Во второй раз собирался я ехать «в страну черных», не обращая внимания на то, что ее адский климат едва не уморил меня в первую поездку.

Я предпринимал это путешествие с весьма смешанными чувствами и никак не мог отделаться от различных мучивших меня опасений. Как человек, руководящий экспедицией, я взял на себя важные обязанности относительно своих товарищей по путешествию. Опытность, приобретенная моей первой поездкой, вынуждала меня быть их вожатым и советником. Я не сомневался в том, что смогу совершенно удовлетворительно исполнить свою обязанность; меня пугали только непредвиденные случаи. Никто из нас не боялся тамошнего климата; мы с достаточной твердостью шли против его опасностей, надеясь и уповая на счастливое решение нашей судьбы. Во мне живо пробуждалось влечение к путешествию, когда я думал о жизнедеятельности и творчестве священной девственной природы тропического леса. Я, как ярый охотник и друг природы, мысленно переносился туда, где мне предстояли высокие наслаждения и где натуралисту открывается такое обширное поле для исследования и классификации многочисленных произведений природы. У нас были прекрасные надежды! Мы ехали для исследования совершенно неизвестных стран и намеревались, если это будет возможно, посетить верховье Белого Нила, даже думали пересечь всю Африку. Нам представлялся прекрасный случай принести свою маленькую жертву на алтарь науки. Моих сотоварищей всего более радовали в этой поездке предстоящие приключения; об опасностях ее они знали в то время только понаслышке. Никто из них, наверное, не думал, что найдет последний свой приют в той именно стране, куда я их веду; полные надежд, они отправились в Судан, но на родину никто из них не возвратился. Кто постигнет пути Провидения?

25 февраля 1850 г. корабль наш оставил за собой последнюю замечательную ступенчатую пирамиду, построенную Майдуном, и так смело поплыл на парусах с попутным ветром, что к вечеру мы могли причалить в Бэни-Суефе. Товарищей своих я ждал на следующий день, но барон фон Врэдэ, думая, что прибытие их может как-нибудь замедлиться, поскакал им навстречу 26 февраля. Я воспользовался этим временем и осмотрел городок. Это хорошенькое местечко, если исключить из него свойственную всем египетским городам нечистоту. В нем около 6 тысяч жителей, занимавшихся прежде приготовлением шерстяных материй. Базар и торговля в упадке и сделались совершенно ничтожными. Бэни-Суеф находится под управлением эффенди, и в нем стоит эскадрон уланов. Очень приятно смотреть на него издали. Большая казарма находится около правительственных зданий, оттененных приветливыми садами, высокими мимозами и густолиственными сикоморами; а это в соединении со стоящими на берегу минаретами представляет весьма привлекательную картину. На Ниле против города находится продолговатый плодоносный остров. В семи часах расстояния на восток в пустыне добывают прекрасный алебастр, употребляемый на постройку мечети Мухаммеда Али. Вот все, что я могу сообщить о городе.

Вечером, как мы ожидали, прибыли мои сотоварищи. Весь следующий день прошел в упаковке вещей. К вечеру поднялся легкий ветер, но с ним мы успели доплыть только до верхнего конца города, где дружески распрощались с бароном фон Врэдэ. 28 февраля мы медленно подвигались вперед, и, так как чувствовался недостаток в ветре, мы должны были ухватиться за либбан (бечеву). Мы с братом опережали корабль, чтобы охотиться. Вскоре мы нашли еще другое развлечение. На песчаном берегу мы увидели священного жука древних египтян, формирующего свои шары. Atteuchus sacer — это большой навозный жук черно-коричневого цвета. Он изображен почти на всех древнеегипетских постройках. На могильных памятниках также часто встречаются так называемые скарабеи, т. е. сделанные из камня фигуры жука, на плоской брюшной стороне которого глубоко вырезаны именные иероглифы. Древние египтяне употребляли подобные фигуры вместо печати или вместо амулета. Часто на памятниках жук представлен гигантской величины с шаром в передних ногах. По мнению многих археологов, шар этот представляет Землю. За это ли аллегорическое изображение считают его священным или есть другая причина — я этого не знаю. Знаю только, что египтяне наблюдали сперва в природе жука и его работы, а потом уж обессмертили его на своих постройках. Перед кладкой яиц самка жука делает из бычачьего навоза шарик величиною с грецкий орех, который и служит первой пищей выползшим из яиц личинкам. Самки катят этот громадный для их роста шар по большому пространству до песчаного места. Тут они вырывают нору глубиной в фут, вкатывают в нее навозные шары и на них несут яйца. Ревность, с которой так трудится это маленькое животное, привлекла внимание египтян, сведущих в естествознании или почитателей тайн природы. Сегодня так много было этих жуков, что в короткое время мы набрали их несколько дюжин.

В то время как мы наблюдали работу священных жуков и занимались ловлей их, поднялся ветер и наша барка подошла. Мы взошли на нее и быстро поплыли далее. Пройдя находившийся на левом берегу городок Фешне^[46], минареты которого возвышаются над окружающими его пальмовыми лесами, мы должны были из-за того, что ветер стих, остановиться около одной ничтожной деревушки. В следующие дни опять не было ветра, так что в Минни мы приехали только 2 марта вечером. На берегу нас встретил крестьянин, одетый в черную бархатную бекешу, выложенную шнурками. Это был поселившийся здесь ганноверский портной Штрибе, который кроме портняжества занимался еще шинкарством. Во время моего пребывания в Египте мне приходилось довольно часто сталкиваться с немецкими ремесленниками, но такого олицетворения дерзости и хвастовства при совершеннейшем невежестве я еще не видывал (хотя и замечал эти пороки в его собратьях). Но я не буду докучать своим читателям описанием этого чудака, тем более что Гольц великолепнейшим образом изобразил его в своем «Провинциале». Мы забавлялись весь вечер его хвастовством и, признаться, тупоумием.

Минни находится на левом берегу Нила и имеет 8 тысяч жителей. Сыновья Ибрагим-паши устроили здесь большие сахарные заводы. В Минни есть казенные хлопчатобумажные прядильни, но базар совсем ничтожный.

3 марта с благоприятным ветром мы поплыли далее. Портной салютовал нам залпом из своего «сладкозвучного нильского ружья». Мы отвечали ему тем же. Выше Минни начались катакомбы и тянулись в продолжение нескольких миль по правому берегу. Они находятся на склонах на высоте 500 футов над рекой. Мы не посетили их, боясь утратить благоприятный ветер. Нам попадалось много птиц, годных к охоте: орлов, египетских гусей, бакланов, колпиц, пеликанов, но ни одной из них мы не могли добыть. Около полудня наша барка столкнулась с плывущим по течению трупом полуодетого не то франка, не то турка. К вечерней молитве ветер стих, и мы остановились у Диарф, сахарного завода, принадлежащего Мустафа-бею, сыну Ибрагим-паши. Этот завод был на полном ходу. Мы его посетили и нашли устроенным вполне удовлетворительно, конечно, европейцами. Валы приводятся в движение паровой машиной и так хорошо прессуют сахарный тростник, что он, полежав несколько дней после этого на солнце, обращается в топливо для паровика. Здесь материалом для топки служат осока, хлопковые кусты и семена. Нет ни угля, ни дров. Свежий тростниковый сок имеет отвратительно приторный вкус, но он очищается в известное время и в известном месте и превращается в настоящий сахар.

Ночью около барки раздавалась «торжественная музыка» — голоса шакалов; но, несмотря на то что после полуночи месяц светил ярко, мы не могли разглядеть этих животных.

Наутро опять не было ветра. Мы отправились на охоту и возвратились с порядочной добычей. Мой новый слуга Август Тишендорф встретил на нивах рысь, но не стрелял в нее. Думал ли он, подобно портному Штрибе, что это молодой львенок, — право, не знаю. Гольц заставляет своего героя, встретившего также невинную рысь, повествовать следующим образом:

«Мне повстречался прекрасный зверь, такой, про которого можно сказать: опасный зверь. Это чудовище, этот дикий зверь смотрел на меня страшными глазами и как будто хотел съесть. Я подумал: или ты меня съешь, или я должен выпустить весь свой заряд. После этого он еще раз люто взглянул на меня и попятился прочь на задних лапах так, что тростник затрещал. Судя по фигуре и лютости, я полагаю, что это был лев. Может быть, не совсем взрослый, но, во всяком случае, сильный, настоящий лев напал на меня».

Мы уже имели дело, но лишь с ничтожными зверями, стреляя только маленьких птичек, например чеканов, этих неутомимых летунов, довольных и веселых обитателей пустыни. Стреляли хорошеньких маленьких снегирей цвета коричневых полевых цветов. Их название происходит от последних (Pyrrhula githaginea). Там и сям начали попадаться пальмы-дум. Ниже уже известной деревни Коссеир^[47] мы взошли на барку и при окрепшем ветре быстро проплыли джебель Абу-Фееде, за которым находится крокодилья нора. Нам некогда было посещать ее сегодня, мы быстро поплыли к скалам.

Высоко в трещине выглядывал из своего гнезда египетский стервятник. Невдалеке от него свил свое гнездо коршун-паразит. Египетский ястреб осматривал скалу, имея то же намерение. Внизу в реке плавали пеликаны, между тем как маленькие черные бакланы летали взапуски или рядышком сидели на скале, быстро отклевывая белый известковый уступ. Горные и городские ласточки гонялись за комарами, которые целыми тучами носились над водой. На берегу на водочерпальном колесе сидели голубые каменные дрозды. Кани плавали в ясном воздухе и высматривали в поле мышей. Тут же бесшумно носились коршуны. Большие грифы и орлы летали громадными винтообразными кругами. Осторожная чепура поглощала свой улов на песчаном берегу.

Я выстрелил в нее из винтовки, намереваясь более спугнуть, чем убить ее. Раскатываясь, как гром, раздался выстрел среди отвесных скал и с новой силой отдавался в каждом утесе. Мы зарядили наши маленькие пушки и заставили Али-ара зажечь фитиль. Эхо великолепно звучало, умирая вдали.

Подумайте, ведь мы плыли уже по священному Нилу, над нами синело египетское небо, и по обеим сторонам реки тянулись пальмовые леса! Минареты сверкали здесь и там над стройными верхушками этих царственных деревьев. Одним словом, нас окружал новый мир, и понятно, какое наслаждение мы испытывали, переживая это. Река, скалы, пальмы, минареты, нильская барка, пеликаны, бакланы, кани, большие грифы и орлы — все это принадлежности египетского ландшафта, потому не лишне было упомянуть о них.

Я часто рассказываю о какой-нибудь птице, не относящейся к описанию путешествия; это потому, что я не принадлежу к числу тех путешественников по Нилу, которые из каюты нейдут далее города или какого-нибудь развалившегося храма. Я же постоянно бродил по лесу и полю, входил в хижины и деревни, чтобы наблюдать людей и животных, чтоб стрелять птиц и собирать насекомых. В Египте есть много интересного, на что стоит посмотреть, кроме фиванских развалин и пирамид. И много есть, что послушать, кроме уличного и базарного шума Каира и Александрии. Разумеется, для этого нужно открыть уши и глаза!

