Когда мы приближались к стенам столицы Восточного Судана, фата-моргана своим туманом скрывала ее от наших глаз. Истомленные страшным дневным зноем, мы приехали на базар и, чтобы подкрепить себя чашкой доброго мокко, отправились сначала в кафе, а потом уже принялись за визиты. Первый визит был к патерам католической миссии. Во время моего отсутствия они совершили первую поездку по Белому Нилу и добрались по нему на юг до 4°9′ с. ш. Старый Петрэмонте коротал с нами время за рассказами о путешествии и об охоте, жаловался на москитов и на другие неудобства и, между прочим, сообщил мне интересные сведения о фауне и флоре стран на Белом Ниле.

Отсюда мы пошли в Hôtel de Cartoum, т. е. к нашему старому приятелю Пеннэ. Войдя в диван хозяина дома, мы приветствовали присутствующих. Пеннэ тотчас выказал свое гостеприимство и с таким радушием приглашал нас поселиться в своем доме, что мы не могли отказать ему.

К нашему немалому удивлению, один араб заговорил с нами по-немецки. Это был один из молодых людей, посланных в Вену по предложению австрийского горного советника Руссегера для изучения там, а впоследствии в разных австрийских рудниках горного дела. Теперь он был на золотых приисках Кхассана, в провинции Фассокл на Голубом Ниле, где страшно скучал, поэтому знакомство с немцами доставило безграничную радость горному чиновнику Хассану-эффенди эль-Мааденджи. Он начал плакать, до такой степени овладели им юношеские воспоминания. «Jesus, Mari! — воскликнул он, — как я счастлив, что наконец снова вижу немцев». Тут он старался показать нам, как бесконечно много сохранилось в нем немецких качеств и свойств. Он рассказывал нам старые, давно известные анекдоты из календарей, говорил немецкие стихи и под конец запел даже немецкие песни. Трогательно и вместе забавно было слышать, как пел наш Хассан-эффенди: «О Страсбург, о Страсбург, дивный город», и т. д., «В Альпах звучит рожок…» и т. д. и другие песни. Он просто не находил слов для выражения своей радости и, наверное, воображал сегодня, что находится не во Внутренней Африке, а в центре Германии.

Хартумские европейцы тотчас узнали о нашем прибытии. Они пришли приветствовать нас и рассказали все события и новости. Так мы узнали, что Никола Уливи находится в настоящее время в Кордофане для закупки камеди, что англичанин Петерик уж несколько месяцев как из бимбаши превратился в купца и в прошлом году торговал в Хартуме невольниками, что Ла Фарк уехал в Сеннар и что дочка Никола Уливи, бледнолицая Женевьева, опять живет в Хартуме.

Новый генерал-губернатор был общим камнем преткновения. Он объявил, что с европейцами, преступающими общеизвестные законы его нации, он будет поступать истинно по-турецки, т. е., если они не будут исполнять его приказаний, он будет награждать их 500 ударами плетью и в цепях и оковах отправлять к консулу в Каир. Он хорошо знает европейцев, их законы и обычаи, чтит их ум, но ненавидит как людей. Он очень порицает жизнь хартумских европейцев и справедливо осуждает их пороки, в особенности многоженство. Они почти все этим грешат.

Мне очень хотелось познакомиться с ним. В первый раз я посетил его 15 июня. Прочитав мой фирман, он очень вежливо принял меня. Принесли трубки и кофе. Паша говорил со мной по-итальянски и скоро навел разговор на Белый Нил, по которому я намеревался проплыть. В разговоре он развивал очень остроумные мысли, касающиеся плавания по нему для открытия истоков, и сказал, впрочем, несколько нелепостей.

Так, он рассказывал, что в верховье реки стоит высокая гора, которая качается во все стороны при сильном ветре. Он полагает, что это происходит оттого, что она стоит на ртути. Вероятно, он знал ртуть только в жидком виде. Во всем прочем мнения этого человека были очень разумны.

Наш разговор был прерван приходом бывших губернаторов — Халид-паши и Хассан-паши. Последний из них весьма честный, прямодушный турок. Он происходит из знатнейшей фамилии и помог вступить на престол вице-королю Абас-паше, но затем так открыто противился некоторым его вредным правительственным распоряжениям, что паша начал его бояться и старался как-нибудь отделаться от него. Он отправил этого старого человека в ссылку в Кхассан, надеясь, что он скоро окончит жизнь в убийственном климате Восточного Судана или даже не выдержит трудного путешествия за 3 тысячи немецких миль. Но провидение разрушило план жестокого человека. Ангел охранял жизнь Хассан-паши. Его многочисленные друзья донесли султану Абд-эль-Мэджиду о жестокости Абас-паши, и последний получил строгий выговор с приказанием тотчас возвратить Хассан-пашу в Египет.

Абд-эль-Лятиф-паша — очень красивый мужчина лет за сорок. У него очень привлекательное, правильное и лукавое лицо, густая черная красивая борода и темные большие брови. Он родом черкес и невольником был продан в Константинополь. Оттуда попал к Мухаммеду Али, был освобожден и получил место в морской службе. Тут он быстро начал повышаться, но скоро перешел в сухопутную военную службу, получил чин бея и губернаторство в Сиуте, в Верхнем Египте. Отсюда с чином генерала он был послан генерал-губернатором в Судан, в Хартум.

Лятиф-паша довольно образованный человек; кроме арабского, турецкого и своего родного языка он недурно говорит по-итальянски. Он имеет некоторые сведения в науках и, наверное, знал бы более, если б имел возможность. О его характере судят очень различно. Я знал его за благородного, щедрого и великодушного человека, но вместе с тем властолюбивого, строгого и мстительного. Он часто делал честь своему имени^[67]. Он любил устраивать «фантазии» и, не попирая прочих законов своего Пророка, руководствовался при этом словами Лютера: «Кто не любит вина (поэтому в Хартуме водка имеет большое значение), женщин и пение, тот всю свою жизнь пребывает дураком».

