— Где дьявол носит Ревира? — спросил Ловелл.

За те два дня, что прошли с захвата высот Маджабигвадуса, он задавал этот вопрос уже дюжину раз, и каждый раз в его обычно спокойном голосе нарастало раздражение.

— Он присутствовал хоть на одном военном совете?

— Он предпочитает ночевать на борту «Сэмюэла», — сказал Уильям Тодд.

— Ночевать? Да уже белый день! — Это было преувеличением, ибо солнце лишь несколько минут назад озарило ярким светом восточный туман.

— Полагаю, — осторожно произнес Тодд, — что на борту «Сэмюэла» ему комфортнее.

Он протирал очки полой мундира, и без них его лицо выглядело странно уязвимым.

— Мы здесь не ради комфорта, — сказал Ловелл.

— Воистину так, сэр, — ответил Тодд.

— А его люди?

— Они тоже ночуют на «Сэмюэле», сэр, — сказал Тодд, аккуратно водружая протертые очки на уши.

— Это не годится, — взорвался Ловелл, — никуда не годится!

— Воистину не годится, генерал, — согласился майор Тодд и замялся.

Туман скрывал верхушки деревьев и мешал канонирам на Кросс-Айленде и на борту британских кораблей, так что Маджабигвадус окутала своего рода тишина. Среди деревьев вился дым от костров, на которых солдаты кипятили воду для чая.

— С вашего позволения, сэр, — осторожно начал Тодд, наблюдая, как Ловелл расхаживает перед грубым шалашом из веток и дерна, служившим ему спальней, — я мог бы упомянуть об отсутствии полковника Ревира в ежедневных приказах?

— Упомянуть? — резко спросил Ловелл. Он перестал шагать и впился взглядом в майора. — Упомянуть?

— Вы могли бы в ежедневных приказах потребовать, чтобы полковник и его люди ночевали на берегу, — предложил Тодд. Он сомневался, что Ловелл согласится, ибо вся армия воспримет такой приказ как публичный выговор.

— Очень хорошая мысль, — сказал Ловелл, — превосходная идея. Сделайте это. И подготовьте мне также письмо полковнику!

Прежде чем Ловелл успел передумать, на поляне появился Пелег Уодсворт. Молодой генерал был в застегнутой на все пуговицы шинели, защищавшей от утренней прохлады.

— Доброе утро! — весело приветствовал он Ловелла и Тодда.

— Шинель вам не по росту, генерал, — с тяжеловесной веселостью заметил майор Тодд.

— Она принадлежала моему отцу, майор. Он был крупным мужчиной.

— А вы знали, что Ревир ночует на своем корабле? — возмущенно спросил Ловелл.

— Знал, сэр, — ответил Уодсворт, — но я думал, у него есть ваше разрешение.

— Ничего подобного у него нет. Мы здесь не на увеселительной прогулке! Хотите чаю? — Ловелл махнул в сторону огня, где у котелка сидел его слуга. — Вода, должно быть, вскипела.

— Я бы хотел сперва сказать пару слов, сэр.

— Конечно, конечно. Наедине?

— Если позволите, сэр, — сказал Уодсворт, и два генерала отошли на несколько шагов к западу, где деревья редели и откуда можно было смотреть на подернутые туманом воды залива Пенобскот. Верхушки мачт транспортных судов виднелись над самым низким и плотным слоем тумана, словно щепки в сугробе.

— Что было бы, если бы мы все спали на своих кораблях, а? — все еще возмущенно спросил Ловелл.

— Я упоминал об этом полковнику Ревиру, — сказал Уодсворт.

— В самом деле?

— Вчера, сэр. Я сказал, что ему следует перебраться на берег.

— И каков был его ответ?

Ярость, подумал Уодсворт. Ревир отреагировал как оскорбленный человек. «Пушки не могут стрелять ночью, — выпалил он тогда Уодсворту, — так зачем ставить к ним людей по ночам? Я знаю, как командовать своим полком!» Уодсворт упрекнул себя за то, что спустил дело на тормозах, но сейчас его волновало другое.

— Полковник не согласился со мной, сэр, — бесцветным тоном произнес он, — но я хотел бы поговорить о другом.

— Конечно, да, говорите всё, что у вас на уме. — Ловелл нахмурился, глядя на верхушки мачт. — Ночевать на своем корабле!

Уодсворт посмотрел на юг, где туман теперь лежал огромной белой рекой между холмами, окаймлявшими реку Пенобскот.

— Если враг пришлет подкрепление, сэр… — начал он.

— Они, несомненно, пойдут вверх по реке, — вмешался Ловелл, проследив за взглядом Уодсворта.

— И обнаружат наш флот, сэр, — продолжил Уодсворт.

— Конечно, обнаружат, да, — сказал Ловелл, словно это было не очень важно.

— Сэр, — теперь в голосе Уодсворта звучала настойчивость, — если враг придет большими силами, он окажется среди нашего флота, как волк в отаре овец. Могу я предложить меру предосторожности?

— Меру предосторожности, — повторил Ловелл, будто слово было ему незнакомо.

— Позвольте мне обследовать верховья реки, сэр, — сказал Уодсворт, указывая на север, где река Пенобскот впадала в широкий залив. — Позвольте мне найти и укрепить место, куда мы сможем отступить, если придет враг. Юный Флетчер знает верховья реки. Он говорит, что там она сужается, сэр, и вьется между высокими берегами. Если понадобится, сэр, мы могли бы увести флот вверх по реке и укрыться за утесом. Орудийное укрепление на изгибе реки остановит любое преследование противника.

— Найти и укрепить, значит? — произнес Ловелл, скорее, чтобы выиграть время, чем в качестве осмысленного ответа. Он повернулся и уставился в северный туман. — Вы хотите построить форт?

— Я бы, безусловно, разместил там несколько орудий, сэр.

— В земляных укреплениях?

— Батареи должны быть защищены. Враг наверняка приведет с собой войска.

— Если они придут, — с сомнением сказал Ловелл.

— Благоразумно, сэр, готовиться к наименее желательному исходу событий.

Ловелл скривился, а затем по-отечески положил руку на плечо Уодсворта.

— Вы слишком много тревожитесь, Уодсворт. И это хорошо! Нам и положено думать о всяких случайностях. — Он мудро кивнул. — Но, уверяю вас, мы захватим форт задолго до того, как прибудут новые красномундирники. — Увидев, что Уодсворт собирается что-то сказать, он поспешил продолжить: — Вам понадобятся люди для возведения укрепления, а мы не можем позволить себе отвлекать солдат на рытье форта, который, возможно, никогда и не понадобится! Нам потребуется каждый человек для штурма, как только коммодор согласится войти в гавань.

— Если он согласится, — сухо произнес Уодсворт.

— О, он согласится, я уверен, что согласится. Разве вы не видите? Враг снова оттеснен! Теперь это лишь вопрос времени!

— Оттеснен? — переспросил Уодсворт.

— Так говорят часовые, — возрадовался Ловелл, — именно так.

Три корабля Моуэта, постоянно обстреливаемые пушками полковника Ревира с Кросс-Айленда, за ночь отошли еще дальше на восток. Их стеньги с британскими флагами, единственное, что было сейчас видно, по оценкам часовых с Дайс-Хед, находились теперь почти в миле от входа в гавань.

— Коммодору больше не нужно пробиваться в гавань с боем, — счастливо сказал Ловелл, — потому что мы их отогнали. Ей-богу, отогнали! Почти вся гавань теперь наша!

— Но даже если коммодор не войдет в гавань, сэр… — начал Уодсворт.

— О, я знаю! — прервал его старший по званию. — Вы думаете, мы можем взять форт без помощи флота, но мы не можем, Уодсворт, не можем.

