Капитан морской пехоты Томас Карнс и тридцать его солдат находились на правом фланге морпехов, с боем пробивавшихся на утес. Путь Карнса лежал по самой крутой части склона, и его люди достигли вершины лишь после того, как был застрелен Уэлч, и после внезапной контратаки роты красномундирников, которые, дав залп, отступили так же внезапно, как и появились. Командование на Дайс-Хед принял капитан Дэвис, и его главной проблемой стали раненые морпехи.

— Им нужен врач, — сказал он Карнсу.

— Ближайший хирург, вероятно, все еще на пляже, — ответил Карнс.

— Проклятье, проклятье, — у Дэвиса был затравленный вид. — Ваши люди могут снести их вниз? И нам нужны патроны.

И Карнс повел своих тридцать человек обратно на пляж. Они конвоировали двух пленных и, поскольку несли восьмерых своих раненых и не хотели причинять им еще больше боли, спускались с утеса очень медленно и осторожно. Раненых уложили на гальку, к другим солдатам, ожидавшим хирургов. Затем Карнс отвел двух своих пленников туда, где под охраной ополченцев у большого гранитного валуна сидели еще шестеро пленных.

— Что с нами будет, сэр? — спросил один из них, но шотландский акцент мужчины был так непривычен, что Карнсу пришлось дважды переспросить, прежде чем он понял вопрос.

— О вас позаботятся, — сказал он, — и, вероятно, намного лучше, чем обо мне, — с горечью добавил он. Два года назад Карнс сам попал в плен и провел голодные шесть месяцев в Нью-Йорке, прежде чем его обменяли.

На узкой полоске пляжа кипела жизнь. Доктор Даунер, которого выделяли пропитанный кровью передник и древняя соломенная шляпа, с помощью зонда искал мушкетную пулю, застрявшую в ягодице ополченца. Двое помощников доктора держали раненого, а преподобный Мюррей стоял на коленях рядом с умирающим, держа его за руку и читая двадцать третий псалом. Матросы выгружали ящики с мушкетными патронами, а те раненые, что не требовали немедленной помощи, терпеливо ждали. Слишком много ополченцев, на взгляд Карнса, слонялись по пляжу без дела, пребывая в праздности. Некоторые даже разожгли костры из плавника, и несколько из них горели чересчур близко к только что прибывшим ящикам с мушкетными патронами, сложенным выше линии прилива. Эти боеприпасы принадлежали ополчению, и Карнс подозревал, что «минитмены» не проявят щедрости, если он попросит у них патронов на замену.

— Сержант Сайкс?

— Сэр?

— Сколько воров в нашем отряде?

— Каждый до единого, сэр. Это же морпехи.

— Хотел бы обратить ваше внимание на то, что два-три таких ящика были бы весьма полезны.

— Еще бы, сэр.

— Действуйте, сержант.

— Что происходит на высотах, капитан? — крикнул в нескольких шагах от него доктор Элифалет Даунер. — Я нашел пулю, — сказал он своим помощникам, выбирая пару заляпанных кровью щипцов, — так что держите его крепче. Лежи смирно, парень, ты не умираешь. Всего лишь британская пуля в твоей американской заднице. Красномундирники контратаковали?

— Пока нет, доктор, — ответил Карнс.

— Но могут?

— Так считает генерал.

Их разговор прервал вздох раненого, а затем глухой грохот британской пушки, выстрелившей из дальнего форта. Когда Карнс покинул высоты, чтобы снести раненых на пляж, все американские силы уже вернулись в лес, но британские канониры все еще вели вялый огонь, по-видимому, чтобы держать американцев на расстоянии.

— Так что теперь? — спросил Элифалет Даунер, а затем крякнул, вводя щипцы в узкую рану. — Вытирайте эту кровь.

— Генерал Ловелл запросил артиллерию, — сказал Карнс, — так что, полагаю, мы сначала обработаем этих мерзавцев из орудий, а потом пойдем на штурм.

— Я достал пулю, — сказал Даунер, чувствуя, как челюсти его щипцов скребут и смыкаются вокруг мушкетного свинца.

— Он в обмороке, сэр, — доложил помощник.

— Толковый малый. А вот и она.

Извлечение пули вызвало фонтанчик крови, который помощник тут же остановил льняным тампоном, пока Даунер переходил к следующему пациенту.

— Пилу и нож, — бросил он, мельком взглянув на раздробленную ногу мужчины. — Доброе утро, полковник!

Последнее относилось к полковнику Ревиру, который только что появился на переполненном пляже с тремя своими артиллеристами.

— Я слышал, вы перебрасываете орудия на высоты? — весело спросил Даунер, опускаясь на колени рядом с раненым.

Вопрос, казалось, застал Ревира врасплох. Возможно, он счел, что это не дело Даунера, но всё равно кивнул.

— Генерал приказал установить батареи, доктор, так и есть.

— Надеюсь, это значит, что сегодня у нас больше не будет работы, — сказал Даунер, — если ваши пушки удержат этих мерзавцев подальше.

— Они удержат, доктор, не беспокойтесь, — ответил Ревир, а затем направился к своему выкрашенному в белый цвет баркасу, ожидавшему в нескольких шагах у кромки воды. — Ждите здесь, — крикнул он своим людям через плечо, — вернусь после завтрака.

Карнс не был уверен, что правильно расслышал последние слова.

— Сэр? — Ему пришлось повторить, чтобы привлечь внимание Ревира. — Сэр? Если вам нужна помощь, чтобы поднять орудия на склон, мои морпехи готовы и ждут.

Ревир остановился у баркаса и смерил Карнса подозрительным взглядом.

— Нам не нужна помощь, — отрезал он. — У нас и своих людей хватает.

Он не был знаком с Карнсом и понятия не имел, что перед ним офицер морской пехоты, служивший артиллеристом в армии генерала Вашингтона. Он перешагнул через борт баркаса.

— Назад, на «Сэмюэл», — приказал он гребцам.

Генерал хотел видеть артиллерию на вершине утеса, но полковник Ревир хотел горячего завтрака. Так что генералу пришлось ждать.

* * *

Лейтенант Джон Мур сопроводил двух своих раненых в сарай доктора Калфа, который теперь служил гарнизонным госпиталем. Он пытался утешить солдат, но чувствовал, что его слова звучат неубедительно, поэтому вышел в небольшой огородик, где, охваченный раскаянием, опустился на поленницу. Его трясло. Он вытянул левую руку и увидел, как она дрожит, и прикусил губу, чувствуя, что вот-вот заплачет, а ему этого не хотелось. Во всяком случае, не там, где его могли увидеть. Чтобы отвлечься, он уставился через гавань, где корабли Моуэта обстреливали батарею мятежников на Кросс-Айленде.

Кто-то вышел из дома и молча протянул ему кружку чая. Он поднял глаза и увидел Бетани Флетчер, и один ее вид вызвал слезы, которые он так старался сдержать. Они покатились по его щекам. Он попытался встать, чтобы поприветствовать ее, но его так трясло, что этот жест не удался. Он шмыгнул носом и взял чай.

— Благодарю вас, — сказал он.

— Что случилось? — спросила она.

— Мятежники нас разбили, — мрачно сказал Мур.

— Они не взяли форт, — ответила Бетани.

— Нет. Пока нет.

Мур обхватил кружку обеими руками. Орудийный дым лежал над гаванью, как туман, и еще дым медленно тянулся от форта, где пушки капитана Филдинга били по дальним деревьям. Мятежники, несмотря на захват высоты, не выказывали желания атаковать форт, хотя Мур предполагал, что они готовятся к атаке под прикрытием леса.