Обыкновенно у него обедал хартумский кади, и если в это время приходили европейцы, то он приглашал их к столу и не стесняясь пил с ними свое бургундское и шампанское. А набожный кади молился в это время: «Аус билляхи мин эль шептан эль раджим» (Спаси нас, Господи, от низверженного Тобою дьявола), но не останавливал грешных действий паши. Часто он вызывал пашу на веселую шутку. Например, Лятиф предлагает ему вина и забавляется отчаянием правоверного или же настоятельно уверяет его, что не пьет вовсе вина, а только бургундское и шампанское и т. п. Раз он сказал ему: «Милый кади, когда ты полетишь на небо, то я буду держаться за твой кафтан, чтоб попасть в рай, пока опять не запрутся за тобою райские двери».

Правительственные его распоряжения весьма строги. Он не терпит противоречия и твердо проводит однажды предпринятое. Старых плутов, много лет обкрадывавших диван на громадные суммы, он принудил возвратить похищенное. Араб Хассан Муссмар^[68], много лет пользовавшийся известной монополией, принужден был заплатить утаенную сумму в 6 тысяч кошельков или 150 тысяч ефимков. Этот человек поступал с несчастными суданцами с утонченной жестокостью и, между прочим, заставлял их выплачивать вместо обыкновенной тройную подать. Лятиф-паша внимательно просмотрел его счетные книги и обязал плута выплатить вышеупомянутую сумму. Этот судья не заботился о том, что тот должен был продать свой дом, своих невольников и невольниц; Хассан Муссмар должен был считать себя счастливым, что остался цел. Даже Халид-паша не получил от своего преемника права выезда в Египет, несмотря на особенное разрешение вице-короля, и это продолжалось до тех пор, пока он не выплатил в казначейство задолженных им 800 кошельков.

«Абас-паша, — говорил мне Лятиф, — наместник султана в Египте, я же наместник Восточного Судана и исполняю приказание своего султана, не обращая внимания на вице-короля. Я получил от султана фирман, в котором он мне повелевает поступать по справедливости, и „валляхи ана ахласс-эль-сульм мин-эль-маслумин“» («ей-богу, я прекращу неправду и избавлю от нее тех, кому ее делают»).

Подчиненные дрожат перед ним, а народ уважает его и любит. Беда тому, кто без основательной причины прибьет нубийца, притеснит или как-нибудь иначе несправедливо поступит с ним. Диван паши всегда открыт для всех просителей.

Лятиф-пашой введены некоторые необходимейшие учреждения. Так, он установил денежный курс Восточного Судана наравне с египетским, что прежде считалось невозможным. Привезенные из Египта в Судан деньги теряли обыкновенно от 10 до 12 процентов своей номинальной стоимости, и от этого приходилось испытывать немало неудобств.

Вскоре после нашего прибытия в мечети были провозглашены пять законов, вся честь установления которых принадлежит паше. Первый закон касался оскорбления Сикр (см. ч. 1) и грозил 500 ударов по пяткам каждому, кто решится бесчестить Божье дело известным уже нам образом.

Второй закон запрещал обычай, который я описал под названием «Дильтейн ву дильт». «Каждый, желающий вступить в брак под условием „Дильтейн ву дильт“, подвергался наказанию, состоящему из 500 ударов плетью; тому же подвергался и отец девушки. Если же кто уже женат на женщинах, исполняющих оскорбительные условия гаремной жизни, то должен развестись с ними и жениться на других, иначе он подвергается тому же самому наказанию, которое при неповиновении будет повторяться». Это запрещение серьезно потревожило добродушное спокойствие суданцев.

Третий закон касался злоупотребления невольницами, которыми бессовестно промышляли как публичными женщинами. Лятиф-паша возмутился таким злоупотреблением и запретил его под строгим наказанием. Он дал самое строгое повеление тотчас открывать подобные преступления и угрожал тысячью ударов плетью каждому, кто осмелится преступить его закон. К этому наказанию прибавлено было еще то, что невольницу продавали более благородному господину и вырученные за нее деньги правительство конфисковало. В случае же если невольница поступала в такое распоряжение без ведения и не по воле своего господина, то все-таки предписывалось продать ее в Каир и вообще вывести за границу, а прежнему ее владельцу выдать за нее деньги по ее стоимости. Остальные два закона воспрещали дикий вой при погребениях и обычное в Судане обрезание девушек, что, следуя строго постановлениям ислама, должно быть выведено с этих пор.

Из всего этого видно, что за человек теперь управляет Восточным Суданом. Мне придется еще несколько раз упомянуть о нем. Хотя он судил обо мне по жившим в Судане европейцам и потому обращался с нескрываемым пренебрежением, но скоро я снискал его благосклонность и он оказал мне такие услуги, которые я справедливо могу назвать благодеяниями.

В продолжение нескольких дней мы принуждены были пользоваться гостеприимством доктора Пеннэ, потому что, несмотря на все старания, не могли отыскать себе приличного помещения. Единственный сносный дом, который мы видели, принадлежал одному итальянцу, который считался первым аптекарем провинции Восточного Судана, на самом же деле он был прежде просто купцом. Некогда он от скуки прочитал одно фармацевтическое сочинение, потом в Смирне во избежание голодной смерти был учеником в аптеке и узнал искусство составления лекарств лишь настолько, что мог выдать себя за аптекаря в Египте. Здесь практика докончила его образование. Он поступил на государственную службу и был послан в Восточный Судан.

Но этот добрый человек, по имени Лумелло, менее занимался порученными ему больными госпиталя, чем продажей и покупкой хорошеньких невольниц. Он завел себе дом и сад и между прочим занимался выгодным ремеслом отравителя. По крайней мере, он помог одному врачу-итальянцу (я забыл его фамилию) отправить нескольких человек в лучший мир. Доктор же взялся за подобное занятие из-за денег или за красные слова. Кроме того, были другие достаточные основания считать нашего Лумелло архиплутом. Такова была его репутация.