Ловелл повторил все свои старые доводы. Как британские корабли будут обстреливать атакующие войска и как британские морпехи усилят гарнизон, и Уодсворт вежливо кивал, хотя не верил ни единому слову. Он смотрел на серьезное лицо Ловелла. Теперь этот человек был видной фигурой. Крупный землевладелец, член городского управления, церковный староста и законодатель, но учитель внутри Уодсворта пытался представить Соломона Ловелла мальчиком и вообразил себе большого, неуклюжего парня, который будет искренне стараться быть полезным, но никогда не нарушит правил. Ловелл заявил, что, по его мнению, люди бригадного генерала Маклина превосходят его собственные числом.

— О, я понимаю, вы не согласны, Уодсворт, — сказал Ловелл, — но вы, молодые люди, бываете так порой упрямы. По правде говоря, мы столкнулись со злобным и могучим врагом, и чтобы одолеть его, мы должны все впрячься в одну упряжку!

— Мы должны атаковать, сэр, — решительно сказал Уодсворт.

Ловелл рассмеялся, хотя и без особого веселья.

— То вы говорите мне готовиться к поражению, то тут же желаете, чтобы я атаковал!

— Первое вполне может случиться, если не произойдет второго, сэр.

Ловелл нахмурился, пытаясь понять, что имел в виду Уодсворт, а затем пренебрежительно мотнул головой.

— Мы победим! — сказал он, а затем изложил свою грандиозную идею. Корабли коммодора должны величественно войти в гавань, сверкая пушечными залпами, в то время как по всему хребту армия мятежников будет наступать на форт, который молотит корабельная артиллерия. — Только представьте, — с энтузиазмом произнес он, — все наши военные корабли обстреливают форт! Боже мой, да мы просто прогуляемся по этим валам!

— Я бы предпочел, чтобы мы атаковали завтра на рассвете, — сказал Уодсворт, — в тумане. Мы можем подобраться к врагу в тумане, сэр, и застать его врасплох.

— Коммодор не может маневрировать в тумане, — пренебрежительно бросил Ловелл. — Совершенно невозможно!

Уодсворт посмотрел на восток. Туман, казалось, сгустился настолько, что виднелись стеньги лишь одного корабля, и это должен был быть именно корабль, потому что стеньг было три, и на каждой — брам-рей. Три креста. Уодсворт не считал, что имеет значение, будет коммодор атаковать или нет, вернее, он считал, что это не должно иметь значения, потому что у Ловелла было достаточно людей для штурма форта, независимо от действий коммодора. Это было похоже на шахматы, подумал Уодсворт, и перед его глазами вдруг возник образ жены, улыбающейся, когда она берет его ладью своим слоном. Форт был королем, и все, что нужно было сделать Ловеллу, лишь передвинуть одну фигуру, чтобы поставить мат, но генерал и Солтонстолл настаивали на более сложном плане. Они хотели, чтобы слоны и кони зигзагами метались по всей доске, и Уодсворт знал, что ему никогда не убедить ни того, ни другого пойти простым путем. Что ж, подумал он, тогда заставим их сложные ходы сработать, и сработать быстро, пока британцы не вывели на доску новые фигуры.

— Коммодор согласился войти в гавань? — спросил он Ловелла.

— Не то, чтобы согласился, — смущенно ответил Ловелл, — пока нет.

— Но вы верите, что он согласится, сэр?

— Уверен, что согласится, — сказал Ловелл, — со временем обязательно согласится.

Вот именно времени у мятежников было в обрез, по крайней мере, так считал Уодсворт.

— Если мы будем контролировать вход в гавань… — начал он и снова был прерван Ловеллом.

— Все дело в этой треклятой батарее на берегу гавани, — сказал генерал, и Уодсворт понял, что тот имеет в виду полукруглое земляное укрепление, которое британцы вырыли для прикрытия входа в гавань. Эта батарея теперь была ближайшим постом неприятеля.

— Значит, если батарея будет захвачена, сэр, — предположил Уодсворт, — то коммодор воспользуется открывшейся возможностью?

— Хотелось бы надеяться, — сказал Ловелл.

— Так почему бы мне не подготовить план ее захвата? — спросил Уодсворт.

Ловелл уставился на Уодсворта так, словно тот только что сотворил чудо.

— Вы бы сделали это? — спросил генерал, безмерно довольный. — Да, сделайте это! Тогда мы сможем наступать вместе. Солдат и матрос, морпех и ополченец, вместе! Как скоро вы сможете подготовить такой план? К полудню, возможно?

— Уверен, что смогу, сэр.

— Тогда я предложу ваш план на сегодняшнем дневном совете, — сказал Ловелл, — и призову каждого присутствующего проголосовать за него. Боже мой, если мы захватим эту батарею, тогда коммодор…

Ловелл оборвал себя на полуслове, потому что внезапно послышался треск мушкетов. Он нарастал и был подхвачен пушечным выстрелом.

— Какого дьявола эти негодяи опять затеяли? — жалобно спросил Ловелл и поспешил на восток, чтобы выяснить. Уодсворт последовал за ним.

В этот момент пальба расколола утро.

* * *

— Врагу нельзя давать передышки, — сказал бригадный генерал Маклин.

Шотландец был поражен, что мятежники не пошли на штурм форта, и еще больше удивился, когда стало ясно, что генерал Ловелл роет укрепления на возвышенности. Теперь Маклин знал имя своего противника. Он узнал его от американского дезертира, который ночью прокрался по гребню хребта и окликнул часовых из-за засеки. Маклин допросил этого человека, который, пытаясь быть полезным, выразил уверенность, что Ловелл привел на полуостров две тысячи солдат.

— А может, и больше, сэр, — сказал тот.

— Или меньше, — парировал Маклин.

— Да, сэр, — ответил несчастный, — но в Таунсенде казалось их было предостаточно, сэр.

От этих сведений не было никакой пользы. Дезертир был мужчиной лет сорока, который утверждал, что его силой забрали в ополчение и он не желает сражаться.

— Я просто хочу домой, сэр, — жалобно сказал он.

— Как и все мы, — ответил Маклин и отправил его работать на кухню госпиталя.

Пушки мятежников открыли огонь на следующий день после потери высоты. Темп стрельбы был невысок, и многие ядра летели впустую, но форт был большой и близкой целью, и тяжелые 18-фунтовые ядра врезались в свежевозведенный вал, разбрасывая землю и бревна. Новый склад получил несколько попаданий, пока его двускатная крыша не была практически разрушена, но до сих пор ни один снаряд не попал ни в одно из орудий Маклина. Шесть из них теперь были установлены на западной стене, и капитан Филдинг вел непрерывный огонь по далекой кромке леса. Мятежники, вместо того чтобы установить свои пушки на опушке, разместили их в глубине леса, а затем прорубили коридоры, чтобы обеспечить орудиям сектора обстрела.

— Много вы так не настреляете, — сказал Маклин Филдингу, — но хотя бы будете держать их в напряжении и скроете нас в дыму.

Просто держать врага в напряжении было недостаточно. Маклин знал, что их нужно постоянно выводить из равновесия, и потому приказал лейтенанту Каффре выбрать сорок самых бойких солдат в роту застрельщиков. Каффре был рассудительным и умным молодым человеком, которому новые приказы пришлись по душе. Он добавил к своему отряду пару мальчишек-барабанщиков и четырех флейтистов, и рота, используя туман или деревья к северу от полуострова, подбиралась близко к вражеским позициям. Там небольшой оркестр играл «Янки-дудл», мелодию, которая по какой-то причине раздражала мятежников[35]. Застрельщики выкрикивали приказы воображаемым солдатам и стреляли по траншеям мятежников, а всякий раз, когда большой отряд противника выходил, чтобы сразиться с ротой Каффре, тот отступал под прикрытие, чтобы тут же появиться в другом месте, снова дразня и стреляя. Каффре, временно произведенный в капитаны, буквально плясал перед людьми Ловелла. Он провоцировал их, бросая им вызов. Иногда он совершал ночные вылазки, чтобы нарушить сон мятежников. Людям Ловелла не давали ни отдыха, ни покоя, постоянно изматывая и тревожа их.

— Позвольте мне пойти с ними, сэр, — умолял лейтенант Мур Маклина.