В половине шестого вечером причалили мы к маленькому городку Монфалут. Нашему повару необходимо было закупить провизии для кухни, а также меда для дальнейшего путешествия. Мед здесь хорош, и купить его можно дешево. Фунт стоит только 2 пиастра. С барки нам видно было внутреннее расположение домов.

Левый берег Нила площе правого, потому во время наводнения вода так сильно подмывает дома, что ежегодно некоторые из них исчезают в волнах. Среди домов лежали развалины минарета мечети. Прочие же постройки были так плохи, что во время следующего наводнения, наверное, разрушатся; между тем никто решительно не думает, как бы помочь этому. Называя несчастье карой Божьей, араб не предпринимает ровно ничего против него и только стремится построить свое жилище немного дальше от теперешнего берега. Он рассчитывает, что пройдет еще довольно времени, пока новый дом смоют волны, и что «Аллах керим» (Бог милостив). Эти понятия так глубоко укоренились в народе, что ни увещевания, ни приказания не действуют на него.

После недолгой стоянки при хорошем ветре мы продолжали наше путешествие и в 10 часов вечера остановились у деревни Бени-Мухаммед.

6 марта. Вчера вечером мы прибыли в Сиут после томительно скучного плавания, которое мы старались по возможности разнообразить охотой. Город находился на левом берегу в четверти часа расстояния от реки, под 27°13′ с. ш. и 28°23′ в. д. от Парижа. Это древняя столица Верхнего Египта Сааид, в которой 15 мечетей и от 16 до 20 тысяч жителей. Сиут служит первой станцией большим караванам, идущим в Дарфур и обратно. На этом пути путешественники встречают много оазов и постоянно через три-четыре дня подходят к колодцу. До Коббэ, столицы негритянского государства, нужно только 30 или 35 дней пути. Отсюда идут также и караванные пути в оазисы Ливийской пустыни: Вади-эль-Дахелэ^[48] и Вади-эль-Кардие, из которых, между прочим, вывозят много меда и угля.

Дорога в город идет по насыпи, садами, мимо оттененной платанами мечети и входит в окруженный сикоморами двор большого и красивого правительственного здания. Отсюда дорога до каменного моста, построенного Мухаммедом Али. Мост перекинут через канал, а за ним по гористым кривым и узким улицам доходишь до базара. Замечательна баня, построенная известным тираном Мухаммед-беем эль-Дефтердаром. Теперь эта баня — выгодная принадлежность главной мечети. Христиане католики построили монастырь и довольно большую красивую церковь, духовенство которой присылается и содержится Австрией.

Жизнь в Сиуте дешева и приятна. Хлебопашество, изготовление шерстяных материй и седельных товаров — главное занятие жителей, но труд ценится весьма дешево. Замечательно кладбище; оно походит на каирский «город мертвых» и находится в пустыне на западе от города. Оттеняющие могилы мимозы уже издали оживляют посетителя своим пряным бальзамическим запахом, который распространяют их золотистые цветы, похожие на маленькие розы. Налево, вверху, по спуску горы виднеется кладбище древних египтян. Это ряды величественных, но некрасивых, вытесанных в утесе склепов.

Если смотреть на Сиут со стороны Нила, то этот город самый красивый в Египте. Дома почти спрятаны в веселой зелени пальм, сикоморов, мимоз, померанцевых и других фруктовых деревьев; они только приветливо выглядывают из-за них, между тем как высокие, стройные минареты уж издали возвещают о городе. Прочие же города находятся на самом берегу реки, выставляя на вид ряды своих неотделанных и частью полуразрушенных домов, совершенно неприкрытых зеленью. Как снаружи, так и внутри Сиут привлекательный город, в котором охотно останавливаешься.

Не посетивши еще города, мы послали нашего каваса с семенами европейских овощей, которые обещали прежде одному французу, состоявшему на службе у египетского правительства, — Аэмин-бею.

После обеда он пришел на корабль поблагодарить нас и рассказал нам, между прочим, о своих попытках превращения низменностей пустыни в оазы посредством артезианских колодцев. До сих пор он производил опыты за свой счет, но так как пробы были удачны, то он думал сделать предложение египетскому правительству начать это дело в больших размерах. По его уверению, бурение колодца не сопряжено с большими трудностями. Пройдя 20 или 30 футов песчаного и глинистого наслоения, бурильщик доходит до твердого песчаника или известняка, обработка которых не представляет большого труда, но которые настолько тверды, что выдержат все вставляемые трубы. Струя воды так сильна, что посредством одного отверстия на глубине 400 или 500 футов может целое пространство превратить в озеро.

Если бы в широких размерах удалась попытка создания оазисов в таких местах, где о них и думать нельзя было, то такое дело принесло бы громаднейшую пользу. Тогда бы найден был ключ к познанию внутренней части пустыни, даже Внутренней Африки, потому что, где есть вода, там возможно и население. После ухода бея явился от него слуга с козьим мехом, набитым великолепными финиками, которые он прислал нам, согласно турецкому обычаю, как отдарок за наши семена. Податель же получает за это бакшиш, тоже по турецкому обыкновению. Али-ара, вероятно, имел тут свою часть, потому что ревностно напоминал нам об этом «тартибе» (обычае).

На следующее утро мы поплыли далее. Ветер был попутный, хотя и слабый. Наш кавас заставил феллахов тянуть дахабие, пока ветер не покрепчает. Таким образом мы добрались до Кау, древнего Антеополиса. Здесь Нил поворачивает на запад, и поэтому ветер стал совершенно противным. Матросы, найдя расстояние, на которое приходилось дотянуть барку, незначительным, захотели на сегодня сделать остановку. Однако кавас побудил их двигаться. Сначала он уговаривал корабельную прислугу добрым словом, но, видя, что это не действует, принял более суровые меры. Он насильно запряг феллахов в либбан и сам помогал им тянуть.

Мы удержались от протеста его суровым действиям, так как человеколюбие здесь совершенно неудобоприменимо. Мы дали ему полную свободу употребления в дело плети и этим заслужили уважение людей, так как, по турецкому обычаю, лучше поручить своему кавасу исполнение отданных приказаний, чем брать исполнительную часть на себя. Мы бы очень повредили себе, если бы без крайней нужды взяли в руки хоть одно весло. Пройдя изгиб реки, мы поплыли далее на всех парусах, пока в полночь не остановились поблизости городка Тахта, населенного преимущественно коптами, где и переночевали.

9 марта. Вчера проехали мы мимо городка Ахмим. Он находится на правом^[49] берегу Нила, имеет две мечети и 10 тысяч жителей, в числе которых находится 400 человек легкой турецкой кавалерии. В получасе расстояния выше города в пустыне находится коптская (?) Деирумбассадж (монастырь беседы). Здание окружено высокими квадратными стенами, через которые высится величественный, белый купол и роскошный сикомор. Наискосок от монастыря на левом берегу виднеется городок Меншие^[50] с мечетью и довольно красиво выведенным минаретом. Потом мы проехали украшенный священной могилой Джебель шейх Мусса (имя святого) и остановились вечером в Джирджее. Это большой город на левом берегу реки. В нем восемь минаретов и только 10 тысяч жителей. Съестные припасы здесь поразительно дешевы. Мы купили полтораста яиц за 2 зильбергроша и целый центнер хороших корабельных сухарей за 22 пиастра (мелкая египетская монета). Все путешественники, направляющиеся в Судан, закупают здесь съестные припасы для пустыни.

Пока прислуга занята была закупкой всего необходимого, а главное, сухарей, мы пошли на другой берег поохотиться. Неистовый собачий лай манил нас к крытой соломой хижине на равнине, поросшей осокой. Там мы нашли суку хорошей рослой верхнеегипетской породы, так называемой арменти. Сука была окружена шестью маленькими кусающимися щенками. Один из них так мне понравился, что я решился купить его. Я сторговал его у обитательницы хижины за 1 пиастр; но главная трудность заключалась в поимке собаки, так как она всех кусала, в чем и мать ей отлично помогала. Наконец ее пересилили и снесли в ягдташе на подплывший корабль, присоединив ее к большому нашему пуделю Мазаут. Щенка мы назвали Бахидом (счастливым). В поездках, подобных нашей, огромное значение имеют хорошие собаки.

На берегу поселилась целая колония береговых ласточек и вырыла несколько сотен гнезд. По счастью, никому из арабов не приходит в голову тревожить их, почему птички эти весьма доверчивы. Выше я увидел первого крокодила, и в то время, когда я его показывал изумленному товарищу, заметил на мели другого средней величины, т. е. от 10 до 12 футов. Он находился на расстоянии ружейного выстрела. Я выстрелил, но не попал вследствие сильной корабельной качки. Всполошенный крокодил прыгнул сперва в воздух, а потом тихо пополз в воду. Вскоре после этого мы видели еще три громадных экземпляра крокодилов, и наши новые африканцы немало дивились им.

Вечером мы остановились у сахарного завода Фаршиут. Нам нужно было закупить сахару. За арабский центнер сахару (81½ фунта венского веса) платится 140 пиастров.

10 марта. Здешние деревни замечательны странной архитектурой домов, точно они предназначаются более для голубей, чем для людей. Они двухэтажные и похожи на срезанные пирамиды. Нижний этаж назначается для феллаха и его семьи. Он совершенно не отделан, построен без всякой тщательности из высушенного на воздухе кирпича. В верхнем этаже помещается множество голубей. Несколько рядов насестов, вделанных в стену, служат им удобным местом для сидения на солнце. Одним словом, помещение для голубей гораздо красивее и элегантнее, чем для людей. Вне деревни рядами стоят здания, построенные исключительно для голубей. Они похожи на башни и состоят из крепких кувшинообразных камер.

Так как ветер совершенно стих, то мы вышли на берег в деревню Дишнэ^[51], жители которой сильно подозреваются в разбое. Вскоре, однако, ветер снова поднялся, и боявшийся разбойников реис торопил нас в дальнейшее плавание. Тут пропала наша большая собака, в краже ее мы подозревали разбойничью деревню, что фактически и подтвердилось. Мы нашли нашу собаку привязанной в одном доме и освободили ее из неволи сильными ударами кнута. Возвратясь на корабль, реис чувствовал себя в безопасности. Каждый из корабельщиков отлично рассказывал какую-нибудь историю о разбойниках. Разбойничьим атаманом слыл некий Реджьиль. Реис, дымя чубуком, рассказал мне его историю. Реджьиль имел пять сыновей: Харрихди, Моафи, Таяб, Гассан и Шабаан, родившихся от его жены Фатьмэ. Они прозывались «эль-Реджьили», и все умерли, кто в тюрьме, а кто от руки палача, кроме только одного Харрихди, которого в Сиуте закололи штыками часовые после его неудачной попытки бегства; Таяба повесили в Кенэ; Гассан и Шабаан умерли в тюрьме от страшной тяжести своих цепей. Моафи один жив и до сих пор разбойничает. Он атаман одной шайки, наводящей ужас. Его разбойничество весьма оригинально: когда Моафи понадобятся деньги, то он посылает кого-нибудь из своих помощников к одному из зажиточных шейхов. После мирного приветствия: «Эль садам алейкум!» — разбойник просит передать ему назначенную Моафи сумму денег и жирного барана, с его собственным слугой прислать в указанный дом один или два ардеба маиса. Страшась возбудить гнев разбойника, шейх дает все требуемое посланному. Рассказывают, что Моафи однажды отнял деньги у 30 возвращающихся с рынка феллахов. В деревушке Самата около Дишнэ все знают хорошо его жилище, его мать и его самого, но тронуть не смеют.