И вот именно этому-то человеку предстояло сделаться нашим домохозяином, несмотря на то что прочие европейцы старались всеми силами отговорить нас не иметь с ним решительно никаких дел. Но что же нам было делать? Был близок период дождей, другой квартиры нельзя было найти, в доме же приветливого француза было слишком мало места для наших занятий. И так мы взяли у Лумелло «павильон» или скорее нечто вроде собачьей конуры, окруженной с трех сторон садом. Мы заняли ее за 60 пиастров в месяц и заплатили вперед за три месяца. Четверть этой суммы была бы щедрой платой за такое скверное помещение. Мы наперед знали, что вскоре поссоримся с хозяином, но, несмотря ни на что, принуждены были снять квартиру. Одно было хорошо в этой жалкой хижине: перед дверью ее находилась беседка, в которой мы могли проводить весь день, а также обедать и спать.

Теперь я хочу забежать вперед и рассказать наши приключения с господином Лумелло. Когда итальянец выказал нам свою враждебность, а без нее он не мог долго жить, то я принял меры для защиты своей жизни от всех его ухищрений. Обстоятельства помогли тому, что я выбрал argumentum ad hominem^[69]. Лумелло безо всякой причины запер свой сад, прежде для нас открытый, потом, на свою голову, обвинил меня перед пашой и начал раздор, который тянулся целые месяцы. Я имел основание серьезно опасаться, что господин Лумелло отравит меня при первом удобном случае; поэтому, чтоб смирить его, я в один прекрасный день отправился в диван аптекаря, вооруженный пистолетами и в сопровождении каваса Али-ара. Между нами начался следующий диалог: «Bon giorno. Signor Lumello»^[70], — сказал я. «Bon giorno lei, carissime Signore^[71], — весьма приветливо отвечал старый льстец. — Ben yenuto»!^[72] — «Vi ringazio^[73], господин Лумелло, я пришел, чтоб поговорить с вами кое о чем. Вы знаете, я ожидаю, что вы меня отравите… Пожалуйста, господин Лумелло, не прерывайте меня. Господин Лумелло, вам известно, что вы отравили нескольких особ… Пожалуйста, не горячитесь без причины; я пришел для того, чтобы… вам сказать, что тотчас вас застрелю, если только заподозрю, что принял яд. Вы знаете меня, милостивый государь. Положитесь же на мое слово, что вам будет стоить жизни только одна попытка применить свое искусство ко мне. Я также поручаю своему кавасу отомстить за меня, если я внезапно умру. Али-ара, скажи, что сделаешь, если господин Лумелло отравит меня?» — спросил я его. Али-ара погладил бороду и с горящими от гнева глазами отвечал: «Клянусь Аллахом и его Пророком, клянусь головой моего отца, что я тебя застрелю, если ты сделаешь что-нибудь дурное моему господину; если он прикажет, то я тебя сейчас же застрелю!» — «Вы видите, синьор Лумелло, что со мной шутить нельзя, — сказал я. — Addio, Signore! A rivederla!»^[74]

Лумелло остался в своем диване уничтоженный и, дрожа всем телом, бормотал про себя: «Tedesco matto, furioso, maladetto!»^[75] Я навсегда был огражден от его искусства.

Впоследствии он горько на меня жаловался. Новому консулу, доктору Рейцу, он рассказывал, что я мог его убить.

28 июня. Вечером пришли письма с родины и от барона Мюллера. В одном из последних были такие тяжелые оскорбления, что я не мог продолжать с этим человеком никаких отношений, особенно когда он отказывался от нас и объявлял, что не будет больше высылать денег. Ему, по-видимому, было совершенно все равно, что мы будем ужасно нуждаться. Я ему тотчас написал, что отныне прерываю с ним всякие сношения, но до его приезда буду продолжать исполнять свои обязанности. По своему письменному обещанию он должен был приехать в середине июля. Вместе с тем я требовал от него присылки мне денег на обратный путь, на путешествие более чем за 600 немецких миль!

Ночью был первый дождь с грозой. Гроза, собственно, была не сильная. Утром природа была как бы обновленная. В нашей беседке царствовала поистине благотворная прохлада, а в саду кусты казались еще зеленее прежнего.

Уже несколько дней, как обе реки постепенно поднимаются. На Голубом Ниле это совершается заметнее, чем на Белом. Вода первого окрашена темно-красной глиной, между тем как Белый Нил едва помутнел.

11 июля. Вчера праздновали начало постного месяца Рамазана. В 3 часа пополудни толпы людей собрались около батальона солдат на площади Мудирие, или правительственного здания провинции Хартум. Солдаты были в парадной форме, т. е. на офицерах были надеты ярко-красные куртки, богато и в высшей степени безвкусно расшитые золотом; рядовые были одеты по-обыкновенному. Полковая музыка скверно играла невероятно изуродованные французские военные марши. Ко всему этому ободранные молодцы на разукрашенных верблюдах неустанно били в литавры и производили этим раздирающий ухо, чисто языческий гомон. Потомки Пророка или Шарафа своими зелеными чалмами выделялись из пестрой толпы, которая повторяла молитвы за отвратительным полунагим дервишем. Этот монах, сидя на тощей кляче, ехал впереди всего шествия, судорожно изгибая все члены и мыча жалким образом. Кричали, шумели, молились, носили святые, или по крайней мере священные, знамена и наконец дошли до такого ужасного безобразия, что я решительно не мог понять совершающегося.

Из ближайшего окна выглядывали шесть пар черных огненных глаз. Обладательница одной пары иногда даже показывала и другие части своего белого лица, на что, по-видимому, не соглашались ее соседки. Эти глаза были, бесспорно, самое интересное из всего окружающего, все прочее было, по обыкновению, невыносимо скучно.

Отсюда мы отправились к рынку. На его площади предполагалась большая «фантазия». В это время бросали джэрид. Эту воинственную игру турки более всего любят. Да и не существует другой, в которой бы мужественная сила и ловкость могли так выказаться, как в кидании джэрида. Великолепный наездник может здесь вполне показать свое искусство.

Джэрид — деревянное метательное копье от 3 до 5 футов длиной и около дюйма толщиной. Каждый из играющих имеет при себе от трех до четырех таких копий, или же расставляют несколько слуг на границе назначенного для игры пространства, которые подают на лошадь брошенные копья. Играющие разделяются на две партии, которые становятся друг против друга для борьбы. Каждый избирает себе противника и на полном скаку мечет в него свое копье. Тот принужден или отпарировать своим джэридом летящее копье, или же броситься под лошадь, чтоб оно пролетело над ним. И в этом случае мы видим всадника висящим под брюхом лошади и держащимся кончиком ноги за шишку на арчаке седла, но затем он в одно мгновение опять в седле и уже преследует своего бросившего копье противника, который тотчас с величайшей быстротой спешит поднять оружие.

Часто копье задевает одного из играющих и даже случается, что сбрасывает его с лошади. Для зрителей я не знаю зрелища приятнее метания джэрида. Эту игру очень любят, и в ней часто участвуют знатнейшие турки.

Выказав все свое искусство, наездники оставляют площадь для только что пришедшего линейного батальона. Батальон установился парадом, заколебал знамена, оружием отдал честь паше и под гром 21-пушечного выстрела (этим окончился праздник) удалился в казармы.

23 июля. Паша совершил ужасное злодейство, которое хотя и стараются скрыть, тем не менее оно находится на устах у всех. Оно очень поразило европейцев.

Третьего дня вечером два евнуха обвинили перед пашой женщину из гарема в знакомстве с мужчиной, которое она свела в окружающем гарем саду. Обвиняемая была жена Ибрагима-эффенди, приемыша паши. Это невыносимейший и безобразнейший человек из всей его свиты. Ей не более 15 лет, и говорят, она была красавица. Сперва она была любовницей паши, а потом он отдал ее этому самому Ибрагиму-эффенди. Вероятно, евнухи сделали донос со свойственной им злобой и, может быть, даже клеветали на нее, прибавляя многое, потому что паша ужасно разгневался, выслушав их рассказ. Он приказал привести к себе женщину и ее знакомого. Несчастная задрожала всем телом, когда увидала в глазах паши ярость.

«Ты разговаривала сегодня в саду с посторонним мужчиной?» — спросил паша. «Да, ваша светлость, я спрашивала о своем господине (Ибрагиме-эффенди) у знакомого тебе и мне по Каиру Ибрагим-ара». — «Он, наверное, хотел тебя соблазнить изменить своему мужу; не правда ли?» — «Нет, ваша светлость, это неправда!» — «Расскажи всю правду, тогда тебе ничего не сделают; но если ты утаишь совершившееся, то я прикажу отрубить тебе члены по частям».

Несчастная женщина испугалась, смешалась и признала за истину все, что сказали низкие обвинители.

«Уведите ее, — приказал паша, — и доставьте мне собаку Ибрагим-ара!» Его привели. «Ты соблазнял к неверности Нэфизу, жену Ибрагима-эффенди?» — «Нет, ваше превосходительство!» — «Как, ты решаешься еще лгать? Берите его, кавасы, свяжите и секите до тех пор, пока он скажет правду! Собака, ты должен умереть!»

Ибрагим-ара бежал и счастливо пробрался мимо дворцовой стражи. Кавасы преследовали его и получили приказ привести его к паше живым или мертвым. Трое из них, более человечные, не стреляли по нему, четвертый же выстрелил и раздробил подбородок жертвы. Он упал, и его без чувств принесли к его судье. Там он пришел в себя, встал и сказал: «Ваша светлость, я невинен!»

«Застрелите эту собаку и бросьте в реку», — отвечал паша. Ибрагим-ара получил вторую пулю в живот. После этого его снесли на барку и посередине реки бросили в воду. Несмотря на половодье, он достиг невысоко затопленного песчаного острова. Собравшись с последними силами, он встал здесь на ноги и громко крикнул: «Ибрагим-эффенди, я должен тебе еще нечто сообщить». Вместо Ибрагима-эффенди это услыхал паша и приказал палачам окончить это дело. Третья пуля заставила его замолчать навеки.

Теперь дошла очередь до женщины. Паша приказал бросить ее в реку. Она была украшена бриллиантами и другими драгоценными каменьями, которые кавасы хотели снять с нее. «Нет, — загремел паша, — пусть останутся на ней эти вещи; бросьте эту развратницу к ее любовнику такою, как она есть!»

Ее принесли на берег Голубого Нила. Выстрел — и бурные волны приняли несчастную жертву и потом так же спокойно покатились, как будто и не знали об ужасном убийстве.

Более я ничего не могу прибавить, история говорит сама за себя. Но скажу только то, что не заставило себя ждать и обыкновенное наказание за всякое совершенное преступление, — муки совести. Лятиф-паша целый год не мог освободиться от постоянно являвшихся ему образов убитых.

26 июля. Дождливый период в полном разгаре. Регулярно на третий или четвертый день — гроза и обыкновенно с дождем.

Ежедневно через наш двор перелетает несколько семейств очень интересной птицы, которую систематически называют Colius senegalensis. Величиной она с жаворонка. Она покрыта более шерстью, чем перьями и в особенности замечательна своим хвостом от 9 до 10 дюймов длины, состоящим из 12 перьев с очень твердыми стволами и лишь с зачатками опахала. Цвет перьев мышиный или буроватый. На затылке у нее хохол ярко-голубого цвета. Она живет в самой чаще садов. С мышиным проворством пролезает она сквозь кусты, которые на глаз кажутся просто непроницаемыми. Там она отыскивает себе пищу. Между орнитологами существует совершенно неосновательное мнение, будто она спит, вися на тонких ветвях.