— Пойдете, Джон, обязательно пойдете, — пообещал Маклин.

Каффре был на ничейной земле, и его люди только что дали залп, словно будили утро. Флейты застрельщиков выводили издевательскую трель, которая неизменно вызывала яростную, но беспорядочную мушкетную пальбу из леса, где укрывались мятежники. Маклин всматривался на запад, пытаясь разглядеть позицию Каффре в клочьях тумана, медленно сползавшего с высот, но вместо этого увидел, как орудийные просеки мятежников забились внезапным дымом. Это вражеские пушки начали свою ежедневную пальбу. Первые ядра не долетели, они врезались в склон, вздымая столбы земли и щепок.

Огонь мятежников досаждал, но Маклин был благодарен, что этим все и ограничивалось. Будь шотландец на месте командующего осадой, он приказал бы своим канонирам сосредоточить огонь на одном участке обороны, а когда тот был бы полностью разрушен, сместить прицел чуть левее или правее, чтобы таким образом планомерно уничтожить форт. Вместо этого вражеские канониры палили куда придется или просто стреляли в сторону форта, не имея четкой цели, и Маклин находил, что чинить повреждения, которые наносили ядра западной куртине и ее фланговым бастионам, является довольно простой задачей. И все же, хоть огонь и не был так разрушителен, как он опасался, он подтачивал уверенность его людей. Часовым приходилось стоять так, чтобы их головы были видны над бруствером, иначе они не могли наблюдать за врагом, и в самый первый день бомбардировки мятежников одному такому часовому ядро разнесло голову в месиво из крови, костей и мозгов. Затем ядро ударило в остатки фронтона склада и остановилось, все еще облепленное окровавленными волосами, у бочки с водой. Другие солдаты были ранены, в основном камнями или щепками, выбитыми из вала пушечным ядром. Мятежники использовали еще и гаубицу. Этого оружия Маклин опасался больше, чем их самой крупной пушки, но канониры мятежников были неопытны, и гаубица разбрасывала свои разрывные снаряды по вершине хребта как попало.

— У меня есть для вас дело, лейтенант, — сказал Маклин Муру.

— Слушаю, сэр.

— Пойдемте со мной, — сказал Маклин и зашагал к воротам форта, с каждым шагом втыкая в землю свою терновую палку. Он знал, что начавшаяся канонада мятежников заставит его людей нервничать, и хотел развеять их страхи. — Капитан Филдинг!

— Сэр? — откликнулся английский артиллерист.

— Придержите огонь своих пушек ненадолго!

— Будет исполнено, сэр.

Маклин вышел из форта, затем повел Мура на запад и север, пока они не оказались шагах в двадцати перед рвом форта Георга, на виду у позиций мятежников.

— Наша задача, лейтенант, просто какое-то время постоять здесь, — объяснил Маклин.

Мур усмехнулся.

— Вот как, сэр?

— Чтобы показать солдатам, что бояться им нечего.

— А если нас убьют, сэр?

— Тогда у них появится веская причина бояться, — сказал Маклин и улыбнулся. — Но в этом, лейтенант, и заключается немалая часть офицерского долга.

— Умереть у всех на виду, сэр?

— Подавать пример, — сказал Маклин. — Я хочу, чтобы наши люди видели, что мы с вами не боимся вражеской канонады. — Он повернулся и посмотрел в сторону дальних деревьев. — Почему, во имя всего святого, они не атакуют нас?

— Может, нам стоит атаковать их, сэр? — предложил Мур.

Маклин улыбнулся.

— Я подумываю об этом, — медленно произнес он, — но ради чего?

— Чтобы разбить их, сэр?

— Они и сами с этим справляются, лейтенант.

— Но когда-нибудь они это осознают, сэр, не так ли?

— Да, осознают. И когда они поймут, насколько превосходят нас числом, то хлынут сюда, — он махнул палкой в сторону хребта, — но у нас теперь уже немало орудий на позициях, да и стена стала выше. Когда они решатся на штурм, они увидят, что мы стали куда более крепким орешком.

Бригадный генерал все еще был убежден, что у мятежников не меньше трех тысяч человек. Иначе зачем им потребовалось столько транспортных судов?

— Но им нужно торопиться, лейтенант, потому что я смею надеяться, что к нам уже идет подкрепление. — Он протянул Муру терновую палку. — Подержите, будьте добры, — попросил он, а затем достал из кармана огниво и набитую табаком глиняную трубку.

Мур, зная, что раненая правая рука делает генерала неуклюжим, взял огниво и высек искру из обугленной ветоши. Маклин наклонился, чтобы прикурить, затем забрал у него огниво и палку.

— Благодарю вас, Джон, — сказал он, с удовольствием пыхтя, в то время как пушечное ядро в пятнадцати шагах от них взрыло землю, срикошетило и перелетело через форт. — И, смею сказать, мы могли бы атаковать их, — Маклин вернулся к прерванной мысли, — но у меня нет такого намерения. В лесу бой очень легко превращается в свалку, и как только они увидят, насколько нас мало, они, скорее всего, соберутся с духом и контратакуют. Всё может обернуться прискорбной неразберихой. Нет, пока что лучше заставить их умирать на пушках капитана Филдинга, а? И каждый прошедший день, лейтенант, стоит для нас тысячи человек. Ров становится глубже, а стена — выше. Видите?

Он обернулся, чтобы посмотреть, как вол тащит вверх по склону от деревни еще один дубовый ствол. Огромное бревно пойдет на укрепление западного вала.

Маклин повернулся обратно, когда новое крещендо мушкетной стрельбы донеслось оттуда, где капитан Каффре, очевидно, снова ворошил осиное гнездо.

— Прошу вас, позвольте мне пойти с Каффре, сэр, — снова взмолился Мур.

— Он знает, когда следует отступить, лейтенант, — сурово сказал Маклин.

Мягкий упрек задел Мура за живое.

— Простите, сэр.

— Нет-нет, вы усвоили свой урок. И вы проявили верный инстинкт, этого у вас не отнять. Первая обязанность солдата заключается в том, чтобы сражаться, и да поможет ему в этом Бог, а вы сражались хорошо. Так что да, я вас отпущу, но вы будете подчиняться приказам Каффре!

— Разумеется, сэр. И, сэр…

Что бы Мур ни собирался сказать, оно осталось невысказанным, потому что внезапный удар отбросил его назад. Ощущение было такое, будто его со всей силы ударили кулаком в живот. Он отшатнулся на полшага и инстинктивно схватился за то место, куда пришелся удар, но обнаружил, что цел и невредим, а мундир не поврежден. Маклина тоже отшвырнуло назад, и он устоял лишь благодаря тому, что опирался на свою терновую палку. И генерал тоже остался невредим.

— Что… — начал Мур. Он осознал, что в ушах у него звенит от оглушительного грохота, но что его вызвало, он не знал.

— Не двигайтесь, — сказал Маклин, — и сохраняйте бодрый вид.

Мур заставил себя улыбнуться.

— Это было пушечное ядро?

— Именно так, — сказал Маклин, — и оно прошло между нами.

Он посмотрел в сторону форта, где ревел вол. Ядро, пролетевшее аккурат между двумя красномундирниками, ударило вола в задние ноги. Упавшее животное истекало кровью и ревело на тропе всего в нескольких шагах от входа в форт Георга. Из ворот выбежал часовой, взвел мушкет и выстрелил животному прямо над глазами. Оно дернулось и затихло.

— Теперь у нас есть свежая говядина! — объявил Маклин.

— Боже правый, — выдохнул Мур.

— Вы разминулись со смертью, мистер Мур, — сказал Маклин, — но я, право же, верю, что вы родились под счастливой звездой.

— И вы тоже, сэр.

— Теперь подождем еще четырех выстрелов, — сказал Маклин.

— Четырех, сэр?

— Они ведут по нам огонь из четырех орудий, — сказал Маклин, — два 18-фунтовых, одно 12-фунтовое, — он сделал паузу, пока стреляла пушка мятежников, — и гаубица.

