Солнце еще не взошло, когда Пелег Уодсворт разбудил полковника Ревира, который, получив публичный приказ ночевать на берегу, поставил захваченные на Кросс-Айленде палатки и устроил в них свою новую штаб-квартиру. Это были единственные палатки в армии Ловелла, и некоторые недоумевали, почему их не предложили самому генералу.

— Я только-только уснул, — проворчал Ревир, откидывая полог палатки. Как и бо́льшая часть армии, он всю ночь наблюдал за вспышками выстрелов.

— Вражеская батарея взята, полковник, — сказал Уодсворт.

— Я видел. Весьма отрадно. — Ревир накинул на плечи шерстяное одеяло. — Фрайар!

Из укрытия из дерна и бревен выполз человек.

— Сэр?

— Раздуй огонь, приятель, холодно.

— Да, сэр.

— Весьма отрадно, — повторил Ревир, снова взглянув на Уодсворта.

— Захваченную батарею сейчас окапывают, — сказал Уодсворт, — и нам нужно перебросить туда наши самые тяжелые орудия.

— Самые тяжелые орудия, — эхом повторил Ревир. — И вскипяти чаю, Фрайар.

— Чаю, сэр, да, сэр.

— Самые тяжелые орудия, — снова сказал Ревир, — полагаю, вы имеете в виду восемнадцатифунтовые?

— У нас их шесть, не так ли?

— Так.

— Новая батарея находится близко к вражеским кораблям. Я хочу ударить по ним со всей силы, полковник.

— Мы все этого хотим, — сказал Ревир. Он подошел ближе к костру, который, только что раздутый, ярко запылал. Он поежился. Хоть лето и было в самом разгаре, ночи на востоке Массачусетса бывали на удивление холодными. Он стоял у огня, освещавшего его грубоватое лицо. — У нас мало восемнадцатифунтовых ядер, — сказал он, — разве что коммодор сможет нас ими снабдить.

— Уверен, что сможет, — сказал Уодсворт. — Ядра нужны для обстрела вражеских кораблей, поэтому он никак не может возражать.

— Возможно, — с явной насмешкой произнес Ревир, а затем тряхнул головой, словно отгоняя какую-то неприятную мысль. — У вас есть дети, генерал?

Уодсворта этот вопрос застал врасплох.

— Да, — сказал он после паузы, — у меня их трое. И еще один скоро появится.

— Я скучаю по своим детям, — нежно произнес Ревир. — Очень по ним скучаю. — Он уставился в пламя. — Чайники и пряжки, — с сожалением добавил он.

— Чайники и пряжки? — переспросил Уодсворт, гадая, не прозвища ли это детей Ревира.

— Чем человек на жизнь зарабатывает, генерал. Чайники и пряжки, сливочники и столовые приборы. — Ревир улыбнулся, а затем отмахнулся от домашних мыслей. — Итак, — вздохнул он, — вы хотите забрать два восемнадцатифунтовых орудия с наших позиций?

— Если они ближайшие, то да. Как только корабли будут потоплены, их можно будет вернуть.

Ревир скривился.

— Если я поставлю там два восемнадцатифунтовых, — сказал он, — британцам это не понравится. Как нам защищать орудия?

Это был хороший вопрос. Бригадный генерал Маклин вряд ли будет сидеть в форте сложа руки, пока два восемнадцатифунтовых орудия у него под боком разносят в щепки три шлюпа.

— У полковника Маккоба на батарее триста человек, — сказал он Ревиру, — и они останутся там, пока британские корабли не будут уничтожены.

— Триста человек, — с сомнением произнес Ревир.

— И вы можете разместить для защиты орудия поменьше, — предложил Уодсворт, — а к этому времени окопы должны быть уже хорошо подготовлены. Полагаю, батарея будет в безопасности.

— Я мог бы перевезти пушки под прикрытием тумана, — предложил Ревир. Воздух был влажным, и среди высоких деревьев уже показались клочья тумана.

— Тогда давайте так и сделаем, — энергично сказал Уодсворт.

Если орудия удастся установить к полудню, то к вечеру вражеские корабли могут быть серьезно повреждены. Расстояние было небольшим, и восемнадцатифунтовые ядра ударят с сокрушительной силой. Как только они потопят корабли, гавань будет принадлежать патриотам, а после этого у Ловелла не останется причин отказываться от штурма форт. Впервые с тех пор, как мятежники захватили высоты Маджабигвадуса, Уодсворт почувствовал оптимизм.

Сделать это, подумал он. Сорвать вражеский флаг. Победить.

И тут затрещали мушкеты.

* * *

Капитан Иэн Кэмпбелл повел своих пятьдесят горцев вниз, в деревню, а затем по проселочной дороге на запад, пока рота не достигла края земли Джейкоба Дайса. За ставнями голландца мерцал огонек, говоря о том, что он не спит.

Горцы присели у кукурузного поля, а Кэмпбелл стоял над ними.

— Вы все меня хорошо слушаете? — спросил он их. — Потому что я должен вам кое-что сказать.

Они слушали. Это были юнцы, большинству не было и двадцати, и они доверяли Иэну Кэмпбеллу, потому что он был и джентльменом, и хорошим офицером. Многие из этих людей выросли на землях отца капитана Кэмпбелла, лэрда, и у большинства из них была та же фамилия. Некоторые, по правде говоря, были капитану единокровными братьями, хотя ни одна из сторон этого не признавала. Родители говорили им, что Кэмпбеллы из Баллахулиша — хорошие люди, и что лэрд — человек суровый, но справедливый. Большинство знало Иэна Кэмпбелла еще до того, как он стал мужчиной, и большинство полагало, что будет знать его до тех пор, пока не понесет его гроб в церковь. Однажды Иэн Кэмпбелл будет жить в большом доме, и эти люди, и их дети, будут снимать перед ним шапки и просить его о помощи в беде. Они будут говорить своим детям, что Иэн Кэмпбелл — человек суровый, но справедливый, и будут говорить это не потому, что он их лэрд, а потому что будут помнить ночь, когда капитан Кэмпбелл разделил с ними все риски того дела, на которое он их посылал. Он был человеком привилегированным, человеком храбрым и очень хорошим офицером.

— Мятежники, — Кэмпбелл говорил тихо и властно, — захватили прошлой ночью батарею «Полумесяц». Они сейчас там, и мы собираемся ее отбить. Я говорил с некоторыми из тех, кого они прогнали, и они слышали, как мятежники перекрикивались между собой. Они узнали имя предводителя мятежников, их офицера. Он — Макдональд.