— Я не справился, — с горечью сказал он.

— Не справились?

— Мне следовало отступить, но я остался. Я погубил шестерых своих людей. — Мур отпил немного чая, который оказался очень сладким. — Я так хотел победить, — сказал он, — и потому остался.

Бетани ничего не ответила. На ней был льняной передник, забрызганный кровью, и Мур вздрогнул при воспоминании о смерти сержанта Макклюра, а затем вспомнил высокого американца в зеленом мундире, мчавшегося через поляну. Он все еще видел, как поднятый клинок его абордажной сабли отражает новый свет дня, видел оскаленные зубы, лютую ненависть на лице мятежника, решимость убивать, и Мур вспомнил собственный панический ужас и чистую случайность, спасшую ему жизнь. Он заставил себя выпить еще чая.

— Почему они носят белые перевязи? — спросил он.

— Белые перевязи? — Бетани была озадачена.

— Их почти не было видно в деревьях, но они носили белые ремни, и это их выдавало, — сказал Мур. — Черные перевязи, — сказал он, — они должны быть черными.

И тут перед его глазами внезапно встала картина брызнувшей изо рта сержанта Макклюра крови.

— Я погубил их, — сказал он, — из-за своего эгоизма.

— Это был ваш первый бой, — сочувственно произнесла Бетани.

И он оказался так не похож на все, чего Мур ожидал. Годами в его воображении жило видение: красномундирники, выстроенные в три шеренги, над ними реют яркие знамена, враг выстроился так же, и оркестры играют, пока гремят мушкетные залпы. Кавалерия всегда блистала в своем великолепии, украшая воображаемые поля славы, но вместо этого первый бой Мура обернулся хаотичным разгромом в темном лесу. Враг был в деревьях, и его люди, стоявшие в красной шеренге, стали легкой мишенью для тех, в зеленых мундирах.

— Но почему белые перевязи? — спросил он снова.

— Много было убитых? — спросила Бетани.

— Шестеро моих людей, — мрачно ответил Мур. Он вспомнил вонь экскрементов от трупа Макфейла и зажмурился, словно мог стереть это воспоминание.

— Среди мятежников? — с тревогой спросила Бетани.

— Несколько, да, я не знаю. — Мур был слишком поглощен чувством вины, чтобы услышать тревогу в ее голосе. — Остальные из пикета разбежались, но они, должно быть, кого-то убили.

— И что теперь?

Мур допил чай. Он смотрел не на Бетани, а на корабли в гавани, отмечая, как Корабль Его Величества «Олбани», казалось, содрогался при каждом выстреле своих орудий.

— Мы все сделали не так, — нахмурившись, сказал он. — Нам следовало перебросить большую часть пикета на пляж и стрелять по ним, пока они гребли к берегу, а затем разместить больше людей на полпути вверх по склону. Мы могли бы их разбить!

Он поставил кружку на поленницу и увидел, что рука его больше не дрожит. Он встал.

— Простите, мисс Флетчер, я так и не поблагодарил вас за чай.

— Вы благодарили, лейтенант, — сказала Бетани. — Это доктор Калф велел мне дать его вам, — добавила она.

— Это было очень любезно с его стороны. Вы помогаете ему?

— Мы все помогаем, — ответила Бетани, имея в виду женщин Маджабигвадуса. Она смотрела на Мура, замечая кровь на его прекрасно сшитой одежде. Он выглядел таким юным, подумала она, просто мальчик с длинной шпагой.

— Я должен вернуться в форт, — сказал Мур. — Спасибо за чай.

Его задача, вспомнил он, заключалась в том, чтобы сжечь присяги, прежде чем мятежники их обнаружат. А мятежники теперь придут, он был уверен, и все, на что он годился, лишь жечь бумаги, потому что с боем он не справился. Он погубил шестерых своих людей, приняв неверное решение, и Джон Мур был уверен, что генерал Маклин больше не позволит ему вести людей на смерть.

Он пошел обратно к форту, над которым все еще развевался флаг. Гавань внезапно превратилась в грохочущий котел, когда новые орудия наполнили неглубокий бассейн дымом, и, подойдя к входу в форт, Мур понял почему. Три вражеских корабля шли под фоками и марселями прямо ко входу в гавань.

Они шли, чтобы закончить ранее начатое.

* * *

Коммодор Солтонстолл пообещал вступить в бой с вражескими кораблями и потому приготовил «Уоррен» к бою. Туман помешал начать сражение на рассвете, а когда он рассеялся, произошла новая задержка, потому что у «Чарминг Салли», одного из приватиров, который должен был поддержать «Уоррен», запутался якорь. Наконец капитан Холмс решил проблему, поставив буй на якорный канат и отдав его за борт, и три корабля медленно пошли на восток по слабому ветру. Коммодор планировал войти в устье гавани и там использовать мощный бортовой залп фрегата, чтобы разнести три вражеских шлюпа. Самые тяжелые британские орудия на тех шлюпах были девятифунтовыми, тогда как на «Уоррене» стояли двенадцати- и восемнадцатифунтовые пушки, орудия, которые разнесут в щепки британское дерево и британскую плоть. Коммодор ничего так не желал, как использовать эти большие пушки против тех тридцати двух наглецов, что осмелились послать ему письмо, которое, хоть и было составлено в вежливейших выражениях, косвенно обвиняло его в трусости. Как они посмели! Он затрясся от сдерживаемого гнева, вспоминая письмо. Бывают времена, думал коммодор, когда мысль о том, что все люди созданы равными, не ведет ни к чему, кроме дерзости.

Он обернулся и увидел, что «Блэк Принс» и «Чарминг Салли» следуют за его фрегатом. Батарея на Кросс-Айленде уже вела огонь по трем британским шлюпам, перегородившим центр гавани. По обоим концам британской линии оставались проходы, но их перекрывали стоявшие на якоре крупные транспорты. Впрочем, Солтонстолл и не собирался прорывать линию Моуэта или обходить ее с фланга. Он лишь хотел сковать королевских морпехов на вражеских шлюпах, пока Ловелл будет штурмовать форт.

Дул легкий ветер. Солтонстолл приказал идти под боевыми парусами, а это означало, что два больших нижних паруса, грот и фок, были убраны на реи, чтобы не загораживать обзор. По той же причине был убран и стаксель, так что «Уоррен» шел под летучим кливером, кливером и марселями. Корабль шел медленно, подползая все ближе к узкому проходу между Кросс-Айлендом и Дайс-Хедом, который теперь был в руках американцев. Солтонстолл видел на этой высоте зеленые мундиры своих морпехов. Они смотрели на «Уоррен» и, очевидно, приветствовали его, размахивая шляпами.

Три британских шлюпа вели огонь по батарее мятежников на Кросс-Айленде, но, завидев, что на вражеских кораблях отдают марсели, тут же прекратили пальбу, чтобы развернуть орудия к устью гавани. Каждая пушка была заряжена двумя ядрами для первого бортового залпа. «Уоррен», бесспорно крупнейший военный корабль на реке Пенобскот, казался гигантом, вырастая в узком проходе. Капитан Моуэт, стоя на шканцах «Олбани», удивился, что приближаются всего три корабля, хотя и прекрасно понимал, что и трех более чем достаточно. И все же, размышлял он, будь он на месте командира мятежного флота, он бы бросил в атаку все до единого корабли, чтобы нанести неотразимый, сокрушительный удар. Он навел подзорную трубу на «Уоррен», отметил, что на баке фрегата нет морпехов — значит, тот не собирается идти на абордаж. А может, морпехи прячутся? Форштевень фрегата в окуляре трубы казался огромным. Он сложил колена трубы и кивнул своему первому лейтенанту.