Снаряд с гулом пронесся высоко над головой и упал где-то далеко на востоке.

— Так что четвертый выстрел, Джон, почти наверняка последует от тех же господ, которые едва не убили нас, и я желаю посмотреть, будут ли они стрелять по нам снова.

— Вполне естественное любопытство, сэр, — сказал Мур, заставив бригадного генерала рассмеяться.

Следующей выстрелила гаубица, и ее снаряд упал, не долетев до форта. Он лежал, испуская дымок из фитиля, пока не взорвался безвредно. Двенадцатифунтовая пушка всадила ядро в юго-западный бастион, а затем восемнадцатифунтовое орудие, которое было столь близко к тому, чтобы убить Маклина и Мура, выстрелило снова. Ядро пронеслось над засекой далеко к северу от генерала, срикошетило перед рвом и, перелетев через валы, врезалось в ель на участке доктора Калфа.

— Видите, — сказал Маклин, — они не целятся как следует. В их стрельбе нет никакой системы. Капитан Филдинг!

— Сэр?

— Можете снова открыть огонь по неприятелю! — крикнул Маклин, ведя Мура обратно в форт.

Британские орудия открыли огонь. Весь день шла артиллерийская дуэль, капитан Каффре дразнил врага, валы форта Георга становились все выше, а генерал Ловелл ждал коммодора Солтонстолла.

* * *

Пелег Уодсворт хотел получить отряд из морпехов, матросов и ополченцев для своей атаки на батарею «Полумесяц». Он решил атаковать под покровом темноты, и притом этой же ночью. Мятежники уже захватили британские батареи на Кросс-Айленде и на Дайс-Хед, теперь они возьмут последнее из британских передовых укреплений, и, как только оно будет взято, останется захватить лишь сам форт.

— Вы не понимаете, — сказал коммодор Солтонстолл Уодсворту, — что форт представляет собой довольно грозное укрепление.

Уодсворт, нуждавшийся в помощи морпехов, отправился в тот день на «Уоррен», где и застал Солтонстолла, осматривавшего четыре железных обруча, которыми стянули поврежденную грот-мачту фрегата. Коммодор приветствовал Уодсворта коротким кивком, а затем пригласил его на квартердек.

— Полагаю, вам снова нужны мои морпехи? — спросил коммодор.

— Так точно, сэр. Военный совет армии проголосовал за то, чтобы предпринять атаку сегодня ночью, сэр, и просить о содействии ваших морпехов.

— Можете взять Карнса, Денниса и пятьдесят человек, — отрывисто сказал Солтонстол, словно быстрым согласием мог избавиться от общества Уодсворта.

— И я был бы также признателен за ваш совет, коммодор, — сказал Уодсворт.

— Мой совет, говорите? — В голосе Солтонстолла прозвучало подозрение, но тон смягчился. Он настороженно посмотрел на Уодсворта, но лицо молодого генерала было открытым и честным, и коммодор решил для себя, что в этой просьбе нет никакого подвоха. — Что ж, за совет денег не берут, — с тяжеловесным юмором произнес он.

— Генерал Ловелл убежден, что форт не падет, пока вражеские корабли остаются в гавани, — сказал Уодсворт.

— А вы так не считаете? — проницательно предположил Солтонстолл.

— Я заместитель генерала Ловелла, сэр, — тактично ответил Уодсворт.

— Ха.

— Можно ли захватить вражеские корабли, сэр? — спросил Уодсворт, переходя прямо к делу.

— О, их безусловно можно захватить! — пренебрежительно бросил Солтонстолл. Он смутил Уодсворта, глядя куда-то мимо левого уха молодого генерала, а не ему в глаза. — Конечно, их можно захватить.

— Тогда…

— Но какой ценой, Уодсворт? Ответьте мне! Какой ценой?

— Это вы должны мне сказать, сэр.

Солтонстолл на мгновение соизволил посмотреть прямо на Уодсворта, словно решая, не пропадет ли его ответ втуне. Очевидно, он решил, что не пропадет, потому что тяжело вздохнул, будто устал объяснять очевидное.

— Ветер дует с юго-запада, — сказал он, снова глядя мимо Уодсворта, — а это значит, что мы можем при необходимости войти в гавань, но не можем из нее выйти. Оказавшись внутри, мы попадаем под огонь вражеских орудий. Эти орудия, Уодсворт, как вы могли заметить, обслуживаются весьма эффективно. — Он сделал паузу, явно желая озвучить свое мнение по поводу эффективности артиллерии ополченцев, но сумел сдержать комментарий. — Гавань узкая, — продолжал он, — что вынуждает нас входить в неё в кильватерном строю, а это, в свою очередь, означает, что головной корабль неминуемо получит тяжелые повреждения от вражеского огня. — Он резко махнул рукой в сторону носа «Уоррена», где все еще были видны следы поспешного ремонта бушприта и бака. — Оказавшись внутри, мы лишены пространства для маневра, поэтому нам придется встать на якорь, чтобы удержать позицию напротив вражеских кораблей. Либо так, либо идти прямо на них и брать на абордаж. И все это время, Уодсворт, мы будем под пушками форта, а как я уже сказал ранее — этот форт представляет собой грозное укрепление.

Уодсворт подумал, не поспорить ли, но решил, что спор лишь укрепит упрямство Солтонстолла.

— Кажется, вы хотите сказать, сэр, — произнес он, — что британские корабли не удастся уничтожить или захватить, пока не будет взят форт?

— Именно! — Солтонстолл, казалось, испытал облегчение, словно Уодсворт был тупым учеником, который наконец-то постиг простейшую истину.

— В то же время, генерал Ловелл убежден, что форт нельзя взять, пока не будут уничтожены прикрывающие его корабли.

— Генерал Ловелл имеет право на свое мнение, — надменно произнес Солтонстолл.

— Если нам удастся захватить оставшуюся береговую батарею противника, — предположил Уодсворт, — это облегчит вашу задачу, сэр?

— Мою задачу?

— По захвату вражеских кораблей, сэр.

— Моя задача, Уодсворт, заключается в поддержки ваших сил при взятии форта.

— Благодарю вас, сэр, — сказал Уодсворт, скрывая досаду, — но могу ли я заверить генерала Ловелла, что вы атакуете их корабли, если мы предпримем штурм форта?

— Это при условии, что вы разделаетесь с береговой батареей противника?

— Так точно, сэр.

— Совместная атака, значит? — В голосе Солтонстолла все еще звучало подозрение, но после короткого колебания он осторожно кивнул. — Я бы рассмотрел возможность совместной атаки, — неохотно произнес он, — но вы ведь понимаете, я надеюсь, что после того, как будет взят форт кораблям Моуэта станет сложно удерживать свою позицию?

— Понимаю, сэр.

— Но в то же время позиция Маклина останется грозной, независимо от того, будут взяты корабли или нет?

— Это я тоже понимаю, сэр.

Солтонстолл повернулся, чтобы гневно осмотреть мидель «Уоррена», но не нашел ничего, что вызвало бы нарекания.

— Конгресс, Уодсворт, потратил драгоценные государственные деньги на постройку дюжины фрегатов.

— Воистину так, сэр, — сказал Уодсворт, недоумевая, какое это имеет отношение к форту на полуострове Маджабигвадус.

— «Вашингтон», «Эффингем», «Конгресс» и «Монтгомери» уже затоплены, Уодсворт. Они для нас потеряны навсегда.

— К несчастью, да, сэр, — сказал Уодсворт. Эти четыре фрегата были уничтожены, чтобы избежать их захвата.

— «Вирджиния» захвачена британцами, — безжалостно продолжал Солтонстолл, — «Хэнкок» тоже захвачен. «Рэли» — захвачен. «Рэндольф» — потоплен. Вы хотите, чтобы я добавил к этому печальному списку и «Уоррен»?

— Конечно нет, сэр, — ответил Уодсворт. Он взглянул на флаг с изображением змеи, развевавшийся на корме «Уоррена». На нем был гордый девиз «Не наступай на меня», но как британцы могли даже попытаться наступить, если единственным стремлением этой змеи было избежать боя?