В мимозовых лесах Голубого Нила и Белого Нила ткачики вьют свои художественные гнезда, примечательные красотой и целесообразностью постройки. Птицы от них получили свое удачное название. Здесь в Хартуме преимущественно находится красивая порода с желтым брюхом, черной головой и зеленоватой спинкой; ее называют маскарадным ткачиком (Ploceus personatus). Ее гнездо висит на самой верхушке тонких, гнущихся ветвей, обыкновенно над водой. Оно имеет форму пустого полушария, на которое поставлен заостренный, тоже пустой конус. Вход в него образует длинная труба, которая тянется по всей внешней стене, и лишь внизу открывается отверстие. Это изящное жилище состоит из длинных травяных стеблей, сплетенных артистически между собою так, что гнездо совершенно непромокаемо. Внутри оно выложено тонкой и мягкой травой и шелухой семян, которые впоследствии служат подстилкой для птенцов.

Мы охотимся теперь очень удачно. Период дождей принес с собой множество редких птиц, которых мы ревностно преследуем. На берегах обеих рек живут целые стаи гусей, колпиц, клювачей, цапель, маленьких черных аистов и авдоток. В лесах наблюдателю открывается совершенно новая жизнь.

В хартумских садах уже поспел виноград. Его, конечно, нельзя сравнивать с великолепным сахаристым египетским или греческим виноградом, но все-таки он вкусен.

Несколько дней назад сардинец Брун-Роллет возвратился из своей поездки в Кордофан, где он был по торговым делам. Его сопровождал некто Ботэ, ездивший в Кордофан для закупки арабской камеди с одним мулатом, сыном знаменитого Линант-бея.

Роллет — отец четырех или пяти детей, которых он прижил с тремя, именно с тремя, невольницами. Теперь последние мирно живут одним домом, чтоб совместно воспитать юных незаконнорожденных.

10 августа. Сегодня большой мусульманский праздник, Большой Байрам. В этот день впервые показывается новая луна после постного месяца Рамазана. Турки и египтяне в чалмах и разряженные наполняют улицы. Повсюду затеваются великолепные «фантазии». По всему городу помадная вонь и аромат крокодильих желез и как необходимая музыка — 21 выстрел.

Ночью была сильнейшая гроза с ливнем, который залил водой весь Хартум.

Я уже давно собирался поохотиться на Голубом Ниле, но этому постоянно мешал недостаток в деньгах, теперь очень чувствительный. Я не решался просить европейцев о займе, ибо был уверен, что буду или кругом обманут, или получу оскорбительный отказ. В это время я, короче, познакомился с одним знатным турком, Хуссеин-ара, отставным кавалерийским полковником; я сообщил ему о своих денежных затруднениях и получил от него без долгих рассуждений две тысячи пиастров. Обладая этой суммой, я мог исполнить свое намерение. После удачной охоты на Голубом и Белом Ниле 9 сентября мы покинули Хартум на маленькой барке, крытой лишь соломенной рогожей. Доктор Фирталер решил, что останется еще в этой столице, поэтому я мог взять с собой слугу Тишендорфа, новоприобретенного охотника-нубийца, Томбольдо, повара, старого слугу Гитерендо и моего верного Али-ара. Нам, наверное, угрожала в лесах климатическая лихорадка, но естествоиспытатель не может бояться ее, если желает чего-нибудь добиться. Перед отъездом я нанял для доктора другой, более обширный дом.

Нам предстояло весьма медленное плавание, потому что господствующий ветер был противный, и барке приходилось плыть против течения; для этого надо было употреблять много усилий и времени. В местах, где леса подступали к самой реке, возможно было подвигаться вперед лишь следующим образом: матросы, взяв в рот бечеву и проплыв между колючими, висящими над водою мимозовыми кустами, добирались до прогалины в лесу и, выйдя на сушу, тянули оттуда барку. Нам нужно было потратить целый день, чтобы пройти одну немецкую милю. Но мы не теряли времени; напротив, тихая езда была нам очень выгодна. В лесах мы получили столько добычи, что никогда не сидели без дела. Описывая вслед за этим мою вторичную поездку в девственные леса, я на этот раз не буду утомлять благосклонных читателей естественно-историческими исследованиями, а просто расскажу о своих приключениях.

17 сентября. Третьего дня мы прибыли в Камлин. Это ничем не замечательное место, и о нем упоминают лишь ради его винокуренного завода, единственного во всем Восточном Судане. Нам же он интересен великолепной добычей. Мой охотник Томбольдо застрелил вчера двух редких европейских орлов (Aguila bonelli) и 12 экземпляров священного ибиса. Он сказал мне, что в некоторых местностях можно целыми стаями видеть и убивать этих обыкновенно диких и редких птиц. Такой случай нечасто повторяется, и поэтому мы остались сегодня здесь. Рано утром я отправился с Томбольдо к реке в означенное место. Я лег в высокую траву и вскоре подстрелил пролетающую священную птицу. По совету моего черного охотника я поставил ее при помощи палочек в обыкновенную ее позу и стал дожидаться пролета других стай. С другого берега беспрестанно прилетали многочисленные стаи этих птиц для ловли саранчи в степи. Теперь это единственная их пища. Каждая пролетающая стая останавливалась в воздухе и окружала убитого товарища, так что в короткое время я мог убить из них 15 экземпляров, к которым Томбольдо прибавил еще шесть. Лишь впоследствии мне стала ясна причина непонятного соединения нескольких сотен этих птиц, обыкновенно попадающихся в одиночку. Они свили целую колонию гнезд в неприступном болоте в лесу на противоположном берегу.

Естественно, что после обеда было много дел. Надо было препарировать большое число убитых птиц. Мы тихо поплыли вперед с либбаном.

Ко времени аассра начала собираться гроза. Небо все более и более темнело, и незадолго до солнечного заката на нас налетела буря. Наш кораблик кидало во все стороны. Молния за молнией падали со всех сторон в реку и в прибрежный лес. Треск валящихся деревьев, вой испуганных гиен и бушевание волн, поднятых на аршин вышины неистовой бурей, заглушались беспрерывными раскатами грома и ревом урагана. Это было величественное, страшное и прекрасное зрелище.

В этом бурном потоке наша утлая барка летела, как пароход, или кидалась во все стороны, как мячик. Волны плескали через борт, и вскоре воды в трюме было на несколько дюймов. К счастью, кораблик скоро был выброшен бурей так далеко на тинистый берег, что яростные волны не могли уже ему больше грозить опасностью. Тут полил дождь, такой дождь, о котором может судить лишь тот, кто сам испытал тропическую грозу. Суданцы говорят, что в этом дожде каждая падающая капля величиной с пулю. В короткое время вода в трюме поднялась на фут, и мы все насквозь промокли. С великим трудом я спас от воды препарированные птичьи шкурки, которыми были наполнены все ящики.

Вскоре дождь прекратился, но мы поставлены были в очень печальное положение. Мы дрожали от холода всем телом и на открытой со всех сторон барке не очень-то приятно себя чувствовали. Люди заметили поблизости деревню, куда и побежали все, за исключением корабельной прислуги. Жители, увидав вооруженных людей, сперва испугались, и мужчины убежали в лес. Но они возвратились, узнав, что дело лишь за сухим и теплым ночлегом. Они очистили нам токуль и раздули громадный огонь, у которого мы могли согреть наши окоченевшие члены и приготовить крепкий кофе. Однако же наш ночной покой был встревожен кроме воя гиен еще вторым ураганом, который хотя ничего не повредил в нашей деревне, но барке снова грозил опасностью.

21 сентября. Сегодня утром мой слуга Гитерендо в первый раз заметил в лесу обезьян. Я тотчас сошел на берег, застрелил выпорхнувшую передо мной большую сову и начал преследовать обезьян, которые, гримасничая, с большим проворством пропали в тернистых кустарниках.

24 сентября. Вчера вечером был опять сильный дождь. Сегодня в полдень мы достигли деревни Абу-Харрахс, находящейся на правом берегу Голубого Нила. Здесь я захотел остановиться ради прекрасных лесов по обеим сторонам реки. Мы заняли оставленную казарму албанских войск. Туда я приказал снести нашу поклажу, когда до некоторой степени очистили от грязи три комнаты, в которых еще можно жить.

В следующие дни кроме очень добычливой охоты мы получили еще несколько подарков от живущего здесь кашефа. По турецкому обычаю, он прислал сверх того несколько баранов «для кухни». Что его нужно было отдарить за его «акрамэ», это было понятно само собою, а из его слов было достаточно ясно, что он желал и спиртуозного. Поэтому он получил несколько бутылок хорошей водки, и мы навсегда стали приятелями.

30 сентября. Мы охотились в лесах на другом берегу, куда беспрестанно переезжали кроме нашей барки еще две другие. Во время одной из этих охот только мы углубились в лес не больше чем на сто шагов, как перед нами поднялся крокодил около 8 футов длиной и спрятался в ближайшем кустарнике. Мы окружили заросли с оружием наготове, но крокодила и след простыл.

Охотясь и при этом преследуя различных птиц, я через час с лишком достиг «тахера», или возвышенности (буквально: тыла) степного леса, где заблудился и возвратился к реке лишь к полудню, весь в поту, измученный, истомленный и с ужасной жаждой. Не думая долго, бросился я к воде, чтоб напиться. Если б даже смерть явилась передо мной, и то бы я попробовал охладить свой жаждущий язык, потому что здесь, во Внутренней Африке, жаждущий не в состоянии противостоять виду воды: так ужасна мука, которую он испытывает.

Напившись, я осознал, что повредил себе, и стал опасаться дурных последствий, которые действительно не замедлили явиться. Тихой ходьбой я пробовал прохладить себя, но потом, до смерти утомленный, опустился под тенистое дерево. Мои люди нашли меня здесь почти без чувств и снесли в наше жилище.

Голубой Нил постоянно спадает теперь (в иные дни на 9 дюймов), несмотря на беспрестанные грозы и ливни. По-настоящему дождливый период должен был бы уже окончиться, и старожилы не помнят такого долгого продолжения его. Трава в степи от 6 до 8 футов вышиной. Есть надежда на необыкновенно богатый урожай дурры. Вблизи деревни степь засеяна этим плодородным злаком. Лятиф-паша дал полезный приказ, чтобы войско разводило свои собственные поля. Две роты солдат, квартирующих в ближайшем городке Волед-Мединэ, обработали такое громадное пространство земли в пустыне, что его не обойдешь за целый день.

10 октября. Наш дом превратился в лазарет. Я уже целую неделю лежу в климатической лихорадке. День и ночь меня мучит сильнейшая головная боль. Четверо из моих слуг-арабов захворали, и Тишендорф тоже слег. Часто у него такой сильный бред, что прочие принуждены его держать, потому что в бреду он уходит ночью из дому и бродит около реки. Никто из нас, конечно, не работает; немногие, оставшиеся здоровыми, должны неотлучно ухаживать за больными.

Многие заболели в нашей деревне; а в Волед-Мединэ лихорадка так сильна, что там ежедневно умирает в среднем до 15 человек. Со всех сторон меня уверяют, что именно этот месяц самый дурной из всех. Грозы и ливни продолжаются.

Мне принесли одну из тех змей, которых туземцы называют ассала. Араб убил ее дубиной. Она не ядовита, и ее едят. Лежащий передо мной экземпляр длиной 10 парижских футов, змея, должно быть, недавно поела: брюхо ее в середине тверже бедра здорового мужчины. Красивый рисунок ее кожи побуждает туземцев делать из нее украшения, например, обшивать ножны кинжалов и т. п.

Из Волед-Мединэ барки возвратились пустыми; они отправлялись туда за дуррой. Прошлогодний урожай весь вышел, а новый еще не созрел. За ардеб, или 4,8 венской осьмины, платят обыкновенно в Волед-Мединэ по 6 пиастров.

Мы ужасно желали получить одну из этих барок, чтоб иметь возможность возвратиться в Хартум. Без врачебной помощи мы не можем здесь оставаться дольше.

Уж несколько дней мы замечаем предвестников пассатов — прохладные дуновения. Можно надеяться, что скоро появятся эти желанные ветры и уменьшат ужасный зной. Часто ночью у нас +28° по Реомюру.

14 октября. Тишендорф серьезно заболел и целую ночь напролет бредит. Даже старого турка Али-ара схватила лихорадка. Остался здоровым один только повар Мансур.

Много раз он избавлял меня от головной боли очень странным средством. Он разводит в чашке соль с лимонным соком и, раздев меня совершенно, натирает этим все тело, произнося при этом наизусть фахта и значительное количество набожных изречений, между которыми часто повторяется: «Бэ исм лилляхи эль рахман эль рахим». Потом он трет виски, собирая, по его выражению, «на лбу солнце», так как он приписывает мою болезнь влиянию солнечных лучей. После этого, собрав кожу на лбу, он стягивает ее немного с головы, вливает мне раствор в уши и тогда уж тщательно меня вытирает. Головная боль обыкновенно исчезает совершенно или по крайней мере на время.

Причину облегчения боли я оставляю неразрешенной. Все это найдут, пожалуй, смешным; но чего не позволит совершить над собой больной, если только имеет надежду на облегчение своих страданий!

Нам пришлось еще целую неделю оставаться в Абу-Харрахсе, а мы не выздоравливали. Лишь 21 октября нам удалось нанять барку для обратного пути. Тотчас мы приказали ее оснастить и к вечеру отплыли. Ночью я почти не спал и слышал крики нескольких тысяч летящих, как я полагал, журавлей. На следующее утро я увидел, что птицы не летели, а спокойно сидели на песчаном острове в реке.

К полудню несколько сотен этих обыкновенно столь хитрых птиц подпустило к себе подплывающее судно так близко, что я не мог удержаться, чтобы не выстрелить в их стаи из своей винтовки, хотя для этого несколько человек должны были приподнять меня. Выстрел был удачен — убил две штуки. Мне их принесли, я держал в руках редкую Grus virgo. До сих пор эта птица никогда мне не попадалась.

Я радовался в отношениях орнитологическом и эстетическом, что добыл эту птицу, и у меня пробудилось желание убить еще нескольких журавлей. Случай к этому представился скоро; тогда эстет ушел на второй план и уступил свои права коллекционеру. К сожалению, занятие последнего почти всегда соединено с убийством. К вечеру мы проезжали около большого острова и видели на нем множество сидящих журавлей. Я остановил барку у нижнего конца острова и, несмотря на свою лихорадку, решился устроить ночную охоту. Бодрость духа преодолела телесную слабость. В продолжение нескольких недель я не в состоянии был оставить свою постель, сегодня же мог отправиться на охоту.

В ночной темноте нам удалось убить нескольких журавлей. В следующие дни я повторил этот маневр, и охота была постоянно удачна. Только всякий раз после этой ночной охоты я чувствовал себя все хуже и потому вскоре принужден был прекратить ее. Значит, дух не имел столько силы, чтоб выдержать могущество приступа лихорадки.

26 октября мы причалили к Хартуму. Лихорадка так ослабила меня, что я едва дошел до нашей квартиры. Доктор, взглянув на меня, просто испугался. После полудня у меня опять были сильные приступы лихорадки.

Меня посещают европейцы Пеннэ, Контарини и Грабо, чтобы выразить свое сочувствие. Грабо и Контарини рассказывали мне о многих насильственных мерах паши. Во-первых, он велел оставить службу аптекарю, и, по их мнению, конечно, без всякого повода, но в действительности потому, что Грабо оказался виновным в подлогах. Старый плут Лумелло хотел продать невольницу, а паша дал ей отпускную. Итальянец на это немало злится. Сыплющиеся на пашу проклятия европейцев не находят, однако, во мне сочувствия, потому что я не могу не оправдать энергичных мероприятий этого губернатора.

Нашему доктору не особенно приятно в Хартуме. Он знает и с отвращением смотрит на беспорядочность хозяйства европейцев и развращенность большинства из них. Он ничего сильнее не желает, как уехать отсюда. Мы строим планы для новой поездки на Голубой Нил. В этом нам препятствуют лишь моя болезнь и недостаток в деньгах.

Абас-паша сослал сюда трех арабов. Эти люди воспитывались в Европе, но только один из них приобрел там научные знания и стал образованным и деликатным человеком. Второй же во всех отношениях ничтожное явление. Третий из них, Баюм-эффенди, несмотря на двенадцатилетнее пребывание во Франции, остался феллахом. Он соединяет в себе все недостатки простолюдина — араба и француза. Кроме них сюда приехал еще необразованный француз, истый gamin de Paris^[76] по имени Эдуард Легран. Конечно, он избрал для своего временного жительства дом Пеннэ.

Несколько недель назад Никола Уливи возвратился из своего путешествия в Кордофан. Кроме многих невольниц и довольно большого количества арабской камеди он привез еще оттуда в высшей степени удивительный плод. Формой и величиной он походит на миндалину: скорлупа черновато-серая, а ядро белое. Когда его только положишь в рот, то вкус у него чрезвычайно неприятно горьковатый, но стоит взять глоток воды, как он превращается в чисто сахарно-сладкий вкус. Этот плод из Такхале.

14 октября. Торговая экспедиция покинула Хартум. Она ежегодно отправляется на Белый Нил правительством и богатыми купцами. Теперь она отправилась под управлением плута Никола Уливи. Благодаря распорядительности господина нашего шефа мы принуждены были видеть, как она отплывает без нас, провожаемая бесчисленными выстрелами, несмотря на наше безграничное желание присоединиться к ней.

Главная цель этой чисто меркантильной экспедиции — обмен слоновой кости и рабов на стеклянные бусы (зукхзукх, или зукзук). Обыкновенно из этого путешествия привозят в Хартум оружие, утварь и другие вещи, замечательные в этнографическом отношении. При постоянных попутных ветрах корабли быстро достигают 6 или 5° с. ш. и через три-четыре месяца возвращаются, нагруженные слоновою костью, тамариндовыми лепешками, черным деревом, медом и другим товаром. Прибыль и выручка от этой поездки довольно значительны. Лишь с установлением консульства европейцы получили возможность принимать участие в экспедиции без всяких ограничений.

10 ноября. Уже несколько дней, как я в состоянии выходить. Третьего дня мы предприняли маленькую прогулку на Рас-эль-Хартум, или соединительный пункт обеих рек. По дороге мы указывали нашей прислуге на норы самого большого навозного жука (Copris isidis), какой только встречается в Восточном Судане.

Этот год очень урожайный. В хорошо орошенных садах четыре раза жали пшеницу. Финиковые пальмы цвели во второй раз и снова принесли плоды.

Наше положение становилось все бедственнее. Из Европы мы не получали ни писем, ни векселей. Все мои старания занять в Хартуме денег оказались безуспешными. Под конец я был вынужден обратиться к Никола Уливи перед его отъездом на Белый Нил. Я послал к нему Контарини для переговоров и был немало удивлен, услышав, что Никола даст мне незначительную сумму. Я отправился в его диван со своим верным Али-ара. Никола принял меня весьма приветливо.

«Вы желаете получить от меня денег, многоуважаемый господин; я с удовольствием исполню ваше желание. Но я купец, и потому вы удивитесь, если я могу дать взаймы лишь с процентами. Потом я полагаю, что вам будет полезно взять мою барку для вашего путешествия. Я ее отдам вам за 7 тысяч пиастров в месяц. А сколько пиастров вам нужно?»

Я объявил, что мне нужна сумма в 3 тысячи пиастров, и Никола потребовал 5 процентов в месяц. К этому присоединилась барка, на которую был лишь намек, но я знал, что было необходимо нанять ее, несмотря на то что цена ее была на 60 процентов дороже ее стоимости. Внутри меня так и кипела досада, но мне казалось, что не оставалось другого средства для получения денег; поэтому я позволил обмануть себя, обещая за барку 1200 пиастров, или 80 прусских талеров, и, кроме этого, на всю сумму (в последнюю включаются 2 тысячи пиастров за наем барки) 60 процентов росту. Выручка Никола была в 280 талеров. И я согласился на это условие, потому что был принужден к этому!

Как утопающий хватается за соломинку, так и я в отчаянии ухватился за этот последний спасительный якорь. Что во мне происходило тогда, об этом никто не узнает. Я видел свою гибель и гибель прочих и чувствовал, что неведомая рука тащит меня на самое дно пропасти; я должен был скрыть свои чувства от своего мучителя. Мы сосчитали сумму в известной монете, и я обещал представить на нее вексель. Никола при счете еще раз попробовал надуть меня на 20 процентов.

Тут уж я не мог сдержать своего негодования. Страшная ярость овладела мной; мощной рукой схватил я мошенника за его длинную бороду и начал бить его своей нильской плетью до тех пор, пока мог пошевелить рукой. Это продолжалось долгое время. Али-ара с заряженным пистолетом охранял дверь дивана, чтобы слуги не явились на помощь кричащему Уливи. Святое правосудие! Прости, если я тогда захватил твои права! Я еще до сих пор благодарен, что моя рука была так мощна!

Наконец Уливи вырвался, убежал и закричал мне из своего гарема: «Maladetto, посмотрим, где ты теперь достанешь денег». Я ушел из дивана, не отвечая на слова наказанного ростовщика.

Когда гнев мой прошел, я начал думать о нашем положении. Я не видел выхода из денежного затруднения. Вдруг мне пришло в голову попросить пашу о деньгах. Я написал ему просительное письмо, в котором представил свое положение, рассказал о низости европейцев и под конец просил его одолжить на четыре месяца 5 тысяч пиастров. В течение этого времени я надеялся получить из дому деньги и ими погасить долг. Переведя письмо на арабский язык, я послал его паше с Али-ара. В тот же день я получил ответ. По турецкому обычаю, паша написал на другой стороне посланного мною листа приказ казначею мудирие. Он заключался в следующих словах:

«Мы решились согласиться на просьбу немца Халиль-эффенди и приказываем вам выдать ему 5 тысяч пиастров без процентов. Возьмите с него расписку. Если же по истечении четырех месяцев этот господин не будет в состоянии возвратить в правительственную кассу взятые им деньги, то перешлите ко мне его расписку и спишите сумму в 5 тысяч пиастров из наших доходов. О дальнейшем мы распорядимся впоследствии».

Этот поистине царственный поступок не требует комментариев. Я пошел благодарить его. Он встретил меня словами, в которых звучал упрек: «Нехорошо с твоей стороны, Халиль-эффенди, что ты мне раньше не сказал о своей нужде; я бы давно с ней покончил, потому что я ведь тоже на чужбине».

Теперь я радостно начал приготовляться к путешествию по верховью Голубого Нила. Вместо 700 пиастров, которые я должен был бы заплатить за барку Никола Уливи, я заплатил теперь 300 за другую, покрытую палаткой из соломенных циновок, которая вполне нас удовлетворяла. Настоящее судно было гораздо больше дахабие Никола Уливи. Через несколько дней мы собрались в дорогу; наша корабельная прислуга была гораздо старательнее, чем та, которую содержал этот мошенник.