Присевшая на корточки рота издала звук, похожий на низкое рычание. Иэн Кэмпбелл мог бы произнести им зажигательную речь, речь о крови, громе и битве за короля, и будь у него язык ангела и красноречие дьявола, эта речь не сработала бы так же хорошо, как имя Макдональд.

Он, конечно, выдумал существование этого Макдональда. Он понятия не имел, кто возглавляет мятежников, но точно знал, что Кэмпбеллы ненавидят Макдональдов, а Макдональды боятся Кэмпбеллов, и, сказав своим людям, что их враг — Макдональд, он пробудил в них древнюю ярость. Это была уже не война за подавление мятежа, это была родовая кровная месть.

— Мы пойдем через кукурузу, — сказал капитан Кэмпбелл, — и на той стороне выстроимся в линию, а затем ударим в штыки. Идем быстро. И побеждаем.

Больше он ничего не сказал, кроме необходимых приказов, а затем повел пятьдесят человек мимо поля кукурузы, которая была выше головы горца в берете. С воды наползал туман, сгущаясь над батареей и скрывая темные фигуры горцев.

Небо за спиной Кэмпбелла светлело до волчьей серости, но высокая кукуруза скрывала в тени его людей, пока они разворачивались в линию. Их мушкеты были заряжены, но не взведены. Металл заскрежетал о металл, когда солдаты примкнули штыки к дулам ружей. Семнадцатидюймовые шипы, заточенные до дьявольской остроты. Батарея была всего в ста шагах, но мятежники все еще не видели шотландцев в килтах. Иэн Кэмпбелл вытащил свой палаш и ухмыльнулся в полутьме.

— Давайте покажем клану Дональд, кто здесь хозяин, — сказал он своим людям, — перебьем этих ублюдков.

Они ринулись в атаку.

Это были горцы с сурового западного побережья Шотландии. Война была у них в крови, рассказы о битвах они впитали с молоком матери, и теперь, уверовав, что впереди их ждет Макдональд, они бросились в атаку со всей яростью своего клана. Они неслись с боевым кличем, наперегонки стараясь первыми ворваться во вражеские ряды, и преимущество внезапности было на их стороне.

И все же Иэн Кэмпбелл не мог поверить, как быстро дрогнул враг. Когда он приблизился к батарее и смог лучше разглядеть ее сквозь темный туман, его на миг охватила тревога, ибо мятежников, казалось, были сотни, их было гораздо больше, чем его рота, и он подумал, что за нелепое место, чтобы встретить свою смерть. Большинство мятежников находилось на самой батарее, где было не протолкнуться. Лишь человек двадцать работали над укреплениями, и было очевидно, что они не выставили часовых, а если даже и выслали дозор, то дозорные спали. Изумленные лица повернулись, чтобы уставиться на вопящих горцев. Слишком много лиц, подумал Кэмпбелл. В церкви появится мраморная доска с его именем, датой этого дня и благородной эпитафией, но тут видение исчезло, потому что враг уже бежал.

— Убивать! — услышал он собственный крик. — Убивать!

И этот крик заставил еще больше врагов броситься наутек на запад. Они побросали кирки и лопаты, перелезли через обращенный на запад вал и побежали. Немногие, очень немногие, стреляли в приближающихся горцев, но большинство забыло, что у них есть мушкеты, и просто покинуло батарею, чтобы бежать к высотам.

Одна группа, в темных мундирах с белой перевязью, не побежала. Они попытались выстроиться в линию, вскинули мушкеты и дали беспорядочный залп по людям Кэмпбелла, как раз когда горцы перепрыгивали через свежевырытую канаву. Иэн Кэмпбелл почувствовал, как ветер от пули хлестнул его по щеке, а затем он взмахнул тяжелым клинком, отбивая дымящийся мушкет, и тут же коротким и быстрым выпадом нанес удар снизу. Сталь пронзила сукно, кожу, плоть и мышцы, и вот уже его Кэмпбеллы были повсюду, крича от ненависти и нанося удары штыками, и превосходимый числом враг дрогнул.

— Дайте по ним залп! — крикнул Кэмпбелл. Он провернул клинок в животе врага и ударил его левым кулаком в лицо. Капрал Кэмпбелл добавил удар штыком, и мятежник рухнул. Капитан Кэмпбелл выбил мушкет из рук врага и выдернул свой клинок из цепкой плоти. Вспышки мушкетов бросали внезапный резкий свет на кровь, хаос и ярость Кэмпбеллов.

Одинокий американский офицер пытался собрать своих людей. Он рубанул шпагой по Кэмпбеллу, но сын лэрда учился фехтованию в Академии майора Тига на эдинбургской Грассмаркет и без труда парировал удар, развернулся, повернул кисть и вонзил клинок в грудь американского офицера. Он почувствовал, как шпага царапнула по ребру, скривился и нажал сильнее. Человек захрипел, ахнул, изверг кровь и упал.

— Дайте по ним залп! — снова крикнул Кэмпбелл. Ему почти не пришлось думать, чтобы одолеть офицера мятежников, все произошло инстинктивно. Он выдернул шпагу и увидел, как американский сержант в зеленом мундире пошатнулся и упал. Сержант не был ранен, но горец ударил его по голове прикладом мушкета, и он был оглушен.

— Забрать его мушкет! — резко крикнул Кэмпбелл. — Не убивать! Просто взять в плен!

— А вдруг он Макдональд, — произнес рядовой Кэмпбелл, готовый вонзить штык в живот сержанта.

— Взять его в плен! — рявкнул Кэмпбелл. Он обернулся и посмотрел в сторону высот, где рассвет уже освещал склон, но туман скрывал бегущих мятежников. Шотландские мушкеты выдыхали дым, пронзали туман огнем и посылали пули вверх по склону, туда, где отступали американцы. — Сержант Маккеллан! — крикнул Кэмпбелл. — Выставите дозор! Живее!

— Вы уверены, что этот ублюдок не Макдональд? — спросил рядовой, стоявший над оглушенным сержантом мятежников.

— Его зовут Сайкс, — произнес чей-то голос, и Кэмпбелл обернулся, увидев, что это сказал раненый офицер мятежников. Мужчина приподнялся на локте. Его лицо, очень бледное в слабом свете зари, было испачкано кровью, хлынувшей изо рта. Он посмотрел на сержанта в зеленом мундире. — Его зовут не Макдональд, — сумел выговорить он, — его зовут Сайкс.

Кэмпбелл был впечатлен тем, что молодой офицер, несмотря на рану в груди, пытался спасти жизнь своего сержанта. Сержант теперь сидел под охраной Джейми Кэмпбелла, младшего сына кузнеца из Баллахулиша. Раненый офицер сплюнул еще порцию крови.