Несколько лет назад вся округа была в таком страхе от Харрихди, что путешествие возможно было только с конвоем. На Ниле он останавливал корабли, приказывая капитанам сходить на берег, в случае неповиновения стрелял в корабельщиков с берега или же убивал их, завладев судном. Правительство делало все возможное, чтобы захватить его, но все усилия солдат поймать этого смелого и сильного разбойника были бесплодны, потому что во время действительной опасности близкая пустыня была ему самым надежным убежищем.

Под конец он сам отдался в руки Мухаммеда Али, прося пощады и обещая исправиться. Вице-король помиловал его. Он оставил его живым и дал ему фирман на следующем условии: освободить страну от разбойников и выдать их в руки правительства. Тогда этот плут пустился на настоящее систематическое притеснение. Он посещал зажиточных шейхов, объявлял им, что ему известно их укрывательство разбойников, и требовал выдачи последних, угрожая, что в противном случае он сделает донос. Желая отклонить от себя такую напасть, шейхи пробовали откупаться за сто и более пиастров, чтоб только отстранить от себя ложное обвинение.

Харрихди занимался этим довольно долго, вводя в обман правительство тем, что приводил пленных. Но наконец плутни его обнаружились. Тогда уничтожили его фирман и пригрозили заключением. Он бежал к одному племени бедуинов. Но так как за его голову предложено было 2 тысячи пиастров, то гостеприимные хозяева выдали его и привели в Сиут.

Но и здесь разбойнику удалось найти покровителей. Он подкупил тюремного надзирателя и освободил около ста других преступников. С ними он бежал из тюрьмы, напав врасплох и обезоружив тюремную стражу. К счастью, ударили тревогу и отправили в погоню за беглыми сиутский гарнизон. Харрихди был обессилен долгим тюремным заключением и потому не мог уйти от преследователей. Один солдат догнал его и без долгого рассуждения заколол штыком.

Моафи же до сих пор еще очень страшен, и им обесславлен округ Дишнэ, или Самата. «Лякин эль сейф битаа эффендина татуиль!» (Но меч его величества (вице-короля) длинен!) — так заключил свой рассказ реис.

11 марта. Сегодня не было ничего достопримечательного, кроме разве того, что видели опять двух крокодилов. Вечером мы прибыли в Кенэ. Проходящий мимо города канал до такой степени наполняется водой во время полноводья Нила, что корабли могут приставать под самыми городскими стенами; в настоящее же время года с пристани до города четверть часа ходьбы.

В Кенэ считается около 8 тысяч жителей, шесть мечетей и плохенький базар. Кенэ — местопребывание бея, правителя мудирие или провинции Кенэ. Главное занятие жителей — производство «кулаль», охлаждающих воду сосудов. Необходимая для этого глина находится поблизости в большом количестве. Плата рабочим (фахераани) самая ничтожная и совершенно не соответствует труду.

Кенэ — первая станция для едущих пустыней в Коссеир у Красного моря. Это путь, которого преимущественно держатся пилигримы, идущие на богомолье в Мекку. Для удовлетворения земных потребностей святых хаджиаджь (множественное число от хаджи — «пилигрим») Кенэ богат шинками, кафе, публичными домами с черными, коричневыми, желтыми и белыми женщинами. К несчастью, эти существа так безобразны и возбуждают такое отвращение, что никак не могут олицетворять собой гурий. Здесь есть еще одна личность, которая является на глаза путнику раньше публичных женщин. Это карлик не более 3 футов ростом. Он постоянно находится то на пристани, то у входа в город. Он в высшей степени подвижен и, следуя по пятам за путешественником, просит дать ему поручения, обещая их исполнить. При этом он весьма вежлив и требует за все один бакшиш.

Невдалеке от дороги в Коссеир находят отличную яшму и зеленый камень, или змеевик. Абас-паша в 1851 и 1852 гг. устроил телеграф в Коссеире, сигнальные башни которого стоят по всей караванной дороге.

Замечателен транспорт изготовляемых в Кенэ сосудов. Тонкие кулаль обвертываются в сено и посылаются в больших кафассат, а из больших и крепких делаются плоты. Сосуды эти — кувшины из хорошо обожженной глины, с узкими горлами; в них феллахи носят на головах воду в свои жилища. Их сплачивают следующим образом: отверстиями обращают кверху, вследствие чего из плотно прилегающих один к другому пустых сосудов образуется плавающая подстилка. Крайние сосуды снабжены ручками, сквозь них продергивают крепкую веревку и ею стягивают всю массу. Внизу находятся еще два или три ряда, которые прикрепляются к нему таким же образом.

Снабдив этот плот гребцами, его сдвигают с места и поручают реке, которая тихо несет его вниз по течению. Он заключает несколько сот, даже несколько тысяч сосудов, которые нет возможности перевезти дешевле. Поэтому можно купить в Каире подобную кружку за один или полтора пиастра, несмотря на то что она привезена за 60 миль да при этом еще за нее заплачена высокая пошлина. Во всем Египте глиняная посуда беспримерно дешева; эту страну можно назвать родиной керамики. Множество утвари, которую мы делаем из дерева, железа, меди или олова, араб выделывает из глины или из нильского ила. Стоит только упомянуть о водочерпальных ведрах усуаки (множественное число от «сакхие» — «водочерпальное колесо»), о голубятнях и т. д. Вблизи городов навалены целые горы глиняных черепков и глиняной пыли, а в пустыне около Александрии вместо щебня всюду лежат черепки. Кем изготовлены все эти сосуды и сколько столетий лежат черепки — никому не известно. Одно только непостижимо: как даже за целые тысячелетия возможно разбить такое громадное количество горшков, сколько лежит в Египте обломков их?

В получасе расстояния вверх по реке и столько же внутрь страны, на правом берегу Нила находится храм Дендера. Он содержится лучше всех и по новейшим исследованиям считается древнейшим египетским памятником. Этот хорошо сохранившийся храм построен еще за 100 лет до P. X. Клеопатрой и ее сыном от Цезаря. Храм был посвящен богине Гатор — египетской Венере. Портик поддерживается четырьмя рядами колонн, которые, соединившись в каждом ряду по три, образуют широкое пространство для входа. Соединенные с севера низкой стеной, эти 24 колонны сплошь исписаны иероглифами. Каждая колонна 7 футов толщины и 32 фута вышины. На крыше переднего зала находился зодиак, перевезенный впоследствии в Париж.

В храме десять комнат. Из них самые великолепные те, колонны которых украшены пальмовыми капителями. Здесь, как и во всех египетских храмах, залы следуют один за другим и делаются все меньше и меньше, пока наконец приходишь в самое маленькое помещение. Оно, вероятно, считалось святейшим местом храма. Если смотреть на храм снаружи, то с боков и сзади увидишь только его гладкие стены с львиными головами. Вероятно, эти львиные головы служили вместо водосточных труб для скоплявшейся на плоских крышах воды. Но, вспомнив, что в Верхнем Египте почти никогда не падает дождя, оставляешь это предположение, не объяснив себе назначения водосточных труб.

За святилищем Венеры стоит меньший храм, посвященный Изиде; теперь он почти совершенно в развалинах. Рядом с ним стоящий храм более уцелел. Он посвящен Тифону, или дьяволу (злому духу).

Вокруг развалин храма лежат развалины деревни, построенной при фараонах. С одной стороны храм окружает пустыня, а с другой — поросшая осокой равнина Хальфа, ограниченная со стороны Нила прекрасным пальмовым лесом.

С малым ветром и большим употреблением либбана пришли мы 15 марта к развалинам Фив. На Ниле у Луксора находилось 15 кораблей с европейцами, преимущественно англичанами, и североамериканцами. Мы бегло осмотрели величественные памятники, больше для того, чтобы можно было сказать, что мы их видели. Поэтому я и не берусь их описывать. Описывая их, мне пришлось бы делать извлечения из других сочинений, а этого мне и не хочется.

На этот раз благосклонный читатель должен следовать за мной далее, оставляя влево Луксор и Карнак, направо Мединет — Хабу, звучащих колоссов Мемнона и царские могилы. И так мы поплыли далее, то с ветром, то без ветра с либбаном. На мелях у воды лежали крокодилы, а из кустов на берегу мы выгнали громадных шестифутовых варанов (водяных ящериц). В воздухе кружились аисты, летали зигзагами журавли. И те и другие стремились на родину.

17 марта. Мы остановились ненадолго в Эснэ. В этом городке считается 6 тысяч жителей, две мечети и древнеегипетский храм. Этот городок был прежде местом ссылки для тех публичных женщин, которые уж слишком вызывающе вели себя в Каире. Они жили в отдельном квартале, где подчас царила слишком веселая жизнь, в особенности когда здесь услаждались богатые англичане, которые, освободясь от ревности своих леди, заставляли танцевать знаменитую «Нахэлэ я гох». Теперь почти все эти женщины амнистированы и возвратились в Каир.

С Нила Эснэ производит грустное впечатление. Город находится на обнаженном холме и только на нижнем своем конце украшен садами и увеселительными домами. Все его дома, или скорее лачужки, перепутанные, полуразрушенные, беспорядочные и грязные, бросаются прямо в глаза.

Мы принялись за либбан, потому что ни сегодня, ни на следующий день не было никакого ветра. Но мы на это не сетовали, употребляя все время на добычливую охоту.

19 марта. На правом берегу Нила лежат развалины большой деревни. Мы вышли, чтоб осмотреть их. Некоторые называют их эль-Кааб, другие же Хэллаль. Европейские ученые имеют достоверные сведения о том, что на месте этих сомнительных эль-Кааб, или Хэллаль, безусловно, во времена фараонов стоял город, называвшийся Эйлетиа. И что совершенно верно, это то, что за этой деревней, в принильских горах, находятся катакомбы, в которых изображена домашняя жизнь древних египтян. В них можно найти положительные указания, каких птиц ловили египтяне, как занимались мореходством и земледелием, как обтесывали камни и исполняли прочие работы. Возвращаясь в Кааб, мы увидели, что тут же находится совершенно развалившийся древнеегипетский храм, окруженный прежде высокими и очень крепкими стенами, сделанными из сушенных на воздухе и обожженных кирпичей.