— Можете открывать огонь, — сказал Моуэт.

Общий бортовой залп трех шлюпов Моуэта составлял двадцать восемь орудий — смесь девяти- и шестифунтовых, — и все они выстрелили по «Уоррену» двойным зарядом. Грохот заполнил широкую чашу залива Пенобскот, а батарея «Полумесяц», вырытая на склоне у гавани к западу от форта, добавила свои четыре двенадцатифунтовых орудия. Все эти ядра были нацелены на нос «Уоррена», и фрегат содрогнулся под их мощными ударами.

— Ответить огнем, мистер Фенвик! — крикнул Солтонстолл своему первому лейтенанту, и тот отдал приказ, но единственными орудиями, которые «Уоррен» мог использовать, были два девятифунтовых погонных орудия. Они выстрелили одновременно, окутав дымом вздымающийся бушприт. Нос «Уоррена» разносили в щепки ядра, и ударные волны прокатывались по корпусу. На баке истошно кричал человек — звук, раздражавший Солтонстолла.

Корабль ощутимо замедлил ход под непрерывными ударами. Дадли Солтонстолл, стоявший рядом с невозмутимым рулевым, слышал, как трещат брусья. Он не был человеком с богатым воображением, но внезапно его поразило, что этот яростный, сосредоточенный огонь был выражением британской ярости на мятежников, захвативших господствующую высоту их полуострова. Потерпев поражение на суше, они мстили пушками — метким, быстрым и эффективным огнем, — и Солтонстолл кипел от гнева, что жертвой стал его прекрасный корабль. Двенадцатифунтовое ядро, выпущенное с берега, ударило в носовое девятифунтовое орудие, сорвав брюки, раздробив цапфу и растерзав двух канониров, чья кровь брызнула на двадцать футов по палубе. На уродливом кровавом пятне, словно небрежно брошенный канат, лежал клубок кишок. Девятифунтовое орудие просело на своем лафете. Одному человеку снесло полголовы, другого распотрошило ядром, которое, потеряв силу, остановилось у правого борта.

— Драить палубу! — крикнул Солтонстолл. — Живее!

Лейтенант приказал матросам нести ведра с водой, но не успели они смыть расползавшуюся по выскобленным доскам кровь, как коммодор крикнул снова:

— Отставить!

Мистер Фенвик, первый лейтенант, уставился на Солтонстолла. Коммодор славился тем, что держал корабль в безукоризненной чистоте, и вдруг отменил приказ драить палубу?

— Сэр? — неуверенно позвал Фенвик.

— Оставьте так, — настоял Солтонстолл. Он едва заметно улыбнулся. Ему в голову пришла одна мысль, и она ему понравилась. — Потроха эти за борт, — он указал на вывалившиеся кишки, — а кровь оставьте.

Двенадцатифунтовое ядро ударило в грот-мачту с такой силой, что полотнище огромного грот-марселя затрепетало. Солтонстолл следил за мачтой, гадая, устоит ли она, но огромное рангоутное дерево выдержало.

— Вызвать плотника, мистер Конингсби, — приказал он.

— Есть, сэр, — ответил мичман Фэннинг, смирившийся с тем, что его зовут Конингсби.

— Мне нужен доклад о состоянии грот-мачты. Что стоите? Живее!

Фэннинг бросился к сходному трапу, чтобы найти корабельного плотника, который, как он подозревал, был где-то на носу, оценивая повреждения, — именно туда била большая часть вражеских ядер. Девятифунтовое ядро перебило ванты блинда-рея, и тот повис, окунувшись в воду. К счастью, сам блинд не был пришнурован к рею, так что парус не мог волочиться по воде, еще больше замедляя «Уоррен». Утлегарь был перебит, а остаток бушприта держался лишь на одной ванте, но ядра все летели и летели. Лейтенант Фенвик с шестью матросами пытался вытащить блинда-рей, и вдруг один из них обернулся с изумленным лицом и без левой руки — лишь рваный кровавый обрубок, из которого хлестала кровь. Ветер от пролетевшего ядра обдал Фенвика и забрызгал кровью.

— Наложите жгут! — приказал он, дивясь собственному спокойствию, но раненый, не дождавшись помощи, завалился за борт, а еще одно шестифунтовое ядро проехалось по планширю, вздымая длинные острые щепки, которые веером разлетелись по палубе. Корабль снова содрогнулся, и из швов между палубными досками засочилась кровь. Ядро ударило в ватерлинию, обдав бак холодной морской водой, и тут Фенвик понял, что «Уоррен» разворачивается — медленно, грузно забирая вправо, чтобы подставить врагу левый борт. С Дайс-Хеда фрегат приветствовали криками морпехи, но это было слабым утешением, когда еще два ядра впились в его корпус. Одна из больших вязовых помп уже работала; ее расчет качал длинные рычаги, и вода ритмично хлестала за борт «Уоррена». Где-то скулил человек, но Фенвик не мог его разглядеть.

— Это за борт, — рявкнул он, указывая на оторванную руку.

Фрегат разворачивался мучительно медленно, но его нос наконец смотрел на южный берег гавани, и его мощный бортовой залп мог ответить на британскую канонаду. Коммодор приказал большим орудиям фрегата открыть огонь, как только медленный разворот выведет батарею «Полумесяц» на траверз его борта, и грохот этих пушек заглушил вселенную, когда они рявкнули по британскому укреплению. Дым взвился до самых убранных рей грот-мачты. Орудия откатились назад, их колеса на миг оторвались от палубы, пока брюки не приняли на себя отдачу. Вода, шипя, превращалась в пар, когда канониры банили стволы. Двенадцатифунтовое ядро пронеслось над ютом, чудом не причинив вреда, если не считать ведра, разлетевшегося в тысячу осколков.

— Огонь по готовности! — крикнул Солтонстолл.

Это означало, что его канониры должны стрелять, как только разворот корабля позволит навести орудия на вражеские шлюпы. Впрочем, канонирам так мешал собственный дым, что они едва видели противника, который, в свою очередь, был окутан своим пороховым дымом, постоянно возобновлявшимся, когда пламя прорывалось сквозь облако, чтобы всадить в фрегат новые снаряды.

— Плотник сказал, что осмотрит грот-мачту, как только сможет, сэр! — Мичману Фэннингу пришлось кричать, чтобы перекрыть грохот орудий.

— Как только сможет? — гневно переспросил Солтонстолл.

— В носу пробоина, сэр, он сказал, что заделывает ее.

Солтонстолл хмыкнул, и в этот миг шестифунтовое ядро, выпущенное с «Олбани», угодило Фэннингу в пах. Он закричал и упал. В кровавом месиве на месте бедра белела кость. Оскалив зубы, он смотрел на Солтонстолла и кричал, а его кровь липла к штурвалу.

— Мама, — прохрипел Фэннинг, — мама!

— О, ради всего святого, — пробормотал Солтонстолл.

— Эй, вы двое! — крикнул рулевой двум матросам, пригнувшимся у левого борта. — Унесите парня вниз.

— Мама, — плакал Фэннинг. — Мама. — Он протянул руку и вцепился в нижнюю спицу штурвала. — О, мама!

— Огонь! — заорал Солтонстолл своим канонирам — не потому, что те нуждались в приказе, а потому, что не хотел слушать жалкий плач мальчика, который, к счастью, внезапно оборвался.