— Его зовут Сайкс, — повторил он, — а они были пьяны.

Кэмпбелл присел рядом с раненым офицером.

— Кто был пьян? — спросил он.

— Они нашли бочки с ромом, — сказал мужчина, — и я не смог их остановить. Ополченцы.

Горцы все еще стреляли в туман, подгоняя отступление мятежников, которые теперь исчезли в тумане, неумолимо расползавшемся по длинному склону.

— Я говорил Маккобу, — сказал раненый офицер, — но он ответил, что они заслужили этот ром.

— Отдыхайте, — сказал Кэмпбелл мужчине.

В задней части батареи стояли две огромные бочки, и они, очевидно, были полны флотского рома, и мятежники, празднуя свою победу, определённо переусердствовали. Кэмпбелл подобрал брошенный кем-то ранец и подложил его под голову раненого офицера.

— Отдыхайте, — повторил он. — Как вас зовут?

— Лейтенант Деннис.

Кровь на мундире Денниса казалась черной, и Кэмпбелл даже не понял бы, что это кровь, если бы она не поблескивала в слабом свете.

— Вы морпех?

— Да, — Деннис задохнулся на этом слове, и кровь выступила у него на губах и потекла по щеке. Его дыхание было хриплым. — Мы сменили часовых, — сказал он и застонал от внезапной боли.

Он хотел объяснить, что поражение — не его вина, что его морпехи выполнили свой долг, но дозор ополченцев, сменивший его часовых, подвел.

— Не говорите, — сказал Кэмпбелл. Он увидел неподалеку упавшую шпагу и вложил клинок в ножны Денниса. Пленным офицерам разрешалось оставлять при себе шпаги, и Кэмпбелл счел, что лейтенант Деннис заслужил это в награду за свою храбрость. Он похлопал Денниса по мокрому от крови плечу и встал. Робби Кэмпбелл, капрал и почти такой же дурак, как его отец, пьяница-гуртовщик, нашел барабан, на котором был нарисован орел и написано слово «Свобода», и теперь колотил по нему кулаками и скакал, как и подобает дураку.

— Прекрати этот шум, Робби Кэмпбелл! — крикнул Кэмпбелл и был вознагражден тишиной. Труп мальчика-барабанщика лежал рядом со свежевырытой могилой. — Джейми Кэмпбелл! Вы с братом сделаете носилки. Два мушкета, две куртки! — Самый быстрый способ соорудить носилки — это продеть в рукава двух курток пару мушкетов. — Отнесите лейтенанта Денниса в госпиталь.

— Мы убили Макдональда, сэр?

— Макдональд сбежал, — пренебрежительно бросил Кэмпбелл. — А чего еще ждать от Макдональда?

— Вот же ублюдки! — сердито произнес рядовой, и Кэмпбелл обернулся, увидев окровавленные головы трупов королевских морпехов, с которых были срезаны и сорваны скальпы.

— Проклятые язычники, дикари, треклятые ублюдки, — прорычал солдат.

— Отведите лейтенанта Денниса к хирургам, — приказал Кэмпбелл, — а пленного доставьте в форт.

Он нашел в углу батареи тряпку и вытер длинный клинок своего палаша. Уже почти совсем рассвело. Начался дождь, сильный дождь, который хлестал по обломкам батареи и разбавлял кровь.

Батарея «Полумесяц» снова была в руках британцев, а на высоте Дайс-Хэд генерал Пелег Уодсворт впал в отчаяние.

* * *

— Но они же патриоты! — сетовал генерал Ловелл. — Они должны сражаться за свою свободу!

— Они всего лишь фермеры, — устало сказал Уодсворт, — плотники и рабочие. Это те, кто не пошел добровольцем в Континентальную армию, а половина из них вообще не хотела воевать. Их насильно согнали вербовочные команды.

— Ополчение Массачусетса… — обиженным тоном произнес Ловелл.

Он стоял под навесом из паруса, натянутого между двумя деревьями, который выполнял функции его штабного шатра. Дождь барабанил по холсту и шипел в костре прямо перед шатром.

— Это уже не то ополчение, что сражалось при Лексингтоне, — сказал Уодсворт, — или штурмовало Бридс-Хилл. Те люди влились в Континентальную армию, — «или лежат в могиле», подумал он, — а нам достались остатки.

— Прошлой ночью дезертировало еще восемнадцать человек, — удрученно произнес Ловелл.

Он выставил пикет на перешейке, но этот пост мало что мог поделать с людьми, ускользающими под покровом темноты. Некоторые, полагал он, перебегали к британцам, но большинство уходило на север, в дикие леса, в надежде найти дорогу домой. Тех, кого ловили, сажали на «коня». Это было жестокое наказание, при котором человека усаживали верхом на узкую балку, привязав к ногам мушкеты. Но наказание, очевидно, все равно казалось недостаточно суровым, потому что ополченцы все равно убегали.

— Мне стыдно за них, — сказал Ловелл.

— У нас все еще достаточно людей для штурма форта, — сказал Уодсворт, сам не веря в свои слова.

Но Ловелл его не слушал.

— Что же нам делать? — беспомощно спросил он.

Уодсворту хотелось дать ему пинка. Возглавь нас, думал он, прими командование, но, по совести говоря, а Пелег Уодсворт был человеком честным с самим собой, он и сам не проявлял особых командирских талантов. Он вздохнул. Утренний туман рассеялся, и стало видно, что британцы покинули отбитую батарею «Полумесяц», оставив земляное укрепление пустым, и в этом было что-то оскорбительное. Словно они говорили, что могут отбить батарею, когда им вздумается, хотя Ловелл не выказывал желания принять вызов.

— Мы не можем удержать батарею, — с отчаянием произнес генерал.

— Конечно, можем, сэр, — настаивал Уодсворт.

— Вы же видели, что там случилось! Они побежали! Негодяи побежали! Вы хотите, чтобы я с такими людьми атаковал форт?

— Думаю, мы должны это сделать, сэр, — сказал Уодсворт, но Ловелл ничего не ответил.

Дождь полил сильнее, заставляя Уодсворта повысить голос.

— И, сэр, — продолжил он, — по крайней мере, мы избавились от вражеской батареи. Коммодор мог бы войти в гавань.

— Мог бы, — произнес Ловелл таким тоном, будто скорее свиньи взлетят и закружат над высотами Маджабигвадуса, распевая аллилуйю. — Но я боюсь… — начал он и умолк.

— Боитесь, сэр?

— Нам нужны дисциплинированные войска, Уодсворт. Нам нужны люди генерала Вашингтона.