Здесь мы не заметили ни одного живого существа, кроме египетского домового сирина с зловещим голосом, и бледно-желтого пустынного жаворонка. Поэтому нам мало было здесь интересного.

Мы еще не успели окончить нашего осмотра, как пришел посланный от благородного реиса и сообщил, что поднялся ветер. Мы вернулись на корабль и целый день медленно подвигались с очень слабым ветром. К вечеру мы проезжали мимо Эдфу, но не выходили на берег, остановились же в одной деревне во время аише, или ночной молитвы. Тут скоро нас посетило здешнее многочисленное собачье общество. Собаки намеревались продержать в осадном положении нашу барку, но несколько метких выстрелов уложили на месте главных зачинщиков и освободили нас на всю ночь от непрошеных гостей.

20 марта. «Тридцать семь градусов Реомюра на солнце и двадцать пять в каюте! Что это такое! Это невыносимо, мы просто задохнемся!» — и т. д. Так жаловались мои товарищи в сегодняшнее безветрие. Я старался успокоить их уверением, что впереди нам предстоит еще в полтора раза большая жара. К сожалению, они не хотели признать это за утешительное средство. Нашу барку тихо тянут вперед. 20 марта кажется слишком жарким даже матросам. Гуси и аисты торопятся скорее перекочевать в прохладную Германию и пролетают мимо нас вереницами в несколько тысяч.

Вдали виднелся Джебель-эль-Зельзели.

На следующий день мы так же тихо подымались при слабом ветре, который начал мало-помалу крепчать и вдруг превратился в ужасную бурю. Мы не успели убрать паруса, как наш корабль бросило на мель. Все усилия матросов стащить дахабие с мели были напрасны. Али-ара велел одному матросу снести себя на твердую землю и среди ужасных проклятий стал принуждать к работе 20 феллахов. Они разделись и плечами уперлись в бока корабля. Вздохи, стоны, какие-то неясные звуки и, наконец, пение, полное отчаяния, помогли их дружным усилиям. Наконец-то дахабие всплыла в хорошем фарватере. «Аллах маакум!» (Бог над вами!) — крикнули матросы в единственную благодарность своим избавителям. Барка летит теперь вверх по реке, и волны, пенясь, рвутся у носа корабля. Нет ни одного паруса, и только два человека управляют рулем. Мы летим навстречу нильским волнам скорее, чем на пароходе.

Такие сцены часто повторяются во время путешествия по Нилу, но они вовсе не так опасны, как это воображают трусливые путешественники. Арабы справедливо говорят: «Кто знает Нил, тому он друг». Прежде чем называть египтянина плохим корабельщиком, надо сперва хорошенько исследовать его небрежность — мнимую. Кто, как я, проехал нильские катаракты, тот хорошо знает, что среди арабов встречаются такие же смелые и дельные корабельщики, как и среди европейцев. Никто не сомневается, что европейцы лучшие моряки, но это еще вопрос, сумеют ли европейцы так, как отважные нубийцы, побороть встречающиеся опасности среди катарактов в высшей степени бурного Нила. В Египте путешествовать на хорошем нильском корабле безопасно.

26 марта. Вчерашняя буря превратилась сегодня в отличный попутный ветер. Около 9 часов утра мы проехали между горами Джебель-эль-Зельзели и около 11 часов остановились у Ком-Омбо, чтобы осмотреть прекрасный храм того же имени. Среди Нила, на песчаной отмели, лежал чудовищный крокодил, вероятно, тот самый, которого я видел 16 октября 1847 г. После непродолжительной остановки мы снова поплыли на парусах. Один из матросов — Мухаммед Шериф упал в воду в то самое время, когда дахабие очень быстро неслась вверх по реке. Все опасались за его жизнь, потому что Шериф был плохой пловец. В одно мгновение он был унесен от нас на расстояние нескольких сот футов и отчаянно боролся в волнах. Один из ловких пловцов, кинув в воду обрубок рисового дерева, бросился вслед за ним сам и поплыл к утопающему. Он поспел как раз вовремя со своей спасительной ладьей и помог обессиленному Мухаммеду дотащиться до берега, куда направился и наш корабль.

Ветер был так благоприятен, что мы, проехав с утра около 8 немецких миль, доплыли к 5 часам пополудни до острова Элефантина. Здесь мы взяли проводника и с его помощью обогнули левый берег острова. Надо было с величайшей осторожностью пробираться среди скал по начинающемуся катаракту. С солнечным закатом пристали мы к Асуану при грохоте маленьких пушек.

На верхнем конце острова Элефантина на скалах теперь ясно видны гигантские иероглифы, которые были закрыты полноводьем Нила в прежние мои посещения Асуана. Целые тысячелетия неустанно трудятся нильские волны, безуспешно пытаясь стереть иероглифы; а они как будто только несколько лет назад выгравированы на твердых порфирах.

К нам явилось несколько арабов с 16 верблюдами в то время, как мы, покинув дахабие и распаковав наши вещи, раскинули палатку в пальмовом лесу. Эти арабы хотели свезти нашу кладь в знакомую уже деревню Шеллаль, где наш кавас нанял две маленькие барки, так называемые кеасэ, для дальнейшего путешествия. В этих барках нет кают, и потому для удобства путешественников их покрывают рогожами из пальмовых листьев. Вечером мы проезжали на ослах по уже описанным дорогам и через полчаса приехали в деревню Шеллаль.

Окрестность деревни романтически прекрасна, как все местности поблизости катарактов. В месте привала наших барок Нил окружен характерными утесами и походит скорее на озеро, чем на реку. Течение воды вовсе не заметно, ни около, ни на противоположном берегу. Поверхность воды зеркальная.

Мы ночевали на воздухе, при замечательном лунном освещении. Ночь была так светла, что мои товарищи при свете месяца писали свои дневники. Шум катаракта изредка доносился до нас легким северо-западным ветром. Люди наши в разнообразных группах сидели на песчаном берегу и покуривали свои чибукат. Али-ара распевал воинственные и любовные турецкие песни, мелодии которых прекрасны и полны чувства. Сторожей нет, кроме наших двух собак, да и нет надобности в сторожах в этой мирной нубийской равнине.

28 марта. Громадное количество фатального белья! Оно для нас фатально, потому что мы принуждены сами складывать высушенное белье, спаривать чулки и затем упаковывать все и т. д. Молодым людям такое занятие далеко не приятно.

Мы начали думать по случаю стирки белья о тех, которые на родине снимали с нас скучные работы, подобные сегодняшней. Мы стали думать о женщинах и, конечно, как молодежь, думали, хотя и случайно, но весьма естественно, о молодых женщинах.

Итак, с белья наши мысли прямым путем перешли к немецким девушкам. И они вдруг очень высоко поднялись в нашем мнении, хотя, конечно, не ради белья. Заключение всех размышлений было следующее: «Как было бы хорошо, если б несколько немецких девушек сопровождали нас в наших поездках, мирно беседуя с нами время от времени, а также время от времени стирая наше белье!» Англичане, кажется, понимают это хорошо; по крайней мере, во время поездок они возят с собой целую толпу прислуги и, таким образом, снимают с себя труд, подобный нашему. На великолепных, в высшей степени комфортабельных и специально устроенных для англичан дахабие всегда находится женщина. Конечно, легко путешествовать, когда чувствуешь себя совершенно как дома, а не как в дороге. Мы же последнее весьма ощущаем, ощущаем, но утешаемся, устраняя все препоны арабским «малеш» (ничего, нужды нет).

После обеда мы расположили нашу кладь в обеих кеазаат. В одной доктор Фирталер с Али-ара, а в другой — мой брат, я, слуга немец Август, повар и нубиец Мухаммед. Мы выехали в аасср и при солнечном закате остановились у развалин Филе.

На другой день мы их посетили и выехали около 9 часов до полудня. Ветер так благоприятен, что в морхреб мы миновали тропик, приветствуя его выстрелами. Мы плыли при великолепном лунном свете, не боясь, что разобьем наш корабль, натолкнувшись на скалистый берег. Но после счастливо проведенной ночи оба реиса сделали такой дурной маневр, что наши корабли столкнулись и сшибли нам на головы соломенную палатку. Это пробуждение было весьма неприятно.

29 марта. Сегодня опять было +27° по Реомюру в тени, что делало работу вдвое тяжелей. После полудня мы тихо приплыли с либбаном в деревню Джебель-Генати, поблизости от древнего храма Такэ. Позже поднялся легкий ветер, и с ним мы достигли Бааб-эль-Аакхи, скалистого и опасного места реки. Мы уже проехали четверть пути до Вади-Хальфы.

На другое утро с рассветом я торопил к отъезду. Мы подвигаемся ужасно тихо при слабом ветре. Перед нами находится джебель Махарака, а против него разрушенный храм Мообаад. Скалы и пустыня окружают реку, оставляя с обеих сторон только маленькие полосы земли, пригодной для земледелия. Бедные нубийцы обработали и засеяли каждый ничтожный клочок земли, но, несмотря на их малочисленность, земля так неплодородна или скорее так необширна, что не может прокормить их. Они принуждены вывозить из Египта и окрестностей Вади-Хальфы финики и хлеб. Здесь повсюду господствует самая горькая нищета. Поэтому путешественники легко прощают темно-коричневой молодежи ее настоятельное требование бакшиша. Теперь мы находимся в Вади-эль-Араб. Это совершенно произвольное название нильского берега дано берберами. Надо полагать, что здесь обитало одно из арабских племен, которое и распространило на окрестность свое название.

Вечером при лунном свете корабельщики обеих барок давали большой концерт. Али-ара принимал тут деятельное участие.

30 марта. Целый день нет ветра. Барки медленно тянутся вперед, мы же в это время охотимся мимоходом. К полудню мы подвинулись к деревне Эль-Субура. Против нее находится храм того же имени. По крайней мере, так его называют туземцы. Вечером, для ночевки, причалили мы в деревню Аабд-эль-Керим.

Термометр утром показывает +11° по Реомюру. Мы сильно мерзли. Через час после солнечного восхода было уже +19°, в обед +30° в тени; через час после заката +23°. Вот это самая приятная температура для нас.

31 марта. Светлое воскресенье. С благоприятным ветром доехали мы до Короско. Мы уже знакомы по первой части дневника с этим жалким местом. Празднуя Пасху, мы подняли самые большие флаги на наших барках. Али-ара приветствовал их радостными выстрелами. Без выстрелов турок ведь не может настоящим образом радоваться. Веселость нашего каваса происходила не столько по случаю праздника, а потому, что он имел в виду меризу, которую я пообещал всей прислуге.

Мы легли на берегу под пальмами на коврах и покуривали трубки. Цветущие мимозы окружали нас, распространяя свой бальзамический запах. Священная природа возносила свой фимиам.