— Он мертв, — сказал один из матросов, — бедный маленький ублюдок.

— За языком следи! — огрызнулся Солтонстолл. — И унесите мистера Конингсби.

— Унесите его. — Рулевой указал на Фэннинга, поняв, что приказ коммодора сбил матросов с толку. Он наклонился и разжал хватку мертвого мальчика на штурвале.

Орудия «Уоррена» теперь били по вражеским шлюпам, но экипаж фрегата был необстрелян. Мало кто из матросов был настоящим моряком, большинство силой забрали с пристаней Бостона, и они обслуживали орудия куда медленнее британцев. Огонь фрегата наносил больше урона, потому что его пушки были тяжелее, но на каждый выстрел «Уоррена» приходилось шесть вражеских. Еще одно ядро ударило в бушприт, почти расколов его на два длинных осколка, затем двенадцатифунтовое ядро снова попало в грот-мачту, и длинное рангоутное дерево опасно качнулось, но устояло, удержанное вантами.

— Убрать грот-марсель! — крикнул Солтонстолл второму лейтенанту.

Нужно было снять нагрузку с поврежденной мачты, иначе она рухнет за борт, и он превратится в плавучую развалину под градом британских ядер. Он увидел, как из форта на горизонте вырвался клуб дыма, и тут же на фор-брамселе появилась прореха.

— Убрать передние паруса! Мистер Фенвик! — крикнул Солтонстолл в рупор.

Кливера и стаксель разнесли бы поврежденный бушприт в щепки, если их не убрать. Ядро с батареи «Полумесяц» тяжело ударило в корпус, сотрясая ванты.

Два приватира не последовали за «Уорреном» в устье гавани, а вместо этого остались у входа и вели огонь по дальним шлюпам поверх фрегата. Таким образом, «Уоррен» принимал на себя почти весь британский огонь, и Солтонстолл знал, что не может просто стоять здесь и позволить разнести себя в щепки.

— Мистер Фенвик! Спустить два баркаса! Отбуксировать нос!

— Есть, сэр!

— Мы сковали их морпехов, — пробормотал Солтонстолл.

Такова была договоренность: его корабли будут угрожать британской линии и тем самым удержат королевских морпехов вдали от форта, который, как он полагал, генерал Ловелл атакует прямо сейчас. К полудню все должно было закончиться, рассудил он, и не было смысла нести дальнейшие потери, а потому он отступит. Ему нужно было развернуть фрегат в узком проходе, и, поскольку ветер был порывистым, он приказал людям развернуть нос «Уоррена» на буксире. Британские ядра вздымали огромные фонтаны воды вокруг работавших веслами гребцов, но ни одно из них не попало в баркасы, которым в конце концов удалось развернуть «Уоррен» на запад. Солтонстолл не решался ставить кливер, летучий кливер или стаксель, потому что даже этот слабый ветер создавал бы достаточное давление на паруса, чтобы разнести его поврежденный бушприт в клочья, и потому он положился на баркасы, которые должны были отбуксировать фрегат в безопасное место. Люди налегали на весла, и медленно, под непрерывным градом британских ядер, «Уоррен» двинулся обратно в широкий залив.

Солтонстолл услышал радостные крики с трех британских шлюпов. Коммодор презрительно усмехнулся. Глупцы думали, что одолели его мощный фрегат, но он и не планировал вступать с ними в ближний бой — лишь удержать их морпехов на борту, пока Ловелл штурмует форт. Последнее ядро со свистом вонзилось в воду, осыпав брызгами квартердек, а затем «Уоррен» отбуксировали на север под прикрытие Дайс-Хед, скрыв от глаз дерзкого врага. Два носовых якоря были отданы, гребцы в баркасах отдыхали, а орудия закрепили по-походному. Пришло время заняться ремонтом.

* * *

Пелег Уодсворт присел на корточки напротив пленного горца, который сидел, прислонившись спиной к изрешеченному пулями буку. Пленника нашли прятавшимся в густом кустарнике — возможно, он надеялся пробраться обратно в форт Георга, но побег был бы затруднителен, так как мушкетная пуля попала ему в икру. Пуля разворотила плоть, но не задела кость, и врач из милиции округа Линкольн полагал, что горец выживет, если рана не загноится.

— Держите рану перевязанной, — сказал Уодсворт, — и следите, чтобы повязка была влажной. Вы поняли?

Мужчина кивнул. Это был высокий юноша, лет восемнадцати-девятнадцати, с иссиня-черными волосами, бледной кожей, темными глазами и растерянным выражением лица, словно он никак не мог взять в толк, что только что сотворила с ним судьба. Он переводил взгляд с Уодсворта на Джеймса Флетчера и обратно. С него сорвали красный мундир, и он остался в одной рубашке и килте.

— Откуда вы, солдат? — спросил Уодсворт.

Мужчина ответил, но его выговор был настолько сильным, что, даже когда тот повторил название, Уодсворт ничего не понял.

— О вас как следует позаботятся, — сказал Уодсворт. — Со временем вас отправят в Бостон.

Горец снова что-то сказал, но разобрать его речь было невозможно.

— Когда война закончится, — медленно произнес Уодсворт, словно говорил с человеком, не знающим английского. Он предполагал, что шотландец говорит по-английски, но не был уверен. — Когда война закончится, вы вернетесь домой. Если, конечно, не решите остаться здесь. Америка привечает хороших людей.

Джеймс Флетчер протянул пленнику флягу с водой, тот взял ее и жадно припал к горлышку. Его губы были черны от пороха с патронов, которые он разрывал зубами во время боя, а от этого во рту пересыхало, как в пустыне. Он вернул флягу и задал вопрос, который ни Флетчер, ни Уодсворт не смогли ни понять, ни ответить.

— Можете стоять? — спросил Уодсворт.

Вместо ответа мужчина встал, хотя и поморщился, перенося вес на раненую левую ногу.

— Помоги ему спуститься на пляж, — приказал Уодсворт Флетчеру, — а потом снова найди меня здесь, наверху.

Был полдень. Вдоль всей вершины утеса поднимался дым — это люди развели костры, чтобы заварить чай. Британские пушки из форта все еще стреляли, но теперь гораздо реже. Уодсворт прикинул, что между выстрелами проходит не меньше десяти минут, и ни один из них не причинял вреда, потому что мятежники прятались в лесу. Это означало, что врагу не во что было целиться, и их огонь, как полагал Уодсворт, был лишь знаком непокорности.

Он пошел на юг, туда, где морпехи удерживали Дайс-Хед. Стрельба в гавани стихла, оставив длинные космы дыма, медленно плывущие над подернутой рябью водой. «Уоррен», с израненным ядрами носом, искал укрытия к западу от утеса, где три захваченные британские пушки теперь были нацелены на форт под охраной лейтенанта Уильяма Денниса.

Деннис улыбнулся, когда появился его бывший школьный учитель.

— Рад видеть вас невредимым, сэр, — приветствовал он Уодсворта.

— Взаимно, лейтенант, — ответил Уодсворт. — Собираетесь использовать эти орудия?

— Хотелось бы, — сказал Деннис и указал на выжженную яму. — Они взорвали свой готовый к бою погреб, сэр. Им следовало бы заклепать пушки, но они этого не сделали. Так что мы послали за новыми пороховыми картузами.

— Мне жаль капитана Уэлча, — сказал Уодсворт.

— В это почти невозможно поверить, — растерянно произнес Деннис.

— Я его плохо знал. Почти совсем не знал! Но он внушал уверенность.