Слава Богу, подумал Уодсворт, но ничем не выдал своих чувств. Он знал, как тяжело Ловеллу далось это признание. Ловелл хотел, чтобы слава этой экспедиции озарила Массачусетс, но теперь генералу придется разделить ее с другими мятежными штатами, призвав войска из Континентальной армии. В той армии были настоящие солдаты, дисциплинированные, обученные.

— Одного полка будет достаточно, — сказал Ловелл.

— Позвольте мне передать просьбу в Бостон, — предложил преподобный Джонатан Мюррей.

— Вы возьметесь? — с готовностью спросил Ловелл. Ему уже порядком надоела благочестивая самоуверенность преподобного Мюррея. Бог, может, и желал американцам победы, но даже Всевышний до сих пор не смог сдвинуть корабли коммодора за Дайс-Хед. Священник не был военным, но обладал даром убеждения, и Бостон наверняка прислушается к его мольбам. — Что вы им скажете?

— Что враг слишком силен, — сказал Мюррей, — и что наши люди, хоть и полны рвения и проникнуты любовью к свободе, все же не имеют той дисциплины, что нужна, дабы обрушить стены Иерихона.

— И попросите у них мортиры, — добавил Уодсворт.

— Мортиры? — переспросил Ловелл.

— Труб у нас нет, — сказал Уодсворт, — но мы можем обрушить им на головы огонь и серу.

— Да, необходимы мортиры, — согласился Ловелл.

Для осадной работы мортира была еще смертоноснее гаубицы, которая у Ловелла была всего одна. Мортиры будут посылать свои снаряды высоко в небо, так что они будут падать в форт отвесно, и чем выше будут становиться стены форта, тем лучше они будут удерживать взрывы внутри, сея смерть среди красномундирников.

— Я напишу письмо, — тяжело произнес Ловелл.

Потому что мятежникам требовалось подкрепление.

* * *

На следующий день Пелег Уодсворт привязал большой кусок белой ткани к длинной палке и пошел в сторону вражеского форта. Орудия полковника Ревира уже умолкли, а вскоре затихли и британские пушки.

Уодсворт пошел один. Он просил Джеймса Флетчера пойти с ним, но Флетчер отказался.

— Они меня знают, сэр.

— И некоторые из них тебе симпатичны?

— Да, сэр.

— Тогда оставайся здесь, — сказал Уодсворт.

И вот он шел по пологому склону хребта, между развороченными пнями, и увидел, как два офицера в красных мундирах вышли из форта и направились к нему. Он подумал, что они не захотят подпускать его слишком близко, чтобы он не разглядел состояние стен форта, но, очевидно, ошибся, потому что оба ждали его за засекой. Казалось, им было все равно, хорошо ли он рассмотрит валы. Эти валы находились под постоянным обстрелом орудий Ревира, но на взгляд Уодсворта выглядели на удивление неповрежденными. Может, поэтому британские офицеры и не возражали, чтобы он их видел. Они издевались над ним.

Утром снова шел дождь. К этому времени он уже прекратился, но ветер был влажным, а тучи все еще висели низко и грозно. Сырая погода промочила до нитки людей, стоявших лагерем на высотах, размочила хранящиеся патроны и усугубила страдания ополченцев. Некоторые зашипели в сторону Ловелла, когда генерал провожал Уодсворта до кромки леса, но Ловелл сделал вид, что не слышит.

Засека была побита пушечным огнем, и найти проход в спутанных ветвях оказалось нетрудно. Уодсворту было неловко держать флаг перемирия над головой, и, приближаясь к двум вражеским офицерам, он опустил его. Один из них, тот, что пониже, был седовлас, его волосы виднелись из-под треуголки. Он опирался на палку и улыбнулся, когда Уодсворт подошел.

— Доброе утро, — радушно крикнул он.

— Доброе утро, — ответил Уодсворт.

— Хотя утро-то не очень доброе, не так ли? — сказал мужчина. Его правая рука была в неестественном положении. — Холодное и мокрое утро. Промозглое! Я бригадный генерал Маклин. А вы?

— Бригадный генерал Уодсворт, — произнес Уодсворт и почувствовал себя сущим самозванцем, называя этот чин.

— Позвольте представить вам лейтенанта Мура, генерал, — сказал Маклин, указывая на красивого молодого человека, сопровождавшего его.

— Сэр, — Мур приветствовал Уодсворта, коротко встав по стойке смирно и склонив голову.

— Лейтенант, — Уодсворт отметил вежливость.

— Лейтенант Мур настоял на том, чтобы составить мне компанию, на случай если вы замыслите меня убить, — сказал Маклин.

— Под флагом перемирия? — сурово спросил Уодсворт.

— Простите, генерал, — сказал Маклин, — я шучу. Я бы не счел вас способным на такое вероломство. Могу я спросить, что привело вас к нам?

— Был один молодой человек, — сказал Уодсворт, — офицер-морпех по фамилии Деннис. Я связан с его семьей, — он сделал паузу, — я обучал его грамоте. Полагаю, он ваш пленник?

— Полагаю, что так, — мягко ответил Маклин.

— И я слышал, вчера он был ранен. Я надеялся… — Уодсворт замолчал, потому что чуть было не назвал Маклина «сэр», но вовремя сдержал этот глупый порыв, — я надеялся, вы могли бы заверить меня относительно его состояния.

— Конечно, — сказал Маклин и повернулся к Муру. — Лейтенант, будьте так любезны, сбегайте в госпиталь, хорошо?

Мур ушел, а Маклин указал на два пня.

— Можем расположиться поудобнее, пока ждем, — сказал он. — Надеюсь, вы простите, что я не приглашаю вас в форт?

— Я на такое и не рассчитывал, — ответил Уодсворт.

— Тогда прошу, садитесь, — сказал Маклин и сел сам. — Расскажите мне о юном Деннисе.

Уодсворт присел на соседний пень. Сначала он говорил неловко, просто упомянув, что знал семью Деннисов, но его голос потеплел, когда он заговорил о веселом и честном нраве Уильяма Денниса.

— Он всегда был славным мальчиком, — сказал Уодсворт, — и когда вырос, стал славным мужчиной. Хороший молодой человек, — он сделал ударение на слове «хороший», — и надеется стать юристом, когда все это закончится.

— Я слышал, что бывают и честные юристы, — с улыбкой произнес Маклин.

— Он будет честным юристом, — твердо сказал Уодсворт.

— Значит, он сослужит миру добрую службу, — сказал Маклин. — А вы, генерал? Смею предположить, вы были учителем?

— Да.