Арабы получили меризы и устроили «фантазию». Они быстро развеселились и начали свой национальный танец, похожий на кордофанский.

Под пение одной их монотонной песни, сопровождаемой ударами ладоней и топаньем, выходит в середину круга один из участвующих с палкой в руке. Он начинает танец, в котором старается выразить свои желания посредством телодвижений и мимики. Часто другой тоже принимает участие, взяв на себя роль девушки. Нередко, конечно, сын природы берет верх, и тут представляются такие вещи, с которыми далеко не могут сравниться пресловутые парижские танцы.

Нубийские песни арабского происхождения большей частью очень хороши, т. е. истинно поэтичны. Поэзия у арабов переходит в их жизнь. Удивителен их талант к импровизации. Я часто встречал двух арабов, разговаривающих по получасу стихами. Сказочники также постоянно говорят стихами.

В Короско лежало много верблюдов, пришедших из Абу-Хаммеда. Думая, что они будут возвращаться назад без поклажи, мы льстили себя приятной надеждой нанять их для перехода через пустыню за более низкую цену, чем обыкновенно. Однако шейх эль-джемали запросил такую высокую плату, что мы переменили наше намерение и избрали путь мимо Вади-Хальфы.

Гораздо успешнее оказались наши старания организовать любезную темно-коричневую молодежь на поиски жуков. Мимоходом замечу, что это есть успешнейшее средство для собирателей насекомых, потому что за несколько пара они нанесли нам такую кучу жуков, что мы принуждены были умерить их рвение.

Попеременно, то с ветром, то без ветра, продолжали мы на следующий день наше путешествие и 5 апреля доплыли до Вади-Хальфы. Я убил из винтовки маленького крокодила, потом стрелял в большого, но не попал. Мы охотились ежедневно и часто попадали в редких птиц, кроме того, ревностно занимались ловлей жуков, или же брат ходил собирать растения.

Вся молодежь в Вади-Хальфы поднялась на ноги, чтобы исполнять удивительные прихоти фрэнджи. Охотников сопровождало большинство свободных мужчин и мальчиков. Они старались быть полезными и громко вскрикивали в знак удивления, стараясь обратить внимание охотников на большие, часто встречающиеся стаи египетских голубей, и постоянно этим разочаровывали.

Мы хотели из Вади-Хальфы отправиться далее на верблюдах до Новой Донголы или Донгола-эль-Урди. Шейх-эль-джемали просил с нас 35 пиастров или 2 талера 10 нейгрошей с верблюда. Это обыкновенная цена, признанная правительством. Купцы или путешественники, не снабженные фирманом, принуждены платить вдвое больше. Путь считается в 22 махаддаат, или от 35 до 40 миль. Так как дорога очень дурна и неровна, в пути приходится быть от 10 до 12 дней. Обыкновенно едут по левому берегу реки, хотя по правому можно избежать дугообразного объезда и приехать днем или двумя раньше; но там дорога еще хуже, чем по левому берегу.

Поэтому мы переехали на противоположный берег и расположились с кладью в полуразвалившейся шунэ или шонэ, в одном из тех зданий, где складывают кормовые и мякинные запасы, которыми кормят скот, прогоняемый из Судана в Египет. Эти же здания служат громадными стойлами для нескольких сот голов скота. Деревня Вади-Хальфа против нас и довольно красива. То там, то сям из-за темной зелени выглядывают дома пальмового леса, который тянется на расстоянии двух часов вдоль берега и граничит с обширной плодоносной, но мало орошенной равниной. С другой стороны равнину окружают горы. Их зубчатые вершины высятся над пальмовым лесом.

Один из матросов всю дорогу питался нашими корабельными сухарями, несмотря на строгое запрещение касаться этой драгоценной для пустыни вещи. Али-ара дал молодому человеку вполне заслуженное наказание плетью, несмотря на сильное заступничество реиса, который говорил, что ему вовсе не жаль «мальчика», ибо он вполне заслужил этого, но он сетует на то, что кражу совершил один из корабельщиков, и потому каждый удар кнута пронзает его сердце как кинжалом, напоминая о стыде за совершенное преступление. Будь реис всегда честным человеком, я распорядился бы остановить удары: ведь ему ужасно больно, что один из его людей так провинился; лицемерие же нашего реиса не имело желанного успеха, и вора чувствительно наказали.

Во время нашей остановки мы видели летающих кругами больших грифов и решили приманить их. Мы купили приговоренного к смерти осла, отравили его и положили вместо приманки за задним зданием нашего временного жилища. Но грифы не явились, а вместо них каждую ночь повадились ходить гиены, так что пришлось охотиться на них и каждый вечер делать облаву. Ночи были так темны, что нам не удавалось сделать ни одного верного выстрела, утром же мы находили следы крови на большом пространстве в пустыне, между тем нигде не встречали издыхающей гиены.

Один из моих слуг — Али, по прозванию Муклэ^[52], по поводу этой охоты рассказал мне следующее: «Здесь стрелять в табаэ (Hyaena striata) нет никакой опасности; совершенно иное в Судане, а главное, в Сеннаре или Фассокле, где рыщут большие марафиль (Hyaena crocuta), которые не что иное, как оборотни и большие волшебники. Они могут сделать много вреда нападающему на них. Такие колдуны одним взглядом „злых глаз“ (Аеин-эль-хассид) останавливают кровь в жилах, заставляют умолкать биение сердца, высушивают внутренности и приводят в помешательство умы своих врагов. Хотя Хуршид-паша (да благословит его Бог!) сжег много деревень, в которых находились такие колдуны, однако все-таки число их еще слишком велико, и „Аус билляхи мин-эль-шейтан-эль-раджим!“ (Да восторжествует небо над низверженным дьяволом!) У меня дрожь пробегает по телу, когда я только подумаю о тех, которых Аллах бросит в глубочайшую Преисподнюю Джехеннэма (ада). Хуршид-паша умер ранней смертью оттого, что слишком ревностно истреблял колдунов, и, наверное, это Аеин-эль-Хассид унес его с собой под землю. Однажды он охотился с солдатами на бегемотов и выстрелил в джамамис-эль-бахр^[53], несмотря на доброжелательное предостережение одного мудрого шейха. Напрасно повторял шейх, что это не настоящие аезинат^[54], а только превращенные люди, которые ночью спят в своих жилищах, днем же принимают образ аезинат. Паша не обратил внимания на этот совет, и зато как скоро он был убит ядовитым взглядом саахра — волшебника! Мир его праху, и да упокоит Бог его душу! Его смерть была ускорена болезнью. Он доверился франкским докторам, а они не могли найти целебного лекарства. Ведь он был просто околдован, и ему мог помочь только другой волшебник или мудрый, благочестивый шейх. О господин, и я некогда был также в великой опасности! К счастью, „Аллах субхаана ву таалэ“^[55] открыл мое сердце к принятию доброго совета, и мои уши были готовы внимать гласу предосторожности, который я запечатлел в своем сердце. Однажды мы с братом собирались охотиться на гиен, сильно дравшихся на трупе верблюда, но, к счастью, мы были вовремя остановлены — эль-хамди лилляхи. Сын шейха обратил наше внимание на их голоса.

„Слушайте, — сказал он, — разве такой голос у марафила? Клянусь Аллахом и его великим Пророком — Аллах муселлем ну селлем аалеиху — это саахир“ (множественное число от саахр — „волшебник“). Тут я весь затрясся от ужаса, язык мой пересох, в глазах померкло, и в страхе начал я прокрадываться к своему лагерю. Всю ночь напролет раздавался голос марафила. Казалось, слуги дьявола — спаси нас от него, Господи, — дрались между собой. Да, господин, то были не гиены, настоящие волшебники, сыны проклятого! Сердце мое того не отрицает, что видели мои глаза и слышали уши». — «Но, господин, ты все еще сомневаешься в моих словах? И ты не хочешь доверять тому, что я говорю? Все франки неверующие, и поэтому как тебя убедить? Неужели же в подобные вещи ты вовсе не веришь?» — «Нет!»

Муклэ звонко засмеялся и начал сильно клясться, желая уверить в правде всего сказанного. Но я продолжал не верить. «Так знай же, господин, ей-богу, моя речь правдива. В Судане совершаются еще не такие колдовства. Ведь я лучше тебя знаю свою родину^[56]. А мой отец и дед знают более тебя о совершающемся в нашей земле, о которой ты ничего не знаешь. Ты говоришь, что в вашей стороне не бывает волшебников! Да я разве не видел своими собственными глазами, какую чертовщину делал саахр Боско в Александрии, при Эффендина Мухаммеде Али (да снизойдет на него милость Божья!). Наше заклинание змей просто мыльные пузыри в сравнении с этим. Разве в Маср-эль-Кахира не было индийского волшебника, который мог высушивать выпуклость глиняного сосуда, вовсе не касаясь его, и поэтому отчего же в Судане не быть колдунам, могущим высушивать внутренности у живого человека. Я тебе расскажу еще одну историю:

„В Судане, именно вблизи Сеннара, живут женщины, так хорошо знающие колдовство, что могут раз поцеловавшего их мужчину заставить не касаться других женщин. Без их воли он не может даже исполнить своих супружеских обязанностей. Я знал одного молодого человека, ибн-эль-харахми^[57], который колдовством на долгое время был превращен в кастрата, несмотря на то что нож не касался его. Только после усиленных просьб саахрэ возвратила ему снова его мужественность. Но он не мог любить другую женщину, пока была жива саахрэ. Он был раб ее воли, и никто не был в состоянии снять с него это колдовство.

Но, право, не всегда эти чары имеют такое пагубное действие. Они бывают и другого рода, например, в виде маленьких корешков. Эти корешки уезжающий супруг зарывает в землю подле порога и тогда может быть вполне спокоен, что, возвратясь, найдет свою жену такой же точно непорочной, чистой и верной ему, так как эти корешки имеют свойство защищать вход от неимеющих права на то. Есть еще и другого сорта колдовство, которое употребляется, когда желают приобрести любовь женщины. Посещая любимую девушку, надо спрятать этот маленький корень под такхие или под тарбуш. Это действует лучше всякого любовного напитка^[58]. Корень зажигает в груди любимой женщины самую горячую, страстную любовь или же увеличивает и укрепляет ее.

Такие чары надо добыть у обнаженного саахир за деньги или ценой денег. Они находятся в пустынных местах. Но благочестивым не следует их отыскивать, потому что они прокляты и сыны проклятого. Им никогда не улыбнется счастье испытывать отцовские радости, даже если б они обладали гаремом, подобным султанскому; они никогда не удостоятся видеть рай, но будут стонать в глубочайшей ночи ада“».