— Захватите береговую батарею, — произнес Солтонстолл своим самым повелительным тоном, — и флот рассмотрит открывающиеся возможности.

— Благодарю вас, сэр, — сказал Уодсворт.

Пока его везли на шлюпке с фрегата на берег, он молчал. Солтонстолл был прав, Уодсворт действительно был не согласен с Ловеллом. Уодсворт знал, что на шахматной доске Маджабигвадуса форт — это король, а три британских шлюпа всего лишь пешки. Если взять форт, то пешки сдадутся, но взятие пешек не означает автоматической сдачи короля. Однако Ловелла было никак не убедить атаковать форт, так же как и Солтонстолла — отбросить осторожность, постоянные оглядки на юго-западный ветер и уничтожить три шлюпа Моуэта. Уодсворту нужно было атаковать батарею в надежде, что успешный штурм побудит двух командиров к большей смелости.

А времени было мало, и оно утекало, поэтому Пелег Уодсворт решил атаковать этой же ночью. В темноте.

* * *

Джеймс Флетчер вел «Фелисити» на юг от мыса Васаумкиг, лавируя галсами. Там мятежники заняли уцелевшие постройки форта Пауналл, обветшалой деревянно-земляной крепости, возведенной лет тридцать назад для отражения набегов французских рейдеров вверх по реке. На высотах Маджабигвадуса не было подходящего укрытия для раненых, поэтому дом и склады старого форта теперь служили госпиталем мятежников. Мыс Васаумкиг лежал на дальнем берегу залива Пенобскот, к югу от того места, где река вырывалась из узкого и быстрого русла между высокими лесистыми берегами. Джеймс, когда не был нужен Уодсворту, перевозил на «Фелисити» раненых в госпиталь, а сейчас изо всех сил торопился назад, стремясь присоединиться к Уодсворту до наступления сумерек и начала атаки на британскую батарею.

Путь «Фелисити» был мучителен. Правым галсом лодка шла неплохо, но ветер неизбежно сносил ее все ближе к восточному берегу, и тогда Джеймсу приходилось ложиться на долгий левый галс, который при набегающем приливе, казалось, уносил его все дальше от утеса Маджабигвадуса, под которым он хотел бросить якорь. Но Джеймс привык к юго-западному ветру. «Ветер не поторопишь, — говаривал его отец, — и не переубедишь, так что и злиться на него нет смысла». Джеймс гадал, что бы его отец подумал о мятеже. Ничего хорошего, полагал он. Его отец, как и многие жившие у реки, гордился тем, что он англичанин. Ему было неважно, что Флетчеры прожили в Массачусетсе больше ста лет, они все равно оставались англичанами. Старая, пожелтевшая гравюра с изображением короля Карла I висела в бревенчатом доме все детство Джеймса, а теперь была прибита над кроватью его больной матери. Король выглядел надменно, но в то же время как-то печально, словно знал, что однажды мятеж положит конец его правлению и приведет на плаху. В Бостоне, как слышал Джеймс, была таверна под названием «Голова Кромвеля», и ее вывеска висела так низко над дверью, что людям приходилось склонять головы перед цареубийцей каждый раз, когда они входили. В свое время эта история привела его отца в ярость.

Он завел «Фелисити» на галсе в бухту к северу от утеса. Теперь грохот канонады между фортом и позициями мятежников стал оглушительным, а дым от орудий плыл над полуостровом, словно туча. Он снова шел левым галсом, но этот галс будет коротким, и Джеймс знал, что доберется до берега задолго до наступления темноты. Он прошел под кормой транспортного шлюпа «Индастри» и помахал его капитану, Уиллу Янгу. Тот в ответ крикнул что-то добродушное, но слова потонули в грохоте пушек.

Джеймс сменил галс, чтобы пройти вдоль борта «Индастри», где был закреплен баркас. В баркасе сидели трое, а над ними, у планширя шлюпа, двое матросов целились в них из мушкетов. И тут Джеймс с ужасом узнал троих пленников: Арчибальд Хейни, Джон Лимбернер и Уильям Гринлоу, все из Маджабигвадуса. Хейни и Лимбернер были друзьями его отца, а Уилл Гринлоу не раз ходил с Джеймсом на рыбалку вниз по реке и даже пару раз приударял за Бет, правда, безуспешно. Все трое были тори, лоялистами, а теперь, очевидно, стали пленниками. Джеймс потравил шкоты, и «Фелисити» замедлила ход и задрожала.

— Какого дьявола ты связался с этими мерзавцами? — крикнул Арчибальд Хейни. Хейни был ему как дядя.

Не успел Джеймс и слова вымолвить в ответ, как над баркасом у планширя появился матрос. Он нес деревянное ведро.

— Эй, тори! — крикнул матрос и опрокинул ведро, вылив на головы пленников мочу и нечистоты. Двое охранников рассмеялись.

— Какого черта вы это сделали? — заорал Джеймс.

Матрос что-то буркнул в ответ и отвернулся.

— Они выставляют нас сюда на час в день, — горестно произнес Уилл Гринлоу, — и выливают на нас свои помои.

Прилив уносил «Фелисити» на север, и Джеймс выбрал кливер-шкот, чтобы набрать ход.

— Мне очень жаль, — крикнул он.

— Ты еще пожалеешь, когда король спросит, кто был ему верен! — гневно выкрикнул Арчибальд Хейни.

— Англичане обращаются с нашими пленными куда хуже! — проревел Уилл Янг с кормы «Индастри».

Джеймсу снова пришлось лечь на левый галс, и ветер понес его прочь от шлюпа. Арчибальд Хейни что-то крикнул, но слова унес ветер. Все, кроме одного. «Предатель».

Джеймс снова сменил галс и повел лодку к пляжу. Он отдал якорь, убрал грот и стаксели, а затем окликнул проходящий лихтер, чтобы добраться до берега сухим. Предатель, мятежник, тори, лоялист? Будь его отец жив, осмелился бы он стать мятежником?

Он взобрался на утес, забрал из своего укрытия мушкет и пошел на юг, к Дайс-Хед, чтобы найти Пелега Уодсворта. Солнце уже садилось, отбрасывая длинную тень на хребет и берег гавани. Люди Уодсворта собирались под деревьями, где их не было видно из форта.

— Что-то ты задумчив, юный Джеймс, — приветствовал его Уодсворт.

— Все в порядке, сэр, — ответил Джеймс.

Уодсворт присмотрелся к нему.

— В чем дело?

— Вы знаете, что они делают с пленными? — спросил Джеймс и затем выпалил все как на духу. — Они мои соседи, сэр, — сказал он, — и они назвали меня предателем.

Уодсворт слушал терпеливо.

— Это война, Джеймс, — мягко сказал он, — и она пробуждает в нас страсти, о которых мы и не подозревали.

— Но это хорошие люди, сэр!

— А если мы их отпустим, — сказал Уодсворт, — они станут работать на наших врагов.

— Да, станут, — признал Джеймс.

— Но это не повод дурно с ними обращаться, — твердо произнес Уодсворт, — и я поговорю с генералом, обещаю, — хотя прекрасно понимал, что никакой его протест ничего не изменит. Люди были озлоблены. Они хотели, чтобы эта экспедиция скорей закончилась. Они хотели домой. — И ты не предатель, Джеймс, — добавил он.

— Нет? Мой отец сказал бы, что предатель.

— Твой отец был британцем, — сказал Уодсворт, — и ты, и я родились британцами, но теперь все изменилось. Мы — американцы.

Он произнес это слово так, словно еще не привык к нему, но при этом ощутил укол гордости. И сегодня ночью, подумал он, американцы сделают маленький шаг к своей свободе. Они атакуют батарею.

В темноте.

* * *

После захода солнца к ополченцам Уодсворта присоединились индейцы. Они появились беззвучно, и, как всегда, Уодсворт ощутил беспокойство от их присутствия. Он не мог отделаться от впечатления, что смуглокожие воины оценивают его и находят не на высоте, но заставил себя приветливо улыбнуться в ночной тьме.