— Тогда и вы сослужили миру добрую службу, — сказал Маклин. — Что до меня… я пошел в солдаты сорок лет назад, и вот, двадцать сражений спустя, я всё ещё в строю.

— Не служите добру в этом мире? — не удержался от вопроса Уодсворт.

Маклин не обиделся.

— Некоторое время я командовал войсками у короля Португалии, — сказал он, улыбаясь, — и каждый год на День всех святых там устраивали большое шествие. Оно было великолепно! Верблюды и лошади! Ну, верблюда, признаться, было всего два, бедные паршивые твари, — он сделал паузу, вспоминая, — и вот всякий раз после шествия на площади, которую король должен был пересечь, чтобы попасть в собор, всегда оставалось дерьмо, так что власти отряжали группу мужчин и женщин, чтобы они всё убрали метлами и лопатами. Эти люди выметали с площади всё это дерьмо, оставшееся после верблюдов и лошадей. В этом и есть работа солдата, генерал, — убирать дерьмо за политиками.

— Этим вы здесь и занимаетесь?

— Разумеется, — ответил Маклин. Он достал из кармана мундира глиняную трубку и зажал ее в зубах. Искалеченной правой рукой он неловко держал огниво и чиркнул по нему левой. Вспыхнула ветошь, Маклин раскурил трубку, а затем захлопнул коробочку, гася пламя. — Ваши люди, — сказал он, когда трубка раскурилась, — разошлись во взглядах с моими людьми, и мы с вами, генерал, вполне могли бы договориться между собой, но наши господа прийти к согласию не сумели, и теперь нам с вами предстоит решать их споры иным путем.

— Нет, — сказал Уодсворт. — По-моему, генерал, вы и есть тот верблюд, а не уборщик.

Маклин рассмеялся.

— Паршивый-то уж точно, видит Бог. Нет, генерал, не я навалил эту кучу, но я верен своему королю, а это его земля, и он желает, чтобы я ее для него сберег.

— Король мог бы и сам ее сберечь, — сказал Уодсворт, — если бы избрал любое правление, кроме тирании.

— О, ну конечно, он такой тиран! — все так же насмешливо произнес Маклин. — Ваши предводители люди состоятельные, я полагаю? Землевладельцы, не так ли? И купцы? И юристы? Это мятеж, возглавляемый богачами. Не находите странным, как такие люди умудрились добиться такого процветания при тирании?

— Свобода — это не свобода процветать, — сказал Уодсворт, — а право делать выбор, который влияет на нашу собственную судьбу.

— Но разве тирания позволила бы вам процветать?

— Вы ограничили нашу торговлю и обложили нас налогами без нашего согласия, — сказал Уодсворт, жалея, что его голос звучит так поучительно.

— А! Так наша тирания в том, что мы не позволяем вам стать еще богаче?

— Не все из нас богачи, — горячо возразил Уодсворт, — и, как вам прекрасно известно, генерал, тирания — это отрицание свободы.

— И сколько рабов вы держите? — спросил Маклин.

Уодсворт хотел было ответить, что это дешевый укол, но вопрос его уязвил.

— Ни одного, — сухо ответил он. — В Массачусетсе не принято держать негров.

Ему стало крайне не по себе. Он понимал, что спорил неубедительно, но враг застал его врасплох. Он ожидал увидеть напыщенного, надменного британского офицера, а вместо этого встретил учтивого человека, который годился ему в отцы и, казалось, чувствовал себя совершенно непринужденно в этой неестественной обстановке.

— Что ж, вот мы и сидим, — весело произнес Маклин, — тиран и его угнетенная жертва, беседуем. — Он указал чубуком в сторону форта, куда ушел Джон Мур по пути в госпиталь. — Юный Мур изучает историю. Он тоже славный молодой человек. Он любит историю, и вот он здесь, и мы с вами тоже оба здесь, пишем её новую главу. Иногда мне хочется заглянуть в будущее и прочесть ту главу, которую мы с вами напишем.

— Она может вам не понравиться, — сказал Уодсворт.

— Полагаю, одному из нас она точно не понравится, — ответил Маклин.

Разговор зашел в тупик. Маклин затянулся трубкой, а Уодсворт уставился на близкие валы. Он видел вбитые в ров деревянные колья, а над ними — стену из земли и бревен, теперь уже выше человеческого роста. Перепрыгнуть через валы было невозможно, на стену пришлось бы карабкаться и сражаться за нее. Это будет тяжелая и кровавая работа, и он сомневался, справятся ли с ней даже войска Континентальной армии. Они бы справились, будь в стене пролом, и Уодсворт поискал взглядом признаки того, что орудия полковника Ревира возымели хоть какой-то эффект, но, кроме искореженной крыши склада внутри форта, следов канонады было мало. Были места, где стена была побита ядрами, но все они были отремонтированы. Мортиры, подумал он, мортиры. Нам нужно превратить внутреннюю часть форта в котел с визжащим металлом и испепеляющим пламенем. Куртина между выступающими угловыми бастионами была усеяна красномундирниками, которые с любопытством разглядывали Уодсворта, заинтригованные близостью мятежника. Уодсворт попытался сосчитать солдат, но их было слишком много.

— Я держу бо́льшую часть своих людей в укрытии, — сказал Маклин.

Уодсворт почувствовал себя виноватым, что было нелепо, ведь в его обязанности входило изучение противника. Генерал Ловелл и согласился-то на этот запрос о судьбе лейтенанта Денниса лишь потому, что он давал Уодсворту возможность осмотреть вражеские укрепления.

— Мы тоже держим бо́льшую часть наших в укрытии, — ответил Уодсворт.

— И это разумно с вашей стороны, — сказал Маклин. — Судя по вашему мундиру, вы служили в армии мистера Вашингтона?

— Да, я был адъютантом генерала, — ответил Уодсворт. Его оскорбила британская привычка называть Джорджа Вашингтона «мистером».

— Грозный человек, — сказал Маклин. — Сожалею, что юный Мур так задерживается.

Уодсворт ничего не ответил, и шотландец криво усмехнулся.

— Вы ведь его едва не убили.

— Лейтенанта Мура?

— Он вознамерился в одиночку выиграть войну, что, я полагаю, для молодого офицера простительный недостаток, но я безмерно благодарен, что он выжил. Он подаёт большие надежды.

— Как солдат?

— Как человек и как солдат. Подобно вашему лейтенанту Деннису, он хороший молодой человек. Будь у меня сын, генерал, я бы хотел, чтобы он был похож на Мура. У вас есть дети?

— Два сына и дочь, и еще один ребенок скоро появится.

Маклин услышал теплоту в голосе Уодсворта.

— Вы счастливый человек, генерал.