Подобными фактами я не мог не убедиться и, к удовольствию Муклэ, не только поверил всему, что он рассказывал, но даже записал это в своем дневнике. Муклэ обещал принести мне корни со свойствами зажигать любовь и поддерживать ее, но, к сожалению, он не сдержал своего слова и лишил меня этим великой выгоды в отечестве — умения побеждать сердца красавиц совершенно новым, а главное, неотразимым оружием.

Очень глубоко укоренена и распространена вера в подобную бессмыслицу. Понятно, что на саахир сваливаются только такие вещи, которые мы в смятении душевном и сердечной простоте признаем за случайные. Суданец все несчастья приписывает влиянию волшебников. Таким образом, они посредством страха приобретают почитание. Благочестивому мусульманину нет ничего ужаснее и оскорбительнее, как ругательное название «саахр». За подобное оскорбление он ведет обидчика к кади.

10 апреля. Подошли две дахабие; на одной из них левантинские купцы, едущие в Судан с мануфактурой для обмена на арабскую камедь и александрийский лист. Главный владелец их эль-Хаваджэ-Ханна-Сабуаэ — толстый человек, проклинающий нубийское солнце и везущий с собой слугу из Алеппо^[59]. Сам же он уроженец Сирии. Его сопровождает тощий лицемерный и низкопоклонный левантинец, который, судя по слухам, живет его милостями и зовется Аабд-эль-Феттах. Они намереваются примкнуть к нам. На другой барке собралось от шести до восьми купцов, преимущественно с мелочными товарами; они также джеллялиб, то есть торговцы невольниками, по крайней мере, невольники числятся у них побочной кладью среди камеди и александрийского листа.

Шейх-эль-джемали посылает ко мне, прося скорее двинуться в путь или по крайней мере послать вперед вещи: иначе ему неоткуда будет достать верблюдов, если еще приедет несколько купцов. Это мне весьма неприятно: брат болен и не может двинуться в путь; поэтому я дал приказание Али-ара приготовить все к отъезду и самому отправиться с караваном.

13 апреля. Греческие купцы покинули лагерь в обществе немецкого слуги Тишендорфа и Али-ара. Они отправились с кладью в Новую Донголу, а мы остались на месте с двумя слугами-нубийцами. Вечером сверху спустился сюда маленький караван, в 11 дней совершивший предстоящий нам путь. Хозяин каравана — турецкий купец и бывший солдат. Зовут его Мухаммед-ара. С ним находится одна из его жен, и она теперь больна. Он совершенно веселый пришел к нашему доктору, прося для нее лекарства. Доктор ответил, что прежде всего нужно видеть эту женщину, на что турок сперва никак не соглашается, а потом уступает, но с тем, чтоб сперва получить лекарство. Каждый твердо стоял на своем, не желая исполнить требование другого, пока не исполнится его собственное. Никто из них не уступил. Женщина осталась больной, а турок ушел в свою палатку, тяжело вздохнув: «Аллах керим!»

Нас ежедневно стал мучить сильный хамсин. Он поднимает и кружит целые облака пыли и несет их через сквозные залы нашего жилища, преимущественно же сквозь бывшие стойла. Мы раскинули палатку, но ветер ночью опрокинул ее прямо на нас. Наконец, чтоб иметь возможность хотя бы спать спокойно, мы легли под защиту стены и раскинули там нечто вроде бедуинского шатра.

18 апреля. Брат чувствует себя не настолько крепким, что может ехать далее. Вчера пришли верблюды, из которых я выбрал три хороших хеджина и из этих трех опять выбрал лучшего, чтоб оседлать для брата. Несмотря на мое отсоветование, доктор променял большого, прекрасного верхового верблюда на гораздо меньшего, чтоб не так высоко было падать. Я собственноручно оседлал всех верблюдов, потому что невозможно ехать на дурно оседланных, хотя сам по себе верблюд и был хорош. Также совершенно не все равно, каким способом выстлано седло.

Мы покинули Вади-Хальфу около 9 часов утра и направились легкой рысью к большому катаракту. В полдень мы остановились около Абкэ и тут съели свой в высшей степени простой обед. Один из нашей прислуги, нубиец Идрис, который был теперь у нас вместо повара, отправился на маленький островок и без всякой причины исколотил бедное, безвредное население его. Жители пришли ко мне с жалобой. Я их утешил уверением, что этот парень получит заслуженное наказание, которое я привел в исполнение посредством нильской плети, потому что прегрешения его давно перешли всякую меру. Он был из тех, которых можно обуздывать только кнутом. Несмотря на значительность сегодняшнего наказания, оно на него подействовало лишь на несколько дней, как мы это скоро увидим.

В 4 часа пополудни мы с братом поехали впереди и ко времени аишэ приблизились снова к нильскому берегу, где и остановились, разложив далеко светящий огонь. Только по прошествии часа явился вьючный верблюд с нашим доктором. Слабое животное, на котором он ехал, во время дороги упало, и теперь его привели порожняком.

Через час после этого мы достигли к полудню Земнэ и осмотрели маленький развалившийся храм; с закатом солнца продолжали путь. Гораздо приятнее ехать при лунном свете, в вечерней прохладе, чем в палящий дневной зной. Наконец наши верблюды так устали, что упрямо легли около большого отдыхающего каравана. С большими усилиями мы заставили идти их далее. Около 11 часов вечера остановились.

Вся сегодняшняя дорога чрезвычайно тяжела. Она идет то в гору, то под гору, через хребты и песчаные поля Батн-эль-Хаджара.

20 апреля. Жар так томителен среди черных раскаленных скал, что мы принуждены делать ночные переходы. Днем навьюченные верблюды не в состоянии пройти большое пространство. Мы проехали лишь несколько часов до полудня и после солнечного заката прибыли в Аллах-Мулэ (Божие святилище), а двумя часами позже в Акашэ.

На следующее утро, когда на небесном своде еще блистали яркие звезды, мы отправились в путь по каменистой и трудной дороге. Горы вышиной более тысячи футов тянутся по противоположному берегу, дугообразно изгибаясь, близ уже знакомого горячего источника Окмэ. Их зубчатые вершины резко обрисовываются на освещенном уже востоке. Через несколько минут они сияют великолепнейшим пурпурным блеском, который все более и более превращается в золотой и возвещает о прибытии дневного светила. Сумерки так быстро исчезают, что в южных широтах они, собственно, вовсе не существуют: в несколько минут мрак ночи переходит в дневной свет. В нашем отечестве эти несколько минут заключают в себе все великолепие утра. Рассеиваясь так быстро, это дивное зрелище приобретает тем большую красоту (если только нечто столь возвышенное может еще что-нибудь приобрести). Через 15 минут после первого утреннего луча зубцы гор противоположного берега уже позолочены солнцем^[60].

В полдень отдых в деревне Далэ, вблизи шеллаля того же имени. В 4 часа пополудни мы с братом, опередив вьючных верблюдов, сокращали путь приятными разговорами о родине и строили планы на будущее.

22 апреля. Наша большая собака так обожгла ноги о песок, что не может бежать дальше. Мы принуждены были поднять ее на верблюда, хотя это было сопряжено с некоторыми неудобствами. После выезда нашего из маленького мимозового леска подул сильный хамсин, который, однако, в полном разгаре прекратился. К полудню мы подъехали к одной одиноко стоящей хижине, где две прелестные берберки угощали нас молоком и очень приветливо упрашивали не отказываться от гостеприимства их бедного домика. К сожалению, мы принуждены были ехать дальше и отклонить их предложение. Мы остановились у Сакхие-эль-Аабид^[61] (черпального колеса невольника) и поместились в хижине вместе с такрурскими пилигримами, идущими в Мекку.

Сакхие-эль-Аабид — первый привал в Дар-эль-Сукоте. Пустынное и печальное Баттн-эль-Хаджар лежит позади. Нил здесь опять расширяется, а финиковые пальмы снова образуют маленькие леса.

После этой остановки, проехав несколько песчаных холмов, мы очутились на широкой степной дороге. Эта дорога идет параллельно реке, мимо многих деревень, которые мы проезжаем одну за другой. Большие, почти беспрерывные пальмовые леса тянутся от одной деревни до другой. Тут-то и растут превосходные финики Северо-Восточной Африки. К 11 часам мы остановились в деревне Куббэ^[62], первой станции на пустынной дороге в оазис Эль-Селима^[63]. Последний посещается часто, потому что около него в нескольких футах под земной поверхностью лежит пласт чистейшей поваренной соли. Нубийцы отправляются туда с верблюдами и добывают любое количество каменной соли, небольшую торговлю которой они ведут вплоть до Хартума и даже южнее.

23 апреля. Наш добрый доктор, упав однажды с верблюда, никак уже не решается гнать его рысью, хотя выучившемуся езде на хеджине ничего нет мучительнее, как тихая езда на этом животном. Мы с братом постоянно опережаем вьючных верблюдов, доктор же, несмотря на наши поощрения испробовать рысь, не отдаляется от них ни на шаг.

Проехав утром несколько часов по беспрерывному пальмовому лесу, мы достигли развалин одного храма времен фараонов. Его название мне совершенно незнакомо. Вступив тут в полосу пустыни, мы оставили позади Дар-эль-Сукот. Пустынная дорога пересекла дугообразный поворот Нила, но все же так растянулась, что уж было далеко за полдень, когда мы достигли деревни Кое в Дар-эль-Магасе. Отдыхая, мы поджидали вьючных верблюдов, которые явились только через два часа. Мой брат, неутомимый собиратель насекомых, уже отправился на поиски жуков. Чтоб облегчить его труд, я послал ему на помощь целую деревню, пообещав несколько пара за известное количество жуков. Один экземпляр я поймал сам и дал им для образца.

Скоро мальчики перестали сидеть на маховом колесе водочерпальной машины, мужчины бросили свои поля, женщины — мукомольные камни, все для того, чтобы отыскивать жуков. За короткое время они нанесли их громадное количество.

Между женщинами, которые почти все были довольно красивы, находилась одна прекраснейшая девушка или молодая женщина в полном расцвете юности и красоты. Женщин Дар-эль-Магаса мне всегда описывали как прекраснейших во всей Нубии, но стоящее передо мной существо далеко превзошло все мои ожидания. Вся фигура ее была так правильна и законченно прекрасна, что ее можно было бы счесть скорее за абиссинку. Она завернулась в воздушный, прозрачный плащ, фердах, который художественно драпировал ее, не только не скрывая ее красоты, но, напротив, выставляя ее в настоящем свете. Ей ничего недоставало в наших глазах, как только более светлого цвета кожи. Но, право, даже турок, избалованный ослепительно белыми грузинками, или араб, пленяющийся сверкающим колоритом описываемых Меддою идеальных женщин, даже они не поколебались бы достойным образом оценить красоту нубийки. Как же я мог этого не сделать? Я, у которого не было ничего для сравнения? Немецкие женщины, которых я считаю за самых милых, за самых пленительных на Земле, находились так далеко от меня, что я не мог даже мысленно заниматься ими. Здесь же передо мной стояла смуглая девушка с темными глазами под тенью длинных ресниц, со своими ослепительными, бесподобными зубками и маленьким ротиком с пурпурными губками. Эти губки были так прекрасны, так заманчивы, что я ни о чем другом не мог думать, ничего другого делать, как только просить у нее поцелуя. Но это милое дитя засмеялось и убежало, вскоре, однако, опять возвратилось для собирания жуков. Самые худшие жуки, но приносимые этой девушкой, были для меня все-таки лучшими из всех. По крайней мере, я ей платил всего щедрее, а под конец подарил нитку стеклянных бус. К сожалению, нубийка не понимала по-арабски и потому большая часть моих любезностей пропала даром, не понятая ею. Позвав своего слугу-нубийца, я желал сделать его своим толмачом, но по глазам этого повесы увидел, что он определенно ревнует ко мне свою землячку. Поэтому он, конечно, не совсем верно переводил.

Нам предстоит проехать обширную полосу пустыни, так как по берегу Нила дорога вдвое длиннее этой. Поэтому сегодня мы тронулись в путь с солнечным закатом и проехали всю ночь при ярком лунном свете. В полночь, не знаю кто, гиена или шакал, пробежал мимо нас. Я выстрелил в животное, но не успел смертельно ранить его. Чтоб прогнать сон, мы сварили крепкий кофе вблизи скалы, называемой арабами эль-Тимсах (крокодил). Это продолговатая глыба, лежащая посередине и наверху другой скалы. Потом поехали дальше.

В 3 часа мы догнали караван, следующий также в Судан, и узнали, что Нил уже близко. Однако мы так устали, что вскоре после этого остановились и поехали дальше только с солнечным восходом. Вскоре мы подъехали к могиле шейха, около которой стоит жилая хижина под тенью большой мимозы. Это место называется Факхие или Шейх-Бэндер и обыкновенно служит привалом для караванов. В песчаной пустыне очень много кустов Calotropis procera, и на них мы поймали крупную красивую желто-красную полосатую саранчу. После этого мы прилегли под мимозами и пробовали заснуть. Но нам мешали яркий солнечный свет, томительный жар и сильный, в высшей степени несносный хамсин. Мы были очень рады, когда к вечеру снова сели на верблюдов. Проехав некоторое время, мы остановились и легли спать.

25 апреля. Мы пустились в путь до первого солнечного луча и к 8 часам добрались до одной деревни, где и остановились ненадолго, для того только, чтоб позавтракать. Но пока готовили завтрак, мы, не теряя ни одной минуты драгоценного времени, отправились собирать жуков невдалеке, вокруг нашего лагеря, и пришли в ту часть деревни, которая построена за обводной стеной крепости, сделанной из кирпичей, сушенных на воздухе. Громкие жалобные стоны заставили нас приблизиться. Тут оплакивали мертвеца; «тяжело страдая, ударяя в грудь», сидели на земле 20 довольно молодых женщин, составляя кружок. Они плакали и горевали. Три старые, сморщенные матроны, обнаженные до бедер, бегали взад и вперед, отвратительно воя. Они высоко поднимали в воздух руки и посыпали головы землей и пылью. В небольшом отдалении сидели в кучке мужчины, тоже на земле, но они были гораздо спокойнее. Всякий новоприбывший, здороваясь с родственниками умершего, выл и плакал, как я это видел и у суданцев.

Здешняя растительность приобретает все более и более тропический характер. Равнину покрывают прекрасные мимозовые леса. Они в описываемую пору цветут, наполняя ароматами воздух. Здешняя земля плодородна и легко поддается обработке; недостает только рук, которые бы извлекали скрытые в ее лоне богатства. Со времени занятия Нубии турками численность населения этой здоровой полосы все еще не поднялась до своей прежней цифры. Прежде на острове Арго (нижний конец которого находится против нас) было до 1000 водочерпальных колес, теперь же в ходу едва четвертая часть их. Мелик Арго был человек, достойный уважения. Теперешний же шейх острова — раб, стонущий под египетской плетью, хотя и рожден свободным.

Около местечка Гафиера мы видели от восьми до десяти больших грифов на трупе верблюда. То были ушастые грифы (Otogyps auricularis). Они сидели так беспечно, что я стрелял в них на расстоянии 20 шагов из двуствольного ружья и мелкой дробью. Но, несмотря на эту близость, выстрел остался без последствий. Так они живучи.

В это время в деревне был рынок. Тут можно было купить только одни самые обыкновенные предметы, преимущественно мелочной товар, овощи, хлеб, масло и молоко. Кашеф этого местечка пригласил нас на обед. Мы приняли это приглашение, исключая доктора, который никак не мог решиться есть пальцами и сравнивал нас с коршунами. Мы же держались решительно и уважали пословицу: «Что город — то норов, что деревня — то обычай». Нас приятно и неожиданно поразил очень хороший обед. В диване кашефа, или окружного коменданта, мы встретили нашего старого знакомого из Вади-Хальфы Ханна-Сабуаэ. Он сообщил нам о счастливом прибытии наших людей в Новую Донголу. Сам же он предпочел остаться здесь по случаю сильного хамсина.

Вечером мы убили несколько ушастых грифов и дивились величине этих птиц. Они были более 5 локтей от одного конца крыльев до другого и весили 15 фунтов.

26 апреля. Сегодня хамсин долго препятствовал нашему дальнейшему путешествию, и мы могли выехать только около вечера. В 10 часов остановились, чтобы сварить кофе, но тут не оказалось воды. Идрис очень наивно объяснил, что не взял ее. Я напомнил ему свое ясно сказанное перед отъездом приказание наполнить водой зимземиат, на это он ответил: «Однако я этого не сделал». — «Почему же?» — «Потому, что позабыл, ты бы лучше сам позаботился об этом».

Я все еще спокойно побранил его и представил ему, какое несчастье может произойти, если что-нибудь подобное случится в дороге по пустыне. Он же, вместо того чтобы смолчать, начал грубить и все более и более, пока грубости его не перешли наконец в такую невыносимую наглость, что я принужден был привести его к послушанию единственным средством — нильской плетью. Когда собрались в путь, то его нигде не оказалось, и не знаю каким образом, но только он совсем уехал на своем верблюде. Мы проехали всю ночь напролет и через несколько часов после восхода солнца прибыли в Донголу-эль-Урди.

Наши люди были приняты в доме итальянского еврея из Александрии, господина Морпурго. Нам указали на этот же дом. Хозяин его оказался предупредительнейшим и любезнейшим молодым человеком. После обеда губернатор провинции Донгола, Ширим-бей, послал просить меня выкурить с ним трубку в его диване. Я пошел и был принят весьма приветливо. Меня удивило известие, что сюда прибыл мой слуга Идрис и что он жаловался бею на мое дурное обращение с ним. Бей просил меня рассказать ему об этом происшествии всю правду. Внимательно выслушав, он сказал мне: «Ты действительно сделал большую ошибку, Халиль-эффенди. Ты наказал бессовестного парня слишком мало. Следовательно, теперь я должен исправить это».

Ни к чему не привели мои уверения, что слуга получил совершенно достаточное наказание. Бей оставался непреклонен и велел привести нубийца. Прочитав строгий выговор, он приказал отвесить ему полтораста ударов по пятам. Когда это свершилось, он позвал его и приказал просить у меня прощения. Я тотчас же простил, но также согласился и на его просьбу об увольнении с моей службы. Я хорошо знал его гордое сердце, и поэтому на будущее мне следовало опасаться его.

Удовольствие пребывания в Донгола-эль-Урди увеличивалось любезностью городской знати. Мы принимали и отдавали визиты высокопоставленным туркам. Нас также приглашали на различные празднества. 29 апреля наш домохозяин устроил блестящую «фантазию», на которую явился губернатор со своей свитой и возвращающийся в Египет из Берберии сэнджэк Аабдим-бей. Тут под конец и вино пили, и танцевали. Все бывшие здесь турки, исключая бея, вовсе не враги этих удовольствий.

2 мая. Мы посетили шефа 400 человек албанской иррегулярной кавалерии. Он стоял лагерем у Кабтоот. Эта деревня находится ниже города Донголы, под пальмами. Аабдим-бей помещался в прекрасной обширной палатке, раскинутой в самой густой тени. Вблизи нее находились две другие палатки для двух жен его гарема. Сам он во всех отношениях образованный, вежливый и в высшей степени любезный человек. Он весьма хорошо нас принял и угостил, а вечером никак не хотел отпускать домой. Он купил для вице-короля 18 молодых донгольских коней лучшей породы и велел провести их перед нами. Это были большие, прекрасные, крепко сложенные животные темной масти. Огненные и смелые, они были вместе с тем смирны и кротки, как все хорошие лошади арабской породы. Этим очень дорогим подарком бей надеялся порадовать своего повелителя.

5 мая. Мы были на празднике у одного из адъютантов бея, Халиль-эффенди, а через день после этого были приглашены самим губернатором на празднование «Шимм эль-нессим» (Вдыхание утреннего ветерка) и участвовали в блестящих обедах. Мы приобрели отличных жуков и тремя трупами убитых собак приманили 28 ушастых грифов. Из них 12 мы убили. Одним словом, мы проводили время очень весело, среди празднеств, пиров, трудов, увеселений, охоты и добычи. С понятным только коллекционеру удовольствием смотрели мы, как росли день ото дня наши естественно-исторические сокровища. Мы были этим счастливы, весьма счастливы…

Да, часто оно шагает так быстро, что бедное человеческое сердце бывает уже почти совсем разбито, еще не постигнув его ударов. Я должен рассказать здесь одну историю, каждое слово которой до сих пор затрагивает внутри меня одну дрожащую струну, порождая унылые и печальные звуки.

Это случилось 8 мая 1850 г., в среду, накануне праздника Вознесения Господня. Мы с братом, помогая друг другу в наших многочисленных работах, так наконец утомились, что под вечер почувствовали желание выкупаться в прохладной воде Нила. Около города есть тихая бухта в реке, которая соединяется с ней только в нижнем конце своем. Она большею частью окружена песчаным островом и совершенно свободна от крокодилов. К тому же вода в ней так спокойна, что она походит на озеро. Тут-то мы и намеревались выкупаться. Право, в жизни бывают минуты, когда кажется, что какой-то внутренний предостерегающий, пророческий голос как будто хочет противодействовать суровым решениям нашей судьбы. Это как будто голос доброго гения, посланного в наше сердце милосердным Богом. Так, после обеда мне без всякой причины пришла на память песня: «Заря, заря, ты освещаешь мне путь к ранней смерти» — и т. д.; промурлыкав про себя мелодию, я пропел потом громко, обращаясь к брату:

Однако мы пошли купаться без всяких опасений. Оскар много уже раз купался в этой бухте, которая выше была очень мелка, отчего ее вода неприятно нагревалась. Мы стали отыскивать более глубокое место, как вдруг мой брат, побледнев, как мертвец, сказал: «Ах, Боже мой, неужели же я утону! Я чувствую, что не могу преодолеть какого-то внутреннего страха. Просто я плыть даже не могу дальше».

Моя обязанность была отговорить брата от купания, по крайней мере отсоветовать ему. Но чего бы я не сделал и чего бы не в состоянии был сделать, если бы только предвидел случившееся в эти четверть часа! Нырнув под воду, я верно исследовал глубину и сообщил брату, что берег вовсе не крут. Затем показал ему, как далеко он может плыть без всякой опасности. Сам же я поплыл на середину бухты и с наслаждением погружался в прохладную воду. Много раз я оборачивался, взглядывая на брата, и постоянно видел его стоящим на совершенно безопасной глубине. Я уже собрался было в обратный путь, как вдруг услыхал ужасный крик глухонемого мальчика, которому мы часто подавали милостыню. Он сопровождал его такими телодвижениями, что я, к ужасу моему, начал сомневаться в безопасности глубины. Я видел, что произошло несчастье, хотя ум мой не мог и не хотел допустить ужасную истину. Плывя со всем напряжением сил, я скоро достиг берега. Он был пуст.

«Брат! Оскар! Оскар!» Ответа нет. Куда же он мог деться, ведь даже его башмаки остались здесь. Но вдруг я постиг весь ужас случившегося! Между тем глухонемой созвал людей. Я попробовал нырнуть в глубину, но члены мои как бы расслабли — я не мог! Несколько раз я погружался в воду, но меня постоянно выносило наверх, так что я должен был поручить ныряние подошедшим нубийцам.

Я сидел на прибрежном песке, разбитый душой и телом. В глазах у меня мутилось, я дрожал и ни на что не был способен. Я делал себе горчайшие упреки, что покинул того, кого теперь даже и спасти не способен. Говорить я не мог.

Весь берег покрылся народом. От 15 до 20 нубийцев ныряли по всем направлениям и неутомимо. Доктор, Али-ара, мой немец-слуга, наш домохозяин — все они старались побуждать людей на поиски. Тотчас притащили барку, снова и беспрерывно ныряли под воду. Наконец тело отыскали и, подняв его на барку, снесли в нашу комнату. Меня тоже скорее несли, так я плохо сам мог идти.

Мы положили безжизненное тело на кровать и начали его тереть шерстяными платками. Доктор сперва открыл жилу на правой руке — кровь не показалась! Потом он повторил ту же операцию с левой рукой — показалось только несколько капель крови! Доктор был неутомим. Он принял все надлежащие меры и сам постоянно помогал исполнять их. Он делал все, что в состоянии сделать человек и дельный врач. Под конец он открыл дыхательное горло, чтоб впустить воздух в легкие, но уже поздно! Нам пришлось оплакивать мертвого. Доктор Фирталер полагал причиной его смерти апоплексию.

Меня увели и пробовали утешить. Плача, они действовали, следуя словам Шефера:

И действительно, я начал плакать! Я не мог удержать слез, струившихся из моих глаз. Я старался собраться с духом — и не мог. Я пробовал, как мусульманин, заставить себя верить в безжалостный рок — и этого не мог. Во всю ночь сон не смыкал моих глаз. Эта ночь была самая печальная и самая долгая в моей жизни. Когда я смотрел на мерцание свеч, которые, как последние стражи, горели вокруг дорогого мертвеца, то мне казалось, что с ними гаснет последняя искра надежды, вспыхивающая во мне. Когда же приходил взглянуть на меня верный турок Али-ара и когда я видел его скатывающиеся по бороде крупные слезы, тогда мои чувства снова вырывались на свободу и я снова начинал горько плакать.

На следующий день наш добрый домохозяин и славный адъютант губернатора Халиль-эффенди стали хлопотать о всем необходимом для погребения. Гроб сделали из двух наших дорожных ящиков красного цвета и в полдень положили в него труп. Доктор приказал его обмыть и одеть в белую одежду. Ширим-бей прислал не только столяров для изготовления гроба, но и двух своих адъютантов, чтоб приготовить все необходимое для парадного погребения. Позже явилась команда солдат, чтоб почетным эскортом следовать за похоронным шествием.

После обеда мы покрыли заколоченный гроб австрийским флагом, под защитой которого мы так счастливо двигались до сих пор. Сверху положили две пальмовые ветви, под ними мы часто сидели вдвоем. Потом мы покинули город и направились к коптскому кладбищу. Впереди нас шли солдаты, сопровождаемые адъютантами дивана. За гробом шли мы: Али-ара, наш гостеприимный друг Морпурго, купец Ханна-Субуаэ, домашняя прислуга и несколько коптских христиан. Мы направились на восток пустыни и через четверть часа пришли на кладбище. Много труда стоило сделать могилу, так как ее вытесывали в скале. Это также было распоряжение губернатора; он даже приказал принести на кладбище несколько сот маленьких обожженных кирпичей, приготовленных для постройки мечети. Это для того, чтоб сделать свод над могилой христианина! Последнюю работу скоро окончили. Коптское духовенство благословило и молилось над мертвецом. Мы вторили ему словами и мыслями. Турки тоже молились с нами.

Мне было приятно видеть, как люди пяти различных религий соединились, чтоб отдать последнюю почесть мертвому и чтоб на пяти различных языках молиться на его могиле. Ты, читатель, считающий мусульманина-турка фанатиком, лучше бы сделал, если бы узнал его покороче, прежде чем стал судить о нем? Спроси себя: стал ли бы ты молиться на гробе грека, копта, мусульманина или еврея так, как молились они?

Мы опустили гроб в яму и, по обычаю нашей родины, бросили по горсти земли на останки благородного оплакиваемого человека.

Втроем мы выехали в пустыню, а воротились вдвоем. Тут, конечно, каждый тихо задал вопрос судьбе: «Кто теперь первый последует по тому же пути?» Ты, несчастный Рихард Фирталер, ты, ревностный ученый, как скоро ответил ты на этот вопрос! Также левантинец Ханна-Субуаэ! Он тоже лежит в песке пустыни. А сколько опочило навек за эти пять лет знакомых и приятелей, ехавших со мной в Судан или с которыми я там встречался!

В пустыне, на восток от Донгоды, на расстоянии тысячи шагов от этого города, лежит прах моего бедного брата Оскара, покрытый обыкновенным могильным холмом. Он был честный, правдивый, сведущий, умеренный, ревностный, неутомимый, без всяких притязаний и во всех отношениях порядочный человек. Смерть его слишком уж рано похитила. Мы похоронили его на 28-м году жизни. Для меня в лице его умер лучший друг, вернейший помощник и самоотверженнейший товарищ. Его смерть была самым сильным ударом судьбы, который я когда-либо испытывал.

Вечером 10 мая меня посетил губернатор Ширим-бей, чтобы выразить мне свое сожаление. Он расточал мне свои утешения на восточный манер: «Подними свою голову, Халиль-эффенди, и не ропщи на ниспосланное милосердным и пресвятым Господом. Ты ведь знаешь, рано или поздно смерть возьмет всех нас — когда Аллаху угодно будет открыть пред нами райские двери. Пусть же тоска не овладевает твоим сердцем; все мы здесь на чужбине, а не в отечестве. Мы должны терпеливо ждать, пока Аллах не возьмет нас назад. Думай о своих милых, оставленных в отечестве; это будет лучше, тогда ты не упадешь в прах под гнетом страдания, тоски и горя!»

Это слова строго верующего мусульманина. Он говорил их в утешение христианину, почти совершенно ему чуждому. Ища утешения, я взялся за свой «Мирской требник». О Леопольд Шефер^[64], ты, вероятно, не подозревал, что даже в далекой Африке слова твои будут целительным бальзамом для глубоко несчастного сердца. И какое утешение заключается в этих прекрасных словах:

Все это происшествие представляется мне как тяжкий сон. Мне все кажется, что брат воротится с охоты и войдет в дверь. Его смерть слишком глубоко подействовала на меня, и я не могу более оставаться в Африке. Я вернусь в Германию, когда приедет барон. Но пока все еще требуют исполнения моих обязанностей, как ни тяжело мне все это. Но сетовать нельзя.

13 мая. Вместе с доктором Фирталером еще раз посетил я могилу нашего дорогого покойного. Это было к вечеру. Солнце освещало нас своими последними лучами. В пустыне были спокойствие и тишина. Не раздавалось ни единого звука, так что сердце могло вполне отдаться обуревающим его ощущениям. Над тем, который еще на днях ходил среди нас в полном цвете юности, возвышался теперь могильный холм!

Мы были очень печальны, и каждый из нас был погружен в свои собственные размышления. Безмолвно вернулись мы в город, намереваясь на другой день отправиться далее^[65].

14 мая мы покинули Донголу, сердечно благодаря всех, кто оказал нам такую дружескую помощь в столь тяжелое время. Когда мы отчаливали от города, из нашей груди вырывались тяжелые вздохи. Этот город отнимал у нас так много. Мы вовсе не ощущали тех приятных чувств, которые обыкновенно испытываешь, уезжая из незнакомых, хотя и привлекательных стран. Вскоре мы бросили якорь около верхнего конца острова, находящегося против Новой Донголы. Тут мы остановились для ночевки.

После этого мы плыли то при хорошем, то при дурном ветре и после девятидневного плавания прибыли в Амбуколь. Во время пути представлялись хорошие случаи для охоты, но я лишь в последнее время воспользовался ими и взял ружье в руки, только чтобы рассеяться; вскоре затем я, однако, нашел, что мне необходимы движение и труд.

23 мая была сильная буря. Ее сменил ужасный зной и затем вскоре гроза. Несмотря на то что гроза была еще далеко, сверкала молния и грохотал гром. Вдруг налетел страшный вихрь и с такой силой бросил нас на мель, что волны стали заливаться через борт. За 300 шагов расстояния вихрь этот доносил на нашу барку прибрежный песок. За вихрем последовал ливень, и его крупные капли, казалось, хотели уничтожить как человека, так и животных.

24 мая. Рано утром мы отправились к нашему старому знакомому, кашефу Юсуф-эффенди. От него мы узнали, что в пустыне еще найдем воду в настоящее время года и что через несколько дней получим верблюдов.

По приказанию кашефа нам очистили маленькую хижину вблизи его дома. Тут мы могли жить и хранить свое имущество. В награждение за приветливость кашефа я пригласил его к себе, чтобы вместе выпить стакан вина. Но он спокойно показал на свою бороду и хладнокровно произнес: «Времена переменились, я старею и не хочу более безумствами своей молодости позорить свою бороду».

В последнее время жара стала гораздо сильнее. Термометр показывает в тени в среднем +35° по Реомюру; но надо заметить, что дующий ежедневно знойный хамсин приносил гораздо более зноя, чем само солнце, даже во внутренности домов.

До 27 мая мы оставались в Амбуколе и много охотились. Фатль-Аллах Волэд-эль-Назир рассказывал нашим людям, