживаться от левого борта к правому, а потом от правого к левому.

Шхуна «Кинг-Киллер» окончательно растворилась в тумане.

Баркас с Касл-Айленда пробирался сквозь строй кораблей на якорной стоянке. Зазвонил церковный колокол.

В гавани Бостона начиналось теплое утро 23 июня 1779 года.

* * *

Казначей 82-го пехотного полка Его Величества шагал на запад по гребню Маджабигвадуса. Позади раздавался стук топоров, а вокруг стоял густой туман. Каждое утро с самого прибытия флота опускался туман.

— Он рассеется, — с бодрой уверенностью сказал казначей.

— Да, сэр, — уныло ответил сержант Макклюр.

Сержант командовал пикетом из шести человек 82-го пехотного полка. Этот полк, созданный под патронажем герцога Гамильтона, так и называли «Гамильтонский». Макклюру было тридцать, он был куда старше своих людей и на двенадцать лет старше казначея, молодого лейтенанта, который вел пикет быстрым, полным энтузиазма шагом. Он приказал установить сторожевой пост на западных высотах полуострова, откуда можно было бы вести наблюдение за широким заливом Пенобскот. Если враг и явится, то, скорее всего, именно со стороны залива. Пикет шел сейчас через густой лес, теряясь среди высоких, темных, окутанных туманом деревьев.

— Бригадный генерал[8], сэр, — решился заговорить сержант Макклюр, — говорил, тут могут быть мятежники.

— Вздор! Никаких мятежников здесь нет! Они все разбежались, сержант!

— Как скажете, сэр.

— Я так и говорю, — с жаром произнес молодой офицер, затем резко остановился и указал в подлесок. — Вон там!

— Мятежник, сэр? — послушно спросил Макклюр, не видя среди сосен ничего примечательного.

— Это дрозд?

— А, — Макклюр понял, что заинтересовало казначея, и присмотрелся. — Это птица, сэр.

— Вас может это удивить, сержант, но этот факт мне уже известен, — весело ответил лейтенант. — Обратите внимание на её грудку, сержант.

Сержант Макклюр послушно бросил взгляд на грудку птицы.

— Рыжая, сэр?

— Именно рыжая. Поздравляю, сержант. И разве не напоминает она вам нашу родную малиновку? Но эта крупнее, гораздо крупнее! Славная птаха, не правда ли?

— Хотите, чтобы я подстрелил ее, сэр? — спросил Макклюр.

— Нет, сержант, я лишь хочу, чтобы вы восхитились ее оперением. Дрозд носит красный мундир Его Величества. Вам не кажется это добрым предзнаменованием?

— О да, сэр, конечно.

— Я замечаю в вас, сержант, недостаток рвения. — Восемнадцатилетний лейтенант улыбнулся, показывая, что не говорит всерьез. Он был высоким юношей, на целую голову выше коренастого сержанта, с круглым, живым и подвижным лицом, молниеносной улыбкой и проницательными, наблюдательными глазами. Его мундир был сшит из дорогого алого сукна, с черными обшлагами и яркими пуговицами, которые, по слухам, были из чистого золота. Лейтенант Джон Мур не был богат, он был всего лишь сыном врача, но все знали, что он друг молодого герцога, а герцог, как говорили, был богаче десяти следующих за ним богачей во всей Шотландии. А иметь богатого друга, как тоже все знали, почти то же самое, что быть богатым самому. Герцог Гамильтон был так богат, что оплатил все расходы по формированию 82-го пехотного полка, купив им мундиры, мушкеты и штыки, и, по слухам, его светлость мог позволить себе снарядить еще десять таких полков, даже не заметив потраченной суммы.

— Вперед, — сказал Мур, — вперед, всегда вперед!

Шестеро рядовых, все родом из Лоуленда[9], не двинулись с места. Они просто смотрели на лейтенанта Мура, как на диковинного представителя какой-нибудь далекой языческой страны.

— Вперед! — снова крикнул Мур, снова быстро зашагав меж деревьев. Туман приглушал резкий стук топоров, доносившийся оттуда, где люди бригадного генерала Маклина расчищали гребень, чтобы у будущего форта были открытые сектора обстрела. Пикет 82-го тем временем поднимался по пологому склону, который выровнялся, перейдя в широкое плато с густым подлеском и темными елями. Мур продрался сквозь кустарник и снова резко остановился.

— Вон, — сказал он, указывая. — Таласса! Таласса![10].

— Коса? — переспросил Макклюр.

— Вы что, не читали «Анабасис» Ксенофонта, сержант? — с притворным ужасом спросил Мур.

— Это та, что после книги Левита, сэр?

Мур улыбнулся.

— Таласса, сержант, Таласса, — с шутливым укором произнес он, — так кричали десять тысяч греческих солдат, когда наконец, после долгого похода и мрачных испытаний, они вышли к морю. Вот что это значит! Море! Море! И кричали они так от радости, ибо узрели свое спасение в ласковых колыханиях его груди.