— Я тоже так думаю.

Маклин затянулся трубкой, затем выпустил струю дыма во влажный воздух.

— Если вы позволите врагу помолиться за вас, генерал, то позвольте мне помолиться о вашем воссоединении с семьей.

— Благодарю вас.

— Разумеется, — невозмутимо добавил Маклин, — вы могли бы ускорить это воссоединение, отступив прямо сейчас.

— Но у нас приказ сначала захватить вас в плен, — с некоторой долей веселья в голосе ответил Уодсворт.

— Об этом я молиться не стану, — сказал Маклин.

— Думаю, нам, пожалуй, следовало предпринять попытку неделю назад, — с сожалением произнес Уодсворт и тут же пожалел о сказанном.

Маклин ничего не ответил, лишь склонил голову, и этот едва заметный жест можно было истолковать как согласие.

— Но мы предпримем ее снова, — закончил Уодсворт.

— Вы должны исполнить свой долг, генерал, разумеется, должны, — сказал Маклин, а затем обернулся, потому что Уодсворт посмотрел в сторону юго-западного угла форта. Там появился Джон Мур и теперь шел к ним, держа в руке шпагу в ножнах. Лейтенант взглянул на Уодсворта, затем наклонился и прошептал что-то на ухо Маклину, и генерал поморщился и на мгновение закрыл глаза.

— Мне очень жаль, генерал Уодсворт, — сказал он, — но лейтенант Деннис скончался сегодня утром. Можете быть уверены, он получил лучшее лечение, какое мы только могли предложить, но, увы, наши старания оказались тщетны. — Маклин встал.

Уодсворт тоже встал. Он посмотрел на серьезное лицо Маклина, и тут, к своему стыду, почувствовал, как по щекам покатились слезы. Он резко отвернулся.

— Здесь нечего стыдиться, — сказал Маклин.

— Он был славным человеком, — произнес Уодсворт, и он знал, что плачет не из-за смерти Денниса, а из-за бессмысленных потерь и общей нерешительности всей этой кампании. Он шмыгнул носом, взял себя в руки и снова повернулся к Маклину. — Пожалуйста, поблагодарите вашего доктора за все его попытки спасти жизнь лейтенанта Денниса.

— Непременно, — сказал Маклин, — и будьте уверены, мы предадим лейтенанта Денниса земле по-христиански.

— Похороните его в мундире, пожалуйста.

— Разумеется, мы так и сделаем, — пообещал Маклин. Он взял у Мура шпагу в ножнах. — Полагаю, вы принесли ее, потому что она принадлежала лейтенанту? — спросил он Мура.

— Да, сэр.

Маклин протянул шпагу Уодсворту.

— Вы, возможно, пожелаете вернуть ее его семье, генерал, и можете передать им от его врага, что их сын геройски погиб в бою. Они могут им гордиться.

— Непременно, — сказал Уодсворт и взял шпагу. — Благодарю, что не отказали в моей просьбе, — обратился он к Маклину.

— Признаться, бо́льшая часть нашего разговора доставила мне удовольствие, — сказал Маклин и указал рукой на засеку, словно хозяин, провожающий почетного гостя к парадной двери. — Мне искренне жаль вашего лейтенанта Денниса, — произнес он, шагая на запад рядом с куда более высоким американцем. — Может быть, однажды, генерал, мы с вами сможем в мирное время посидеть и поговорить обо всем этом.

— Я бы хотел.

— И я был бы рад, — сказал Маклин, останавливаясь у самой засеки. Он лукаво улыбнулся. — И пожалуйста, передайте мой привет юному Джеймсу Флетчеру.

— Флетчеру, — произнес Уодсворт, словно впервые слышал это имя.

— У нас есть подзорные трубы, генерал, — с усмешкой сказал Маклин. — Мне жаль, что он выбрал не нашу сторону. Правда, очень жаль, но передайте ему, что его сестра в добром здравии и что тираны выдают ей и ее матери паек. — Он протянул руку. — Мы не возобновим нашу канонаду, пока вы не скроетесь в лесу.

Уодсворт помедлил, затем пожал протянутую руку.

— Благодарю вас, генерал, — сказал он, а затем начал долгий, одинокий путь обратно, по гребню хребта.

Маклин остался у засеки, наблюдая за одинокой фигурой Уодсворта.

— А он, я думаю, славный человек, — сказал он, когда американец отошел достаточно далеко, чтобы не слышать.

— Он мятежник, — неодобрительно произнес Мур.

— А родись мы с тобой здесь, — сказал Маклин, — то, весьма вероятно, тоже стали бы мятежниками.

— Сэр! — в голосе Джона Мура прозвучал шок.

Маклин рассмеялся.

— Но мы с тобой родились за морем, да и не так уж много лет прошло с тех пор, как у нас в Шотландии были свои мятежники. А он мне и вправду понравился. — Он все еще смотрел на Уодсворта. — Он из тех, кто носит свою честность напоказ, как медаль, но, к счастью для нас с тобой, он не солдат. Он школьный учитель, так что нам повезло с врагами. А теперь давай вернемся внутрь, пока они снова не начали по нам палить.

* * *

В сумерках того же дня лейтенанта Денниса похоронили в его зеленом мундире. Четверо горцев дали залп в гаснущий свет, а затем в землю вбили деревянный крест. Имя «Деннис» нацарапали на кресте углем, но два дня спустя какой-то капрал забрал крест на растопку.

А осада продолжалась.

* * *

Трое красномундирников выскользнули из палаточного лагеря в середине того дня, когда вражеский офицер приходил к форту под флагом перемирия. Они понятия не имели, зачем приходил мятежник, да им и было все равно. Их волновали часовые, расставленные, чтобы мешать солдатам ускользать из лагеря в лес, но этот пикет было довольно легко обойти, и трое солдат исчезли среди деревьев, а затем повернули на запад, в сторону врага.

Двое были братьями по фамилии Кэмпбелл, третий — Маккензи. Все трое были одеты в темные килты Аргайла и несли мушкеты. Слева от них палили пушки. Это были спорадические, внезапные, отрывистые звуки, ставшие частью их повседневной жизни.

— Туда, вниз, — сказал Джейми Кэмпбелл, указывая путь, и все трое последовали по едва заметной тропе, которая вела под гору через лес. Все трое возбужденно ухмылялись. День был серый, и с юго-запада накрапывал легкий дождь.

Тропа вела к болотистому перешейку, соединявшему полуостров Маджабигвадус с материком. Джейми, старший из братьев и признанный лидер троицы, не хотел добираться до перешейка, а надеялся пройти по лесистому склону чуть выше болота. Мятежники патрулировали эту местность. Он их там видел. Иногда рота капитана Каффре отправлялась туда же и устраивала засаду на патруль мятежников или дразнила американцев музыкой флейт и насмешками. Однако в этот день лес над болотом казался пустым. Троица присела в кустах и уставилась на запад, в сторону вражеских позиций. Справа от них деревья редели, а впереди была небольшая поляна, на которой бил родник.

— Ни чертовой души, — проворчал Маккензи.

— Они сюда приходят, — сказал Джейми. Ему было девятнадцать, у него были темные глаза, черные волосы и настороженное лицо охотника. — Следи за склоном, — сказал он брату, — не хватало еще, чтобы нас нашел треклятый Каффре.

Они ждали. Птицы, уже привыкшие к пушечной пальбе, как и солдаты, громко чирикали на деревьях. Маленький зверек со странными полосками промелькнул через поляну. Джейми Кэмпбелл погладил приклад своего мушкета. Он любил свой мушкет. Он обрабатывал приклад маслом и ваксой, так что дерево было гладким, как шелк, и ласка темных изгибов оружия напомнила ему о вдове сержанта в Галифаксе. Он улыбнулся.

— Там! — прошипел его брат Робби.

На дальнем краю поляны появились четверо мятежников. Они были в тусклых коричневых куртках, штанах и шляпах, увешанные ремнями, подсумками и штыками в ножнах. Трое несли по два ведра каждый, четвертый держал в руках мушкет. Они поплелись к роднику и, наклонившись, принялись наполнять ведра.

— Огонь! — скомандовал Джейми, и три мушкета громко полыхнули.

Одного из мужчин у родника отбросило в сторону, его кровь мелькнула красной вспышкой под серым дождем. Четвертый мятежник выстрелил в ответ в дым среди деревьев, но Маккензи и братья Кэмпбелл уже бежали прочь, с улюлюканьем и смехом.

Это была забава. Генерал запретил ее и грозил страшной карой любому, кто покинет позиции, чтобы без разрешения пострелять по врагу, но молодые шотландцы любили риск. Если мятежники не идут к ним, они сами придут к мятежникам, чего бы там ни хотел генерал. Теперь им оставалось лишь благополучно вернуться в палатки, не попавшись на глаза.

А завтра повторить всё заново.

* * *

Сэмюэл Адамс прибыл в штаб генерал-майора Горацио Гейтса в Провиденсе, Род-Айленд, ближе к вечеру. Надвигались тяжелые грозовые тучи, и на западе уже ворчал гром. Было жарко и влажно, и Адамса провели в небольшую гостиную, где, несмотря на открытые окна, едва ощущаемый ветерок не приносил облегчения. Он вытер лицо большим платком в горошек.

— Желаете чаю, сэр? — спросил бледный лейтенант в мундире Континентальной армии.

— Я буду эль, — твердо сказал Сэмюэл Адамс.

— Эль, сэр?

— Эль, — еще тверже повторил Сэмюэл Адамс.

— Генерал Гейтс вскоре выйдет к вам, сэр, — отстраненно и, как заподозрил Адамс, не совсем правдиво произнес лейтенант, а затем исчез в недрах дома.

Принесли эль. Он был кисловат, но пить было можно. Гром зазвучал громче, хотя дождь не начинался и ветер по-прежнему не ощущался через открытые окна. Адамс подумал, не принимает ли он за гром грохот осадных орудий, бьющих по британцам в Ньюпорте, но все донесения гласили, что попытки выбить тот гарнизон оказались безнадежными, и мгновение спустя далекая вспышка молнии подтвердила, что это действительно был гром. Где-то завыла собака, и раздался сердитый женский голос. Сэмюэл Адамс закрыл глаза и вскоре сам не заметил, как задремал.

Его разбудил стук подбитых гвоздями сапог по деревянному полу в коридоре. Он выпрямился как раз в тот момент, когда в гостиную вошел генерал-майор Горацио Гейтс.

— Вы прискакали из самого Бостона, мистер Адамс? — громогласно поприветствовал его генерал.

— Именно так.

Несмотря на жару, Гейтс был в шинели, которую теперь швырнул лейтенанту.

— Чаю, — сказал он, — чаю, чаю, чаю.

— Слушаюсь, ваша честь, — ответил лейтенант.

— И чаю для мистера Адамса!

— Я буду эль! — крикнул Адамс вдогонку, но лейтенант уже ушел.

Гейтс отстегнул шпагу в ножнах, которую носил поверх мундира Континентальной армии, и швырнул ее на стол, заваленный бумагами.

— Как обстоят дела у вас в Бостоне, Адамс?

— Творим Господне дело, — мягко произнес Адамс, хотя Гейтс совершенно не уловил иронии.

Генерал был высоким мужчиной, на несколько лет моложе Сэмюэла Адамса, который после долгой поездки по Бостонской почтовой дороге ощущал на себе каждый из своих прожитых пятидесяти семи лет. Гейтс свирепо уставился на бумаги под шпагой. Он, подумал Адамс, был из тех офицеров, что любят свирепо смотреть. У него были тяжелые челюсти, а напудренный парик был чуть маловат и не скрывал седины. Из-под парика стекали струйки пота.

— А как ваши дела на этом прекрасном острове? — спросил Адамс.

— Острове? — спросил Гейтс, с подозрением глядя на своего гостя. — А, Род-Айленд. Чертовски глупое название. Во всем виноваты французы, Адамс, французы. Если бы треклятые французы сдержали слово, мы бы уже выбили врага из Ньюпорта. Но французы, черт бы их побрал, не хотят приводить свои корабли. Любители сотрясать попусту воздух, все до единого, будь они прокляты.

— И все же они наши доблестные союзники.

— Как и треклятые испанцы, — пренебрежительно бросил Гейтс.

— Как и треклятые испанцы, — согласился Адамс.

— Пустомели и паписты, — сказал Гейтс, — что это за союзники, а?

Он сел напротив Адамса, раскинув длинные ноги в сапогах на выцветшем ковре. На подошвах его сапог налипли грязь и конский навоз. Он сложил пальцы домиком и уставился на гостя.

— Что привело вас в Провиденс? — спросил он. — Нет, пока не говорите. Подавайте на стол.

Последние слова были обращены уже к бледному лейтенанту, который поставил на стол поднос и затем в неловкой тишине налил две чашки чая.

— Можете идти, — сказал Гейтс несчастному лейтенанту. — Человек не может жить без чая, — заявил он Адамсу.

— Благословение Британской империи? — лукаво предположил Адамс.

— Гром, — сказал Гейтс, отметив раскат, прозвучавший громко и близко, — но сюда он не дойдет. Всё затихнет к ночи.

Он шумно отхлебнул чаю.

— Что слышно из Филадельфии?

— Немногое из того, что нельзя прочесть в газетах.

— Мы копаемся, — сказал Гейтс, — копаемся, мнемся и канителимся. Нам нужно куда больше энергии, Адамс.

— Уверен, ваша честь правы, — сказал Адамс, переняв обращение к генералу у лейтенанта.

Гейтса прозвали «Бабулей», хотя Адамс считал это прозвище слишком мягким для человека столь обидчивого и трепетно относящегося к своему достоинству. «Бабуля» родился и вырос в Англии и много лет прослужил в британской армии, прежде чем нехватка денег, медленное продвижение по службе и честолюбивая жена заставили его осесть в Вирджинии. Его несомненные способности администратора принесли ему высокий чин в Континентальной армии, но не было секретом, что Горацио Гейтс считал свой чин недостаточно высоким. Он открыто презирал генерала Вашингтона, полагая, что победа придет лишь тогда, когда генерал-майор Горацио Гейтс получит командование над армиями патриотов.

— И как бы ваша честь предложили нам вести кампанию? — спросил Адамс.

— Ну, уж точно не сидеть на своей жирной заднице, пялясь на врага в Нью-Йорке, — энергично заявил Гейтс, — черта с два!

Адамс сделал легкое движение руками, которое можно было истолковать как согласие. Когда он снова опустил руки на колени, то заметил легкую дрожь в пальцах. Она не проходила. Возраст, должно быть, подумал он и мысленно вздохнул.

— Конгресс должен прийти в себя, — заявил Гейтс.

— Конгресс, разумеется, внимательно прислушивается к настроениям в Массачусетсе, — сказал Адамс, подвешивая жирную морковку прямо перед жадным ртом Гейтса.

Генерал хотел, чтобы Массачусетс потребовал отставки Джорджа Вашингтона и назначения Горацио Гейтса командующим Континентальной армией.

— И вы со мной согласны? — спросил Гейтс.

— Как я могу не согласиться с человеком вашего военного опыта, генерал?

В этом ответе Гейтс услышал то, что хотел услышать. Он встал и налил себе еще чаю.

— Итак, штат Массачусетс просит моей помощи? — спросил он.

— А я еще даже не изложил своей цели, — с притворным восхищением сказал Адамс.

— Не так уж и трудно догадаться, не правда ли? Вы отправили своих мужеложцев в залив Пенобскот, а они не могут справиться с делом. — Он повернул к Адамсу презрительное лицо. — Сэм Сэвидж написал мне, что британцы сдались. Это же неправда, да?

— Увы, неправда, — со вздохом ответил Адамс. — Гарнизон, похоже, оказался более крепким орешком, чем мы предполагали.

— Маклин, верно? Компетентный генерал. Не блестящий, но компетентный. Желаете еще чаю?

— Этого вполне достаточно, и он восхитителен, — сказал Адамс, коснувшись пальцем нетронутой чашки.

— Вы послали своё ополчение. Сколько?

— Генерал Ловелл командует примерно тысячей человек.

— И чего он хочет?

— Помощи регулярных войск.

— Ага! Он хочет настоящих солдат, значит? — Гейтс выпил вторую чашку чая, налил третью и снова сел. — И кто за это платит?

— Штат Массачусетс, — ответил Адамс.

Бог свидетель, Массачусетс уже потратил целое состояние на экспедицию, но, похоже, предстояло потратить еще одно, и он молился, чтобы у бригадного генерала Маклина в его игрушечном форте был спрятан огромный сундук с сокровищами, иначе долг штата будет неподъемным.

— Провиант, транспорт, — настаивал Гейтс, — за все это надо платить!

— Разумеется.

— И как вы доставите мои войска к реке Пенобскот?

— В Бостоне есть суда, — сказал Адамс.

— Вам следовало обратиться ко мне ещё месяц назад, — сказал Гейтс.

— Воистину так.

— Но, полагаю, Массачусетс хотел присвоить всю славу себе, не так ли?

Адамс мягко склонил голову в знак согласия и попытался представить этого раздражительного, обидчивого, злопамятного англичанина во главе Континентальной армии, и возблагодарил судьбу за Джорджа Вашингтона.

— Лейтенант! — рявкнул Гейтс.

Бледный лейтенант появился в дверях.

— Ваша честь?

— Передайте моё почтение полковнику Джексону. Его люди выступают в Бостон на рассвете. С оружием, боеприпасами и дневным рационом. Полные приказы последуют сегодня вечером. Передайте полковнику, что он должен вести подробный, заметьте, подробный, список всех расходов. Идите.

Лейтенант ушел.

— Нечего канителиться, — сказал Гейтс Адамсу. — Генри Джексон — хороший солдат, и его полк не уступит ни одному из тех, что я видел. Они покончат с этим упрямством Маклина.

— Вы очень добры, генерал, — сказал Адамс.

— Вовсе не добр, а эффективен. Нам нужно выиграть войну! Нечего посылать пустомель и мужеложцев делать солдатскую работу. Вы окажете мне честь отобедать со мной?

Сэмюэл Адамс мысленно вздохнул при этой перспективе, но он понимал, что ради дела свободы приходится идти на жертвы.

— Это будет особая честь, ваша честь, — сказал он.

Потому что, наконец, полк обученных американских солдат отправлялся в залив Пенобскот.

Письмо бригадного генерала Ловелла коммодору Солтонстоллу, 5 августа 1779 года:

«Я зашел так далеко, как только мог, в рамках нынешнего плана и нахожу его неэффективным для цели вытеснения или уничтожения кораблей. Посему я должен просить ответа от вас, рискнете ли вы направить свои корабли вверх по реке, чтобы уничтожить их, или нет, дабы я мог действовать соответственно».

Из протокола Военного совета бригадного генерала Ловелла, Маджабигвадус, 11 августа 1779 года:

«Великий недостаток дисциплины и субординации, многие офицеры крайне нерадивы в исполнении своих обязанностей, солдаты питают отвращение к службе, а лес, в котором мы стоим лагерем, настолько густ, что при тревоге или в любой особой ситуации почти четверть армии уклоняется и скрывается».

Из журнала сержанта Лоуренса, Королевская артиллерия. Форт Георга, Маджабигвадус, 5 и 12 августа 1779 года:

«Генерал был весьма удивлен, увидев, как много людей покинуло сегодня форт, чтобы без разрешения пострелять по врагу. Он заверяет их, что всякий, кто вновь будет виновен в подобном, будет строжайше наказан за неповиновение приказам».