— Мы считали его несокрушимым, — сказал Деннис и неопределенно махнул рукой на запад. — Люди хотят похоронить его здесь, сэр, где он вел их в бой.

Уодсворт посмотрел туда, куда указывал Деннис, и увидел тело, укрытое двумя одеялами. Он понял, что это, должно быть, труп Уэлча.

— Пожалуй, это правильно, — сказал он.

— Когда мы возьмем форт, сэр, — произнес Деннис, — его следует назвать Форт Уэлч.

— Подозреваю, — сухо ответил Уодсворт, — что нам придется назвать его Форт Ловелл.

Деннис улыбнулся тону Уодсворта, а затем полез в карман своего фрака.

— Книга, которую я хотел вам подарить, сэр, — сказал он, протягивая том Чезаре Беккариа.

Уодсворт хотел было поблагодарить, но тут увидел, что обложка книги разорвана, а страницы превратились в рваное месиво.

— Боже правый! — вырвалось у него. — Пуля?

Книга была нечитаема, одно лишь бумажное крошево.

— Я ее еще не дочитал, — с досадой сказал Деннис, пытаясь разъединить страницы.

— Пуля?

— Да, сэр. Но в меня она не попала, а это, я думаю, добрый знак.

— Молюсь, чтобы так.

— Я найду вам другой экземпляр, — пообещал Деннис, а затем подозвал стоявшего в нескольких шагах худощавого морпеха с хищным лицом. — Сержант Сайкс! Не вы ли говорили, что мои книги годятся только на растопку?

— Так точно, сэр, — ответил Сайкс. — Говорил.

— Держите! — Деннис бросил испорченную книгу сержанту. — На растопку!

Сайкс ухмыльнулся.

— Лучшее применение для книги, лейтенант, — сказал он, а затем посмотрел на Пелега Уодсворта. — Мы будем атаковать форт, генерал?

— Уверен, что будем, — сказал Уодсворт.

Он убеждал Ловелла отдать приказ об атаке ближе к вечеру, когда заходящее солнце будет слепить глаза защитникам форта, но Ловелл пока не принял решения. Ловелл хотел убедиться, что американские позиции надежно защищены от любой британской контратаки, прежде чем бросать свои войска на форт, и потому приказал мятежникам рыть траншеи и возводить земляные валы на опушке леса. Морпехи этот приказ проигнорировали.

— Разве вы не должны рыть здесь траншею? — спросил Уодсворт.

— Да что вы, сэр, — сказал Деннис, — нам не нужна траншея. Мы здесь, чтобы атаковать их!

Уодсворт был всем сердцем согласен с этими словами, но едва ли мог выразить свое согласие, не выказав нелояльности к Ловеллу. Вместо этого он одолжил у Денниса подзорную трубу и принялся разглядывать небольшое британское орудийное укрепление, бывшее теперь ближайшим постом неприятеля. Он не мог ясно видеть батарею, так как ее наполовину скрывало кукурузное поле, но и того, что было видно, оказалось достаточно. Земляное укрепление в виде полукруга располагалось чуть выше по склону от гавани, на полпути между позициями морпехов и фортом. Орудия батареи смотрели на юго-запад, в сторону входа в гавань, но Уодсворт предположил, что их легко можно развернуть на запад и в клочья разнести любую пехоту, атакующую со стороны Дайс-Хед.

— Думаете, эти пушки представляют угрозу, сэр? — спросил Деннис, видя, куда смотрит Уодсворт.

— Могут представлять, — ответил тот.

— Мы можем подобраться близко, — уверенно сказал Деннис. — В кукурузе они нас не увидят. Пятьдесят человек легко возьмут эту батарею.

— Возможно, нам и не придется ее захватывать, — сказал Уодсворт.

Он перевел трубу на форт. Стены были так низки, что красномундирники за ними были видны по пояс, хотя он видел, как люди поднимают огромное бревно, чтобы нарастить вал. Затем обзор застлало белым облаком, и он опустил трубу, увидев, что выстрелила пушка, только на этот раз дым распустился цветком в центре западной стены форта, тогда как все предыдущие клубы дыма вырывались из бастионов по краям этой куртины.

— Это новое орудие?

— Должно быть, — сказал Деннис.

Уодсворт не любил ругаться, но сейчас его так и подмывало выругаться. Ловелл укреплял высоты, а британцы, получив драгоценный дар времени, наращивали стены форта и ставили на валы все новые орудия, и каждый уходящий час делал форт все труднее для штурма.

— Надеюсь, вы и ваши морпехи останетесь здесь, — сказал он Деннису, — и присоединитесь к атаке.

— Я тоже надеюсь, сэр, но это решать коммодору.

— Полагаю, что так, — сказал Уодсворт.

— Он вошел в проход до половины, — сказал Деннис, — с полчаса молотил по врагу, а потом вышел.

В его голосе слышалось разочарование, словно он ожидал от флагмана мятежников большего. Он посмотрел вниз на британские корабли, которые только что снова открыли огонь по батарее мятежников на Кросс-Айленде.

— Нам нужны тяжелые орудия здесь, наверху, — сказал он.

— Если мы возьмем форт, — сказал Уодсворт и тут же пожалел, что сказал «если», а не «когда», — нам больше не понадобятся батареи.

Потому что как только американцы захватят форт, три британских шлюпа будут обречены. А форт был жалок — шрам на земле, не достроенный и наполовину, — но Соломон Ловелл после своего триумфа при взятии высоты решил рыть укрепления вместо того, чтобы идти на штурм. Уодсворт вернул Деннису трубу и пошел на север, чтобы найти Ловелла. Они должны атаковать, думал он, они должны атаковать.

* * *

Но атаки не последовало. Прошел долгий летний день, мятежники возводили свои земляные валы, британские пушки молотили по деревьям, а генерал Ловелл приказал расчистить на вершине утеса место под свой штаб. Полковник Ревир, щеголявший в чистой рубашке, обнаружил более легкий путь с пляжа — тот, что огибал северную оконечность утеса, — и его канониры срубили деревья, чтобы проложить дорогу. К сумеркам они затащили на вершину четыре орудия, но устанавливать их было уже поздно, и пушки оставили под деревьями. Солдат, лишенных палаток и спавших под открытым небом, донимали комары. Некоторые мастерили из веток примитивные укрытия.

Настала ночь. Последний за день пушечный выстрел британцев озарил расчищенный гребень дымно-красной вспышкой и метнул длинные темные тени от зазубренных пней. Орудийный дым потянулся на северо-восток, и на Маджабигвадус опустилась тревожная тишина.

— Завтра, — произнес генерал Ловелл, сидя у костра в своем свежерасчищенном штабе, — мы предпримем генеральное наступление.

— Хорошо, — твердо сказал Уодсворт.

— Это говядина? — спросил Ловелл, зачерпывая из оловянной миски.

— Солонина, сэр, — ответил Филмер, слуга генерала.

— Очень вкусно, — с легким сомнением в голосе сказал Ловелл. — Не хотите ли отведать, Уодсворт?

— Морпехи были так любезны, что угостили меня британской говядиной, сэр.

— Как заботливо со стороны наших врагов кормить нас, — с усмешкой произнес Ловелл.

Он наблюдал, как Уодсворт снял свой мундир Континентальной армии, уселся у огня и достал иголку, нитку и пуговицу, которая, очевидно, оторвалась.

— Разве у вас нет человека для таких дел?