— Рад, что вы здесь, — сказал он Джонни Перо, который, по-видимому, был их вождем.

Джонни Перо, получивший свое прозвище от Джона Пребла, который вел переговоры со штатом от имени племени пенобскот, не ответил и даже не кивнул в знак приветствия. Он и его люди — этой ночью он привел шестнадцать человек — присели на корточки на опушке леса и принялись скрести точильными камнями по лезвиям своих коротких топориков. Томагавки, надо полагать. Уодсворт гадал, не пьяны ли они. Приказ генерала не давать индейцам спиртного успеха не имел, но, насколько Уодсворт мог судить, эти люди были трезвы как церковные старосты. Впрочем, ему было все равно — пьяные они или трезвые, но индейцы были одними из его лучших воинов, хотя Соломон Ловелл относился к их верности более скептически.

— Они потребуют что-то в обмен на помощь, — говорил он Уодсворту, — и не только вампум. Оружие, скорее всего, а уж что они с ним будут делать — лишь одному Богу известно.

— Охотиться?

— Охотиться на что? Или на кого?

Но индейцы уже были здесь. У семнадцати воинов были мушкеты, но все они предпочли взять томагавки в качестве основного оружия. Ополченцы и морпехи были вооружены мушкетами с примкнутыми штыками.

— Не хочу, чтобы кто-то начал стрельбу раньше времени, — сказал Уодсворт своим ополченцам и в слабом свете убывающей луны увидел непонимание на слишком многих лицах. — Не взводите курки до самого момента, когда понадобится стрелять, — сказал он им. — Если споткнетесь и упадете, я не хочу, чтобы ваш случайный выстрел всполошил врага. А ты, — он указал на маленького мальчика, вооруженного штыком в ножнах и огромным барабаном, — держи свой барабан в тишине, пока батарея не будет захвачена!

— Да, сэр.

Уодсворт подошел к мальчику, которому на вид было едва ли больше одиннадцати-двенадцати лет.

— Как тебя зовут, мальчик?

— Джон, сэр.

— Джон кто?

— Джон Фрир, сэр.

Голос у Джона Фрира еще не ломался. Он был худ как щепка. Одна кожа да кости, и только глаза огромные, но глаза эти горели, а спину он держал прямо.

— Хорошее имя, — сказал Уодсворт, — свободный Фрир. Скажи-ка мне, Джон Фрир, ты грамоте обучен?

— Грамоте, сэр?

— Читать или писать умеешь?

Мальчик смутился.

— Читать немного умею, сэр.

— Тогда, когда все это закончится, — сказал Уодсворт, — мы должны будем научить тебя остальному, а?

— Да, сэр, — без особого энтузиазма ответил Фрир.

— Он приносит нам удачу, генерал, — вмешался пожилой мужчина. Он покровительственно положил руку на плечо мальчика. — Мы не можем проиграть, если Джонни Фрир с нами, сэр.

— Где твои родители, Джон? — спросил Уодсворт.

— Оба умерли, — ответил пожилой мужчина, — а я его дед.

— Я хочу остаться с ротой, сэр! — с жаром выпалил Джон Фрир. Он догадался, что Уодсворт подумывает приказать ему остаться.

— Мы за ним присмотрим, сэр, — сказал дед, — мы всегда присматриваем.

— Просто держи свой барабан в тишине, пока мы их не разобьем, Джон Фрир, — сказал Уодсворт и потрепал мальчика по голове. — А после можешь хоть мертвых будить, мне все равно.

У Уодсворта было триста ополченцев, вернее, двести девяносто девять ополченцев и один маленький барабанщик. Солтонстолл сдержал слово и прислал пятьдесят морпехов, а к ним добавил два десятка матросов с «Уоррена», вооруженных абордажными саблями, пиками и мушкетами.

— Команда рвется в бой, — объяснил Карнс присутствие моряков.

— Мы им очень рады, — сказал Уодсворт.

— И они будут драться! — с энтузиазмом добавил Карнс. — Это сущие демоны.

Моряки были на правом фланге. Ополченцы и индейцы — в центре, а капитан Карнс со своими морпехами — на левом. Лейтенант Деннис был вторым по команде у морпехов. Все они выстроились на опушке леса у Дайс-Хед, неподалеку от могилы капитана Уэлча, а к востоку от них земля плавно спускалась к батарее «Полумесяц». В слабом свете луны Уодсворт видел вражеское земляное укрепление, и даже если бы было совсем темно, его расположение выдавали два небольших костра, горевших за укреплением. На горизонте темным силуэтом вырисовывался форт.

Прямо за вражеской батареей начинались крайние дома деревни. Ближайший, казавшийся крошечным на фоне огромного сарая, стоял всего в нескольких шагах от британских орудий.

— Это дом Джейкоба Дайса, — сказал Джеймс Флетчер Уодсворту, — он голландец.

— Стало быть, к британцам любви не питает?

— О, еще как питает, этот Джейкоб. Чего доброго, старина Джейкоб еще и пальнет в нас.

— Будем надеяться, он спит, — сказал Уодсворт и понадеялся, что спят и все враги. Было уже за полночь, наступило воскресенье, и полуостров был залит черно-серебряным лунным светом. Из труб и от костров тянулись тонкие струйки дыма.

Британские шлюпы чернели силуэтами на фоне далекой воды, на борту не было ни огонька.

Два транспортных судна были вытащены на берег на восточной оконечности Маджабигвадуса, а третье присоединилось к линии шлюпов, поскольку на новой позиции британцы пытались блокировать куда более широкий участок воды. Транспорт, стоявший на якоре на южном конце линии, выглядел намного крупнее трех шлюпов, но Карнс, который днем рассматривал его в подзорную трубу, пришел к выводу, что на нем не более шести небольших пушек.

— Выглядит большим и грозным, — сказал он теперь, глядя в темноте на вражеские корабли, — но на деле немощен.

— Как и форт, — вставил лейтенант Деннис.

— Форт становится грознее с каждым днем, — сказал Уодсворт, — вот почему нам нужно спешить.

Он был потрясен, когда на дневном военном совете генерал Ловелл выдвинул идею добиться сдачи форта Георга, взяв британцев измором. Совет в целом был против такого плана, уступив настойчивым доводам Уодсворта, что британцы наверняка уже готовят подмогу осажденному гарнизону, но Ловелл, как знал Уодсворт, так просто от этой мысли не откажется. Это делало сегодняшнюю вылазку решающей. Явная победа поможет убедить Ловелла, что его войска могут одолеть красномундирников, и Уодсворт, глядя на морпехов, не сомневался, что они могут. Мужчины в зеленых мундирах в ожидании выглядели мрачными, поджарыми и устрашающими. С такими войсками, подумал Уодсворт, можно было бы завоевать мир.

Ополченцы выглядели не так грозно. Некоторые горели нетерпением, но большинство казались напуганными, а несколько человек молились на коленях, хотя полковник Маккоб, чьи усы ярко белели на загорелом лице, был уверен в своих людях.

— Они не подведут, — сказал он Уодсворту. — Сколько там врагов, по-вашему?

— Не больше шестидесяти. По крайней мере, больше мы не видели.

— Зададим мы им трепку что надо, — счастливо произнес Маккоб.

Уодсворт хлопнул в ладоши, чтобы снова привлечь внимание ополченцев.

— Когда я подам знак, — крикнул он людям, притаившимся на опушке леса, — наступаем в линию. Не бежим, идем шагом! Когда подойдем к врагу, я отдам приказ атаковать, и тогда бегом прямо на их укрепления.

Уодсворт прикинул, что голос его звучит достаточно уверенно, но все это казалось неестественным, и его терзала мысль, что он просто играет в солдата. Элизабет и дети сейчас, должно быть, спят. Он вытащил шпагу.

— На ноги!

Пусть и враг тоже спит, подумал он, ожидая, пока выстроится линия.

— За Америку! — крикнул он. — И за свободу, вперед!

И по всей кромке леса люди вышли в лунный свет. Уодсворт посмотрел налево и направо и поразился, насколько хорошо их видно. Серебристый свет блестел на штыках и освещал белые перевязи морпехов. Длинная цепь брела вниз по склону неровным строем, через пастбища и редкие деревья. Враг молчал. Отсветы костров обозначали батарею. Орудия там смотрели в сторону входа в гавань, но как скоро британцы смогут развернуть их против приближающихся патриотов? Или канониры крепко спят? Мысли Уодсворта метались, и он знал, что виной тому нервное напряжение. В животе было пусто и кисло. Он сжал рукоять шпаги, глядя вверх на форт, который отсюда, с низины, казался грозным. Вот что мы должны атаковать, подумал Уодсворт. Ловеллу следовало бы бросить каждого своего человека на штурм форта, одна яростная атака в темноте — и все было бы кончено. Но вместо этого они атаковали батарею, и, возможно, это ускорит конец кампании. Как только батарея будет взята, американцы смогут установить свои собственные орудия на северном берегу гавани и молотить по кораблям, а когда кораблей не станет, у Ловелла не останется оправданий, чтобы не атаковать форт.

Уодсворт перепрыгнул через небольшую канаву. Справа он слышал, как волны бьются о гальку. Длинная цепь атакующих теперь совсем растянулась, и он вспомнил детей на выгоне у дома и то, как пытался научить их перестроению из колонны в линию. Может, следовало наступать в колонне? До орудийного укрепления оставалось всего двести ярдов, так что менять построение было уже поздно. Джеймс Флетчер шел рядом с Уодсвортом, стиснув в руках мушкет.

— Они спят, сэр, — напряженным голосом сказал Флетчер.

— Надеюсь, — ответил Уодсворт.

И тут ночь взорвалась.

Первая пушка выстрелила из форта. Пламя взметнулось и изогнулось в ночном небе, багровая вспышка осветила даже южный берег гавани, прежде чем пороховой дым скрыл силуэт форта. Ядро упало где-то справа от Уодсворта, срикошетило и врезалось в луга позади, а затем еще два орудия раскололи ночь, и Уодсворт услышал, как сам кричит:

— В атаку! В атаку!

Впереди показалось пламя, а затем его ослепило, едва он услышал грохот орудия и свист картечи. Завопил человек. Другие кричали «ура» и бежали. Уодсворт спотыкался на неровной земле. Слева темнели фигуры морпехов. Еще одно ядро ударило в дерн, отскочило и полетело дальше. Из орудийного укрепления блеснул огонек вражеского мушкета, затем грохнула еще одна пушка, и вокруг Уодсворта зашипела картечь. Джеймс Флетчер был с ним, но, когда Уодсворт взглянул налево и направо, он увидел очень мало ополченцев. Куда они подевались? Мушкеты со стороны батареи вновь выплюнули пламя, дым и металл. На валу стояли люди, которые тут же исчезли за пеленой дыма, когда еще больше мушкетов пробили ночь. Морпехи теперь были впереди Уодсворта, они бежали и кричали, а с пляжа поднимались матросы, и батарея была уже близко, так близко. Уодсворту не хватало дыхания, чтобы кричать, но его атакующие не нуждались в приказах. Его обогнали индейцы, и тут же из укрепления выстрелила пушка, и звук оглушил Уодсворта, он ударил по воздуху вокруг, ошеломил его, окутал мерзким яичным смрадом порохового дыма, густого, как туман, и он услышал крики прямо впереди и лязг клинков, и выкрикнутый приказ, который внезапно оборвался, а затем он был у земляного вала и увидел дымящееся дуло пушки прямо справа от себя, когда Флетчер подтолкнул его наверх.

Внутри укрепления творилась дьявольская работа: морпехи, индейцы и матросы резали красномундирников. Из форта выстрелила пушка, но ядро прошло высоко и безвредно шлепнулось в гавань. Лейтенант Деннис вонзил шпагу в британского сержанта, который согнулся, зажав сталь в своем теле. Морпех огрел его по голове прикладом мушкета. Индейцы с пронзительным визгом убивали. Уодсворт увидел, как кровь, яркая, словно вспышка выстрела, брызнула из черепа, расколотого томагавком. Он повернулся к британскому офицеру в красном мундире, чье лицо было маской ужаса, и рубанул по нему шпагой, но клинок со свистом рассек воздух, потому что морпех вонзил штык глубоко в низ живота этого человека и рванул лезвие вверх, поднимая красномундирника с земли, а индеец в это время вонзил томагавк ему в позвоночник. Еще один красномундирник пятился к кострам, подняв руки, но морпех все равно выстрелил в него, а затем разбил приклад своего мушкета о его лицо. Остальные британцы бежали. Бежали! Они исчезали в кукурузном поле Джейкоба Дайса, устремляясь вверх по склону к форту.

— Брать пленных! — закричал Уодсворт. Больше убивать было незачем. Орудийное укрепление было взято, и с дикой радостью Уодсворт понял, что батарея расположена слишком низко на берегу, чтобы по ней могли попасть пушки форта. Те пушки пытались, но ядра летели чуть выше и бесполезно шлепались в гавань.

— А ну-ка, давай свой барабан, Джон Фрир! — крикнул Уодсворт. — Теперь можешь бить в него так громко, как только захочешь

Но Джон Фрир, двенадцати лет от роду, был забит до смерти окованным латунью прикладном мушкета красномундирника.

— О, Боже правый, — произнес Уодсворт, глядя на маленькое тело. Окровавленный череп чернел в лунном свете. — Мне не следовало позволять ему идти, — сказал он и почувствовал, как на глазу навернулась слеза.

— Это тот мерзавец, — сказал морпех, указывая на дергающееся тело красномундирника, который пытался сдаться, был застрелен, а затем морпех размозжил ему лицо. — Я видел, как этот ублюдок ударил паренька.

Морпех подошел к павшему красномундирнику и пнул его в живот.

— Ах ты, желтопузый ублюдок.

Уодсворт склонился над Фриром и приложил палец к шее барабанщика, но пульса не было. Он поднял глаза на Джеймса Флетчера.

— Бегите на высоты, — сказал он, — и доложите генералу Ловеллу, что мы овладели батареей. — Он остановил Флетчера жестом руки. Уодсворт смотрел на восток, на британские корабли. Темные силуэты казались теперь такими близкими. — Скажите генералу, что нам нужно разместить здесь наши собственные орудия, — сказал он.

Уодсворт захватил британские пушки, но они оказались меньше, чем он ожидал. Двенадцатифунтовые орудия, должно быть, перевезли обратно в форт и заменили их шестифунтовыми.

— Скажите генералу, что нам нужна пара восемнадцатифунтовых орудий, — произнес он, — и скажите, что они нужны нам здесь уже к рассвету.

— Да, сэр, — ответил Флетчер и побежал обратно к высотам.

Уодсворт, провожая его взглядом, увидел ополченцев, разбросанных по всему длинному склону, ведущему к Дайс-Хед. Слишком много ополченцев. По крайней мере половина отказалась идти в атаку, очевидно, напуганная британской канонадой. Некоторые все же продолжили путь и теперь стояли на батарее, наблюдая, как обыскивают пятнадцать пленных, но большинство просто сбежало, и Уодсворт содрогнулся от гнева. Морпехи, индейцы и матросы сделали всю ночную работу, в то время как большинство ополченцев в страхе отсиживались сзади. Джон Фрир был храбрее всех своих товарищей, и доказательством тому служил его проломленный череп.

— Поздравляю, сэр, — улыбнулся Уодсворту лейтенант Деннис.

— Это вы и ваши морпехи добились этого, — сказал Уодсворт, все еще глядя на ополченцев.

— Мы разбили их морпехов, сэр, — весело произнес Деннис. Орудийное укрепление защищали королевские морские пехотинцы.

Деннис почувствовал недовольство Уодсворта и увидел, куда смотрит генерал.