— Его груди, сэр, — повторил Макклюр, вглядываясь вниз с крутого, поросшего деревьями обрыва, пытаясь разглядеть холодное море сквозь листву и под пеленой тумана. — Не больно-то оно и грудастое, сэр.

— И именно оттуда, сержант, с другого берега, из своего логова в мрачных землях Бостона, явится враг. Они придут сотнями и тысячами, они будут рыскать, словно темные орды мадианитян[11], они обрушатся на нас, как ассирийцы!

— Не в таком тумане, сэр, — сказал Макклюр. — Ублюдки просто заблудятся, сэр.

Мур на сей раз промолчал. Он смотрел вниз с утеса. Это был не совсем отвесный обрыв, но и легким подъем не назовешь. Нападающим пришлось бы карабкаться вверх на двести футов, цепляясь за чахлые молодые деревца, а тот, кто обеими руками держится за склон, не сможет стрелять из мушкета. Едва видневшийся внизу пляж был узким и каменистым.

— Думаете эти ублюдки придут, сэр? — спросил Макклюр.

— Этого мы знать не можем, — рассеянно ответил Мур.

— Но генерал так полагает, сэр? — с тревогой спросил Макклюр. Рядовые слушали, нервно переводя взгляды с низкорослого сержанта на высокого офицера.

— Мы должны полагать, сержант, — беззаботно произнес Мур, — что этим жалким созданиям придётся не по нраву наше здесь присутствие. Мы серьезно усложняем им жизнь. Укрепившись на этой земле прокисшего молока и горького меда, мы лишаем их приватиров удобных гаваней, необходимых для их гнусных грабежей. Мы для них подобно занозе в боку, мы неудобны, мы прямой вызов их спокойствию.

Макклюр нахмурился и почесал лоб.

— Стало быть, вы говорите, что эти черти всё же явятся, сэр?

— Я, черт возьми, на это надеюсь, — с внезапной горячностью выпалил Мур.

— Но не здесь, сэр, — уверенно сказал Макклюр. — Слишком круто.

— Они точно захотят высадиться где-нибудь в пределах досягаемости своих корабельных пушек, — сказал Мур.

— Пушек, сэр?

— Большие металлические трубы, извергающие шары, сержант.

— О, благодарю, сэр. А я-то все гадал, сэр, что это за штуки такие, — с улыбкой ответил Макклюр.

Мур попытался сдержать улыбку, но не смог.

— Нас засыпят ядрами, сержант, в этом не сомневайтесь. И я не сомневаюсь, что корабли могут обстрелять этот склон из пушек, но как люди полезут по нему под наш мушкетный огонь? И все же, будем надеяться, они высадятся именно здесь. Никакие войска не одолеют этот склон, если мы будем ждать их наверху, а? Ей-богу, сержант, мы устроим славную бойню этим мятежным ублюдкам!

— Так и будет, сэр, — преданно отозвался Макклюр, хотя за шестнадцать лет службы он привык к нахрапистым юнцам-офицерам, у которых самоуверенности было куда больше, чем опыта. Лейтенант Джон Мур, решил сержант, был из таких же, и все же он нравился Макклюру. Казначей обладал непринужденной властностью, редкой для столь молодого человека, и его считали справедливым офицером, который заботится о своих солдатах. И все же, подумал Макклюр, Джону Муру придется набраться ума-разума, иначе он умрет молодым.

— Мы перебьем их, — с энтузиазмом сказал Мур и протянул руку. — Ваш мушкет, сержант.

Макклюр передал офицеру свой мушкет и посмотрел, как Мур кладет на землю гинею.

— Солдат, который сумеет стрелять быстрее меня, получит в награду эту гинею, — объявил Мур. — Вашей мишенью будет то полусгнившее дерево, что накренилось на склоне, видите?

— Цельтесь в то кривое сухое дерево, — пояснил Макклюр рядовым. — Сэр?

— Сержант?

— Разве звуки мушкетов не поднимут тревогу в лагере, сэр?

— Я предупредил генерала, что мы будем стрелять. Сержант, вашу патронную сумку, будьте любезны.

— Живее, парни, — подбодрил своих людей Макклюр. — Заберем у офицера его денежки!

— Можете заряжать и класть порох на полку, — сказал Мур. — Я намерен сделать пять выстрелов. Если кто-то из вас успеет сделать пять выстрелов раньше меня, то заберет гинею. Представьте, господа, что орда зловонных мятежников карабкается по утесу, так что исполните свой долг перед королём и отправьте этих негодяев в ад.

Мушкеты были заряжены. Порох, пыж и пулю забили в стволы, на полки насыпали затравочный порох, закрыли огнивом. Щелчки взводимых курков показались на удивление громкими в окутанном туманом утре.

— Джентльмены из Восемьдесят второго, — торжественно вопросил Мур, — вы готовы?

— Ублюдки готовы, сэр, — ответил Макклюр.

— К бою! — скомандовал Мур. — Огонь!

Семь мушкетов кашлянули огнём, извергнув облако зловонного порохового дыма, куда более густого, чем клубившийся туман. Дым висел в воздухе, пока птицы разлетались сквозь густые деревья, а с воды доносились крики чаек. Сквозь эхо выстрелов Макклюр слышал, как пули рвут листву и стучат по камням небольшого пляжа. Солдаты уже рвали зубами следующие патроны, но лейтенант Мур уже их опередил. Он насыпал порох на полку, закрыл огнивом, опустил тяжелый приклад на землю и засыпал порох в ствол. Он втолкнул в дуло патронную бумагу с пулей, выхватил шомпол, с силой опустил его вниз, выдернул со звоном металла о металл, вонзил шомпол в дерн, вскинул ружье к плечу, взвел курок и выстрелил.

Еще ни у кого не получалось обогнать в стрельбе из мушкета лейтенанта Джона Мура. Однажды майор Данлоп замерял время и с недоверием объявил, что лейтенант сделал пять выстрелов меньше чем за шестьдесят секунд. Большинство солдат могли сделать три выстрела в минуту из чистого мушкета, некоторым удавалось четыре, но сын врача, друг герцога, мог сделать пять. Мура обучал стрельбе из мушкета пруссак, и еще мальчишкой он упражнялся без устали, оттачивая главное солдатское умение. Он был так уверен в своем мастерстве, что, заряжая последние два раза, даже не смотрел на одолженное оружие, а лишь криво улыбался сержанту Макклюру.

— Пять! — объявил Мур, оглушенный грохотом. — Кто-нибудь обогнал меня, сержант?

— Никак нет, сэр. Рядовой Нил успел сделать три выстрела, сэр, остальные только по два.

— Значит, моя гинея в безопасности, — сказал Мур, подбирая ее.

— А что на счёт нас? — пробормотал Макклюр.

— Вы что-то сказали, сержант?

Макклюр посмотрел вниз с утеса. Дым рассеивался, и он видел, что накренившееся дерево, всего в тридцати шагах от них, не было задето ни одной мушкетной пулей.

— Нас тут всего ничего, сэр, — сказал он, — мы одни, а мятежников придёт тьма.

— Тем больше убьем, — ответил Мур. — Мы займем здесь пост, пока не рассеется туман, сержант, а затем поищем точку получше.

— Есть, сэр.

Пикет был выставлен. Его задачей было следить за приближением врага. Этот враг, как заверил своих офицеров генерал, непременно придет. В этом Маклин был абсолютно уверен. Поэтому он рубил деревья и намечал, где следует возвести форт.

Чтобы защитить землю короля от его врагов.

Отрывок из письма Совета штата Массачусетс в Совет Континентального флота в Бостоне, 30 июня 1779 года:

Господа, Генеральная Ассамблея сего Штата постановила предпринять экспедицию на Пенобскот, дабы выбить неприятеля Соединенных Штатов, недавно вторгшегося туда, который, по слухам, чинит враждебные действия против добрых людей сего штата… укрепляясь в Баггобагадусе. Поскольку их поддерживают значительные военно-морские силы, для осуществления нашего замысла будет целесообразно послать туда, в помощь нашим сухопутным силам, превосходящие военно-морские силы. Посему… мы обращаемся к вам… прося вас содействовать нашим замыслам, прибавив к военно-морским силам сего штата, ныне со всей возможной спешностью готовящимся к экспедиции на Пенобскот, фрегат Континентального флота, находящийся ныне в сей гавани, и прочие вооруженные континентальные суда, здесь пребывающие.

Отрывки из Ордера на принудительную вербовку, выданного шерифам Массачусетса, 3 июля 1779 года:

Сим вы уполномочиваетесь и вам приказывается, взяв с собой помощь, какую сочтете нужной, незамедлительно брать, хватать и принудительно вербовать всех трудоспособных моряков или мореходов, коих вы найдете в вашем округе… для службы на борту любого из судов, поступивших на службу сего штата для участия в предстоящей экспедиции на Пенобскот… Сим вы уполномочиваетесь подниматься на борт и производить обыск любого судна, а также взламывать и обыскивать любой жилой дом или иное строение, в коем, по вашему подозрению, могут скрываться таковые моряки или мореходы.

Отрывок из письма, отправленного бригадным генералом Чарльзом Кушингом в Совет штата Массачусетс, 19 июня 1779 года:

Я отдал приказы офицерам моей бригады, требуя от них произвести вербовку людей в соответствии с полученными от Вас инструкциями. Смею доложить Совету, что в настоящее время не предвидится возможности набрать хотя бы одного человека, ибо предлагаемое вознаграждение в глазах народа является недостаточным.