— Я с радостью забочусь о себе сам, сэр, — сказал Уодсворт. Он облизал нитку и ухитрился продеть ее в игольное ушко. — Я считаю, полковник Ревир отлично потрудился, проложив новую дорогу на утес.

— Еще бы! — с энтузиазмом откликнулся Ловелл. — Я хотел ему об этом сказать, но, похоже, в сумерках он вернулся на «Сэмюэл».

Уодсворт начал пришивать пуговицу, и это простое занятие внезапно вызвало в его памяти образ жены, Элизабет. Он увидел, как она штопает носки у вечернего огня, а ее корзинка с рукоделием стоит на широком подтопке, и Уодсворт вдруг так остро соскучился по ней, что у него защипало в глазах.

— Надеюсь, полковник Ревир привезет гаубицы, — сказал он, надеясь, что никто у костра не заметил блеска в его глазах.

Гаубицы, в отличие от пушек, метали свои снаряды по высокой дуге, так что канониры могли безопасно стрелять поверх голов атакующих войск.

— У нас только одна гаубица, — сказал майор Тодд.

— Она понадобится нам для завтрашней атаки, — произнес Уодсворт.

— Уверен, полковник знает свое дело, — поспешно сказал Ловелл, — но никакой атаки не будет, пока я не получу от коммодора Солтонстолла заверений, что наши доблестные корабли снова войдут в устье гавани.

Легкий порыв ветра пригнул дым от костра, и тот окутал лицо Уодсворта. Он моргнул, а затем сквозь пляшущее пламя хмуро посмотрел на генерала.

— Никакой атаки, сэр? — спросил он.

— Не если флот не атакует одновременно, — ответил Ловелл.

— Неужели нам это так необходимо, сэр? — спросил Уодсворт. — Если мы ударим с суши, я не представляю, как вражеские корабли смогут нам помешать. Особенно если мы будем держать наши войска подальше от южного склона, вне досягаемости их бортовых залпов.

— Я хочу, чтобы британские морпехи не сходили со своих кораблей, — твердо сказал Ловелл.

— Мне доложили, что «Уоррен» поврежден, — сказал Уодсворт.

Он был потрясен требованием Ловелла об одновременной атаке. В этом не было нужды! Мятежникам стоило лишь ударить с суши, и форт наверняка бы пал, с британскими морпехами или без них.

— У нас достаточно кораблей, — пренебрежительно бросил Ловелл. — И я хочу, чтобы наши корабли и наши люди, наши солдаты и матросы, плечом к плечу, в едином неудержимом порыве стяжали себе лавры. — Он улыбнулся. — Уверен, коммодор нам не откажет.

Завтра.

* * *

Четверг принес ясное небо и легкий южный ветер, рябивший залив. Баркасы доставили шкиперов всех военных кораблей на «Уоррен», где коммодор Солтонстолл приветствовал их с подчеркнутой и несвойственной ему любезностью. Он распорядился, чтобы все прибывшие капитаны поднимались на борт «Уоррена» по носовому трапу правого борта, поскольку оттуда им открывался прекрасный вид на залитую кровью палубу и разнесенное ядрами в щепы основание грот-мачты. Он хотел, чтобы гости-капитаны представили, какой урон враг может нанести их собственным кораблям, ни один из которых не был столь же велик и мощен, как «Уоррен».

Осмотрев повреждения, их проводили в каюту Солтонстолла, где на длинном столе были расставлены стаканы и бутылки с ромом. Коммодор пригласил капитанов сесть и с удовольствием отметил неловкость, которую многие из них явно испытывали от непривычной элегантности обстановки. Стол был из полированного клена, и по ночам его можно было освещать спермацетовыми свечами, которые теперь стояли незажженными в затейливых серебряных подсвечниках. Два окна в транце были разбиты британским ядром, и Солтонстолл намеренно оставил выбитые стекла и расколотые рамы как напоминание капитанам о том, что может постичь их собственные корабли, если они будут настаивать на атаке.

— Мы должны поздравить армию, — начал военный совет Солтонстолл, — с их вчерашним успехом в вытеснении врага с высот, хотя я глубоко сожалею, что цена этого успеха — жизнь капитана Уэлча.

Несколько человек пробормотали слова сочувствия, но большинство настороженно наблюдало за Солтонстоллом. За ним закрепилась слава человека надменного, холодного, которому они сообща направили письмо с упреками в неспособности довести до конца атаку на шлюпы Моуэта, а теперь он был сама любезность.

— Прошу отведать рому, — сказал он, небрежно махнув рукой на темные бутылки, — предоставленного нашими врагами. Захвачен у одного купца близ Нантакета.

— Для глотка доброго рома никогда не рано, — сказал Натаниэль Уэст с «Блэк Принса» и налил себе щедрую порцию. — Ваше здоровье, коммодор.

— Ценю ваши чувства, — вкрадчиво произнес Солтонстолл, — равно как оценил бы и ваш совет. — Он обвел взглядом стол, показывая, что желает услышать мнение каждого. — Наша армия, — сказал он, — теперь господствует над фортом и может атаковать его, когда и как пожелает. Как только форт падет, а он должен пасть, положение врага в гавани станет невыносимым. Их кораблям придется либо выйти под наши пушки, либо сдаться.

— Либо затопиться, — вставил Джеймс Джонстон с «Палласа».

— Либо затопиться, — согласился Солтонстолл. — Итак, я знаю, существует мнение, что мы должны предвосхитить этот выбор, войдя в гавань и атаковав врага напрямую. Целесообразность этого шага я и хотел бы обсудить.

Он умолк, и в каюте повисло неловкое молчание: каждый из присутствующих вспомнил о письме, которое они подписали все вместе. В том письме они корили Солтонстолла за то, что он не вошел в гавань и не навязал трем шлюпам генеральное сражение, которое наверняка завершилось бы американской победой. Солтонстолл выдержал мучительную паузу, а затем улыбнулся.

— Позвольте изложить вам обстоятельства, джентльмены. У врага три вооруженных корабля, выстроенных в линию лицом ко входу в гавань. Следовательно, любой корабль, входящий в гавань, попадет под продольный огонь их совокупных бортовых залпов. Кроме того, у врага есть большая батарея в форте и вторая батарея на склоне под фортом. Все эти орудия смогут беспрепятственно вести огонь по любым атакующим кораблям. Едва ли мне нужно говорить вам, что головные суда получат значительные повреждения и понесут тяжелые потери от вражеской канонады.

— Как и вы вчера, сэр, — преданно сказал капитан Филип Браун с брига Континентального флота «Дилиджент».

— Как и мы, — согласился Солтонстолл.

— Но и враг пострадает, — заметил Джон Кэткарт с «Тираннисайда».

— Враг действительно пострадает, — согласился Солтонстолл, — но разве мы не убеждены, что враг и так обречен? Наша пехота готова штурмовать форт, и, когда форт сдастся, сдадутся и корабли. С другой стороны, — он сделал паузу, чтобы придать вес тому, что собирался сказать, — разгром кораблей никоим образом не принудит форт к сдаче. Я ясно выражаюсь? Возьмите форт — и корабли обречены. Возьмите корабли — и форт устоит. Наша задача здесь — изгнать британские войска, для чего и должен быть взят форт. Вражеские корабли, джентльмены, зависят от форта так же, как и британские красномундирники.

Никто из сидевших за столом не был трусом, но половина из них были коммерсантами, и их ремеслом было каперство. Девять капитанов за столом либо владели кораблем, которым командовали, либо имели в нем крупную долю, а приватир не получает прибыли, сражаясь с военными кораблями противника. Приватиры охотятся за слабо вооруженными торговыми судами. Если приватир будет потерян, то вместе с ним будут потеряны и вложения владельца, и эти капитаны, взвесив риск больших потерь и дорогостоящего ремонта своих кораблей, начали проникаться мудростью предложения Солтонстолла. Все они видели окровавленную палубу и расщепленную мачту «Уоррена» и боялись увидеть худшее на своих дорогостоящих судах. Так почему бы не позволить армии захватить форт? Он и так почти взят, и коммодор, несомненно, прав в том, что у британских кораблей не останется иного выбора, кроме как сдаться после падения форта.

Лейтенант Джордж Литтл из флота Массачусетса был настроен более воинственно.

— Дело не в форте, — упорствовал он. — Дело в том, чтобы перебить этих мерзавцев и захватить их корабли.

— Которые и так станут нашими, — сказал Солтонстолл, чудом сохранив самообладание, — когда падет форт.

— А он должен пасть, — вставил Филип Браун.

— Должен, — согласился Солтонстолл. Он заставил себя посмотреть в гневные глаза Литтла. — Предположим, двадцать ваших людей погибнут при атаке на корабли, а после битвы форт все еще будет стоять. Ради чего тогда умрут ваши люди?

— Мы пришли сюда убивать врага, — сказал Литтл.

— Мы пришли сюда, чтобы победить врага, — поправил его Солтонстолл, и по каюте пронесся одобрительный ропот.

Коммодор уловил настроение и позаимствовал прием у генерала Ловелла.

— Вы все изложили мне свои соображения в письме, — сказал он, — и я ценю рвение, которое в нем проявлено, но я бы смиренно предположил, — он сделал паузу, удивившись, что употребил слово «смиренно», — что письмо было отправлено без полного понимания тактических обстоятельств, с которыми мы столкнулись. Посему позвольте мне поставить вопрос на голосование. Учитывая позиции неприятеля, не будет ли более разумным позволить армии довершить свой успех, не рискуя нашими кораблями в атаке, которая окажется не имеющей отношения к провозглашенной цели экспедиции?

Собравшиеся капитаны колебались, но один за другим владельцы приватиров проголосовали против любой атаки через устье гавани, и, как только они задали тон, остальные последовали их примеру — все, кроме Джорджа Литтла, который не голосовал ни за, ни против, а лишь мрачно смотрел на стол.

— Благодарю вас, джентльмены, — сказал Солтонстолл, скрывая удовлетворение.

Эти люди возымели дерзость написать ему письмо, в котором сквозил намек на трусость, и все же, столкнувшись с фактами, они подавляющим большинством голосов отвергли те самые идеи, что излагали в своем письме. Коммодор презирал их.

— Я сообщу генералу Ловеллу, — сказал Солтонстолл, — о решении Совета.

Итак, военные корабли атаковать не будут.

А генерал Ловелл роет в лесу земляные укрепления, чтобы отразить британскую атаку.

А генерал Маклин укрепляет форт.

* * *

Капитана Уэлча похоронили неподалеку от того места на Дайс-Хед, где он погиб. Могилу вырыли морпехи. Они уже похоронили шестерых своих товарищей ниже по склону, где почва была мягче, и поначалу положили труп Уэлча в ту общую могилу, но сержант приказал вынуть тело капитана, прежде чем яму засыпали землей.

— Он взял эту высоту, — сказал сержант, — и должен владеть ею вечно.

Так что на скалистом мысу выдолбили новую могилу. Пелег Уодсворт пришел посмотреть, как тело опускают в яму, а вместе с ним был и преподобный Мюррей, который произнес несколько скорбных слов в серой предрассветной мгле. На укрытый одеялом труп положили абордажную саблю и пистолет.

— Чтобы он мог убивать красномундирных ублюдков и в аду, — объяснил сержант Сайкс.

Преподобный Мюррей натянуто улыбнулся, а Уодсворт одобрительно кивнул. Могилу капитана завалили камнями, чтобы падальщики не вырыли его из земли, которую он захватил.

По окончании короткой церемонии Уодсворт подошел к кромке леса и взглянул на форт. К нему присоединился лейтенант Деннис.

— Стена сегодня выше, — сказал Деннис.

— Да.

— Но мы можем ее одолеть, — уверенно заявил Деннис.

Уодсворт рассмотрел британские укрепления в небольшую подзорную трубу. Красномундирники углубляли западный ров, обращенный к американским позициям, и использовали выкопанную землю для наращивания стены, но дальняя, восточная стена все еще была не более чем царапиной на земле.

— Если бы мы могли зайти им в тыл… — задумчиво произнес он вслух.

— О, мы можем! — воскликнул Деннис.

— Вы так думаете?

Грохот орудий заглушил ответ лейтенанта морской пехоты. Полукруглая британская батарея на нижнем склоне дала залп через гавань в сторону Кросс-Айленда. Не успел затихнуть звук, как начали стрелять три вражеских шлюпа.

— Коммодор атакует? — спросил Уодсворт.

Они подошли к южному гребню и увидели, что два приватира ведут огонь через вход в гавань, хотя ни один из кораблей и не пытался пройти через этот узкий проход. Они стреляли с большой дистанции, а три шлюпа отвечали им.

— Учения, — пренебрежительно бросил Деннис.

— Вы думаете, мы можем зайти в тыл форту? — спросил Уодсворт.

— Захватить ту батарею, сэр, — сказал Деннис, указывая вниз на полукруглый земляной вал, защищавший британские орудия. — Как только она будет нашей, мы сможем пробраться вдоль берега гавани. Там полно укрытий!

Путь вдоль берега гавани вился мимо кукурузных полей, поленниц, домов и сараев — все это могло скрыть людей от орудий форта и бортовых залпов шлюпов.

— Юный Флетчер провел бы нас, — сказал Уодсворт.

Джеймс Флетчер спас свою рыбацкую лодку «Фелисити» и теперь перевозил на ней раненых в госпиталь, который мятежники устроили на мысе Васаумкиг, на дальнем берегу залива.

— Но я все же считаю, что прямой штурм был бы лучше, — добавил Уодсворт.

— Прямо на форт, сэр?

— Почему бы и нет? Давайте атаковать, пока они не сделали эту ближнюю стену еще выше.

К северу выстрелила пушка; звук был внезапным, близким и громким. Это было 18-фунтовое орудие артиллерийского полка Массачусетса, и оно стреляло из-за деревьев на возвышенности по красномундирникам, работавшим над наращиванием куртины форта. Звук пушки ободрил Уодсворта.

— Теперь нам не нужно заходить им в тыл, — сказал он Деннису. — Орудия полковника Ревира разнесут этот вал в пыль!

— Значит, атакуем вдоль хребта? — спросил Деннис.

— Это самый простой путь, — ответил Уодсворт, — а я склонен считать, что простота — это хорошо.

— Капитан Уэлч бы одобрил, сэр.

— И я это порекомендую, — сказал Уодсворт.

Они были так близко, форт был недостроен, и все, что им нужно было сделать, — это атаковать.

— Ненавижу Нью-Йорк, — сказал сэр Джордж Кольер.

Он считал Нью-Йорк трущобой; зловонным, перенаселенным, невоспитанным, зачумленным, влажным адом на земле.

— Надо просто отдать его этим гребаным мятежникам, — прорычал он, — пусть варятся здесь, мерзавцы.

— Прошу вас, не двигайтесь, сэр Джордж, — сказал доктор.

— О, Христос в штанах, да кончайте уже! Я думал, Лиссабон — ад на земле, так он просто треклятый рай по сравнению с этим грязным городишкой.

— Позвольте пустить вам кровь из бедра? — спросил доктор.

— Он даже хуже Бристоля, — проворчал сэр Джордж.

Адмирал сэр Джордж Кольер, невысокий, вспыльчивый и неприятный человек, командовал британским флотом на американском побережье. Он был болен, потому и находился на берегу в Нью-Йорке, и доктор пытался сбить жар кровопусканием. Он использовал один из новейших и лучших медицинских инструментов из Лондона, скарификатор, который он сейчас взвел так, что двадцать четыре отшлифованных стальных лезвия плавно исчезли в своем блестящем корпусе.

— Вы готовы, сэр Джордж?

— Не болтайте, просто делайте свое дело.

— Будет легкое ощущение дискомфорта, сэр Джордж, — сказал доктор, скрывая удовольствие при этой мысли, затем прижал металлическую коробочку к тощему бедру пациента и нажал на спуск. Подпружиненные лезвия выскочили из своих прорезей, пронзив кожу сэра Джорджа и вызвав кровотечение, которое доктор остановил куском турецкой ткани. — Хотелось бы видеть больше крови, сэр Джордж, — сказал доктор.

— Не будьте идиотом, вы меня досуха выкачали.

— Вам следует укутаться во фланель, сэр Джордж.

— В эту треклятую жару? — Похожее на лисье лицо сэра Джорджа лоснилось от пота.

Зима в Нью-Йорке была жестоко холодной, лето — душным адом, а время между ними — просто невыносимым. На стене его апартаментов, рядом с гравюрой его дома в Англии, висел в рамке плакат, извещавший, что лондонский театр Друри-Лейн представляет «Селиму и Азора, музыкальное увеселение в пяти действиях, сочиненное сэром Джорджем Кольером». Лондон, подумал он, вот это город! Приличный театр, хорошо одетые шлюхи, изысканные клубы и никакой треклятой влажности. Один владелец театра в Нью-Йорке вздумал угодить сэру Джорджу, предложив поставить «Селиму и Азора» на своей сцене, но сэр Джордж запретил. Чтобы его песни коверкали завывающие американцы? Сама мысль была отвратительна.

— Войдите! — крикнул он в ответ на стук в дверь.

В комнату вошел морской лейтенант. Новоприбывший содрогнулся при виде крови, размазанной по голому бедру сэра Джорджа, затем отвел глаза и почтительно замер у двери.

— Ну, Форестер? — рявкнул сэр Джордж.

— С сожалением вынужден доложить, сэр, что «Айрис» не будет готов к выходу в море, — сказал лейтенант Форестер.

— Медная обшивка?

— Так точно, сэр, — ответил Форестер, с облегчением отметив, что его дурные вести не вызвали гнева.

— Жаль, — хмыкнул сэр Джордж.

«Айрис» был прекрасным 32-пушечным фрегатом, который сэр Джордж захватил двумя годами ранее. Тогда он назывался «Хэнкок», американский корабль, но, хотя Королевский флот обычно сохранял названия захваченных военных судов, будь он проклят и осужден на вечный ад в Нью-Йорке, если позволит британскому кораблю носить имя какого-то грязного мятежника-предателя, и потому «Хэнкок» был переименован в честь великолепной лондонской актрисы.

— Ноги длинные, как блинда-рей, — с тоской произнес сэр Джордж.

— Сэр? — переспросил лейтенант Форестер.

— Не лезьте не в свое гребаное дело.

— Есть, сэр.

— Медь, говорите?

— Работы минимум на две недели, сэр.

Сэр Джордж хмыкнул.

— «Блонд»?

— Готов, сэр.

— «Вирджиния»?

— Полностью укомплектован и годен к плаванию, сэр.

— Напишите им обоим приказы, — сказал сэр Джордж.

«Блонд» и «Вирджиния» также были 32-пушечными фрегатами, и «Блонд», что было весьма кстати, только что вернулся с реки Пенобскот, а значит, капитан Баркли знал те воды.

— «Грейхаунд»? «Камилла»? «Галатея»?

— «Грейхаунд» пополняет припасы, сэр Джордж. «Галатее» и «Камилле» не хватает экипажа.

— Я хочу, чтобы все три были готовы к отплытию через два дня. Отправьте вербовочные команды.

— Есть, сэр.

«Грейхаунд» нес двадцать восемь орудий, а «Камилла» и «Галатея» были фрегатами поменьше, всего с двадцатью пушками каждый.

— «Оттер», — сказал сэр Джордж, — для перевозки депеш.

«Оттер» был 14-пушечным бригом.

— Есть, сэр.

Сэр Джордж наблюдал, как доктор перевязывает ему бедро.

— И «Резонабл», — произнес он, хищно усмехнувшись.

— «Резонабл», сэр Джордж? — изумленно переспросил Форестер.

— Вы не ослышались! Передайте капитану Эвансу, чтобы через два дня корабль был готов к выходу в море. И что он пойдет под моим флагом.

«Резонабл» был захваченным французским судном, а также настоящим боевым кораблем, способным стоять в линейном строю. Он нес шестьдесят четыре орудия, самые тяжелые из которых были тридцатидвухфунтовыми, и у мятежников не было на плаву ничего, что могло бы сравниться с «Резонаблом», пусть даже тот и был одним из самых малых линейных кораблей в Королевском флоте.

— Вы выходите в море, сэр Джордж? — с тревогой спросил доктор.

— Я выхожу в море.

— Но ваше здоровье!

— О, прекратите чирикать, болван. Чем мне это повредит? Даже Мертвое море полезнее для здоровья, чем Нью-Йорк.

Сэр Джордж выходил в море, и он вел с собой семь кораблей во главе с огромным линейным кораблем с отвесными бортами, который мог одним бортовым залпом разнести в щепки любой корабль мятежников.

И флот пойдет на восток. К реке Пенобскот, заливу Пенобскот и Маджабигвадусу.

Из приказов бригадного генерала Соломона Ловелла своим войскам, Пенобскот, 30 июля 1779 года:

Генерал весьма встревожен расхлябанным, беспорядочным и невнимательным поведением в лагере… Поскольку успех оружия с Божьей помощью зависит главным образом от должного подчинения, генерал ожидает, что каждый офицер и солдат, в коем осталась хоть искра чести, приложит все усилия для исполнения его приказов и что полковник Ревир и вверенный ему корпус впредь будут располагаться лагерем на берегу вместе с армией, дабы не только укрепить линии, но и управлять пушками.

Из письма, отправленного генералом Джорджем Вашингтоном Совету Массачусетса. 3 августа 1779 года:

Штаб-квартира, Вест-Пойнт.

Я только что получил письмо от лорда Стирлинга, находящегося в Джерси, датированное вчерашним днем… из коего следует, что военные корабли в Нью-Йорке все вышли в море. Я счел своим долгом донести до вас сии сведения, дабы суда, задействованные в экспедиции на Пенобскот, были приведены в готовность, ибо весьма вероятно, что эти корабли могут быть направлены против них, и если они будут застигнуты врасплох, последствия будут плачевны. Имею честь пребывать, с величайшим уважением и почтением, господа, ваш покорнейший слуга

Джордж Вашингтон

Из показаний Джона Лимбернера мировому судье Джозефу Хибберту, 12 мая 1788 года:

[Я был] взят в плен американцами при осаде Пенобскота и содержался в строгом заточении… с нами обращались очень сурово за верность британским войскам, называли тори и беженцами, угрожали повесить, как только они возьмут форт Георг.