— Они не солдаты, сэр, — сказал он, кивая в сторону ополченцев, отказавшихся атаковать. Большинство этих отстающих теперь шли к батарее, подгоняемые своими офицерами.

— Но они солдаты! — с горечью сказал Уодсворт. — Мы все солдаты!

— Они хотят вернуться на свои фермы и к своим семьям, — сказал Деннис.

— Тогда как нам взять форт? — спросил Уодсворт.

— Их нужно вдохновить, сэр, — ответил Деннис.

— Вдохновить! — Уодсворт рассмеялся, но без всякого веселья.

— Они пойдут за вами, сэр.

— Как сегодня ночью?

— В следующий раз вы произнесете перед ними речь, сэр, — сказал Деннис, и Уодсворт почувствовал в его словах мягкий упрек своего бывшего ученика.

Деннис прав, подумал он. Ему следовало бы произнести зажигательную речь, напомнить ополченцам, за что они сражаются, но тут странный рвущийся звук прервал его сожаления, и он обернулся, увидев индейца, склонившегося над трупом. С мертвого морпеха сорвали красный мундир, теперь с него снимали скальп. Индеец надрезал кожу на макушке и сдирал ее, ухватившись за волосы. Почувствовав взгляд Уодсворта, он обернулся. Его глаза и зубы сверкнули в лунном свете. Еще с четырех трупов уже были сняты скальпы. Морпехи обыскивали бараки, находя табак и еду. Ополченцы просто смотрели. Полковник Маккоб отчитывал триста человек, говоря им, что они должны были наступать более решительно. Морпех сбил крышку с одной из двух огромных бочек, стоявших в задней части укрепления, и Уодсворт задумался, что в них содержится, но тут его отвлек яростный лай собаки на южной окраине батареи. Матрос попытался успокоить собаку, но та огрызнулась, и морпех небрежно пристрелил животное. Другой морпех рассмеялся.

Это был последний выстрел за ночь. На гавани сгустился туман. Джеймс Флетчер вернулся на захваченную батарею перед самым рассветом, чтобы сообщить, что генерал Ловелл вызывает Уодсворта на высоты.

— Он пришлет орудия? — спросил Уодсворт.

— Думаю, он хочет, чтобы вы это устроили, сэр.

Это означало, что Ловелл хотел, чтобы Уодсворт сам разбирался с полковником Ревиром. Матросы уже вернулись на свои корабли, а капитану Карнсу было приказано как можно скорее вернуться со своими морпехами, но Уодсворт не хотел оставлять ополченцев охранять захваченную батарею, и Карнс согласился, что дюжина морпехов должна остаться под командованием лейтенанта Денниса.

— Я оставлю с молодым Деннисом хорошего сержанта, — сказал Карнс.

— Ему это нужно?

— Нам всем это нужно, сэр, — ответил Карнс и крикнул сержанту Сайксу, чтобы тот выбрал дюжину хороших людей.

Официально командовал батареей полковник Маккоб.

— Могли бы начать с возведения вала, — предложил ему Уодсворт.

Существующий полукруглый вал был обращен ко входу в гавань, а Уодсворт хотел, чтобы земляное укрепление смотрело на форт.

— Я привезу орудия, как только смогу, — сказал он.

— Буду ждать, сэр, — пообещал Маккоб.

Триста человек теперь охраняли захваченную батарею, которую можно было использовать для уничтожения кораблей. Тогда, возможно, Ловелл атакует форт. А потом британцы уйдут.

* * *

Бригадный генерал Маклин появился на валу форта в ночном колпаке. Он был в мундире и серой шинели, но ему не дали времени привести в порядок волосы, и потому он надел красную шапочку с длинной синей кисточкой. Он стоял на юго-западном бастионе форта Георга и смотрел вниз, на низину, где укрепление «Полумесяц» было почти скрыто кукурузным полем.

— Думаю, мы зря тратим ядра, — сказал он Филдингу, которого самого разбудил внезапный грохот стрельбы.

— Прекратить огонь! — крикнул Филдинг.

Бдительный сержант-артиллерист увидел, как мятежники атакуют по открытому склону с Дайс-Хед, и открыл огонь.

— Выдайте этому человеку дополнительную порцию рома, — сказал Маклин, — и передайте мою благодарность.

Канониры хорошо поработали, подумал Маклин, но их усилия не спасли батарею «Полумесяц». Королевские морпехи и артиллеристы, выбитые из укрепления, поодиночке добирались до форта и рассказывали о мятежниках, хлынувших через валы. Они утверждали, что атакующих были сотни, а защитников — всего пятьдесят.

— Чаю, — сказал Маклин.

— Чаю? — переспросил Филдинг.

— Пусть заварят им чаю, — Маклин указал на разбитых солдат.

Сотни? Он задумался. Может, двести. Часовым на валах форта Георга открывался ясный вид на атакующих, и самые надежные из них насчитали две-три сотни мятежников, многие из которых не довели атаку до конца. Теперь же сгущающийся туман скрывал всю низину.

— Вы посылали за мной, сэр? — Капитан Иэн Кэмпбелл, один из лучших офицеров 74-го полка, присоединился к бригадному генералу на валу.

— Доброе утро, Кэмпбелл.

— Доброе утро, сэр.

— Только утро-то недоброе, — сказал Маклин. — Наш враг проявил инициативу.

— Я слышал, сэр. — Иэн Кэмпбелл одевался в спешке, и одна пуговица на его мундире была расстегнута.

— Вам когда-нибудь доводилось захватывать вражеское земляное укрепление, Кэмпбелл?

— Нет, сэр.

— Если ваши люди не очень хорошо дисциплинированы, это приводит к дезорганизации, — сказал Маклин, — что наводит меня на мысль, что наш враг сейчас довольно дезорганизован.

— Да, сэр, — сказал горец, улыбнувшись, когда понял, на что намекает бригадный генерал.

— И капитану Моуэту не понравится, если враг будет удерживать батарею «Полумесяц», совсем не понравится.

— Мы должны помочь Королевскому флоту, сэр, — сказал Кэмпбелл, все еще улыбаясь.

— Именно так, это наш священный долг. Так что берите своих бравых парней, капитан, — сказал Маклин, — и прогоните оттуда этих негодяев, хорошо?

Пятьдесят морпехов были застигнуты врасплох и выбиты из батареи «Полумесяц», так что Маклин пошлет пятьдесят шотландцев, чтобы отбить ее обратно.

Маклин пошел приводить в порядок волосы.

Из письма бригадного генерала Соломона Ловелла Джеремайе Пауэллу, президенту Совета штата Массачусетс-Бэй, 1 августа 1779 года:

…что теми войсками, которые ныне составляют мою армию, невозможно одержать победу штурмом и маловероятно за приемлемое время принудить их к сдаче путем регулярной осады. Для достижения первого я должен запросить несколько регулярных, дисциплинированных отрядов и пятьсот ручных гранат… по крайней мере четыре мортиры калибром девять дюймов или близко к тому, что позволит ваша артиллерия, с обильным запасом зажигательных снарядов.

Из письма Военного совета Совету штата Массачусетс, 3 августа 1779 года:

Военный совет хотел бы донести до Вашего внимания, что по причине великих расходов, понесенных в связи с экспедицией на Пенобскот, он настолько истощен финансово, что испытывает величайшие затруднения в исполнении обычных дел ведомства и ныне призывается к уплате 100 000 фунтов, причитающихся лицам за провизию, отправленную в ту экспедицию. Нынешняя нехватка хлеба в общественных магазинах, как штата, так и Континентальных, вызывает тревогу и может повлечь за собой роковые последствия…

Из письма Сэмюэла Сэвиджа, президента Военного совета, Бостон, генерал-майору Натаниэлю Гейтсу, 3 августа 1779 года:

Слухи говорят, что наши силы на Пенобскоте после самого яростного сопротивления принудили врага сдаться, как морские, так и сухопутные силы, в качестве военнопленных, и что сие славное событие произошло в прошлую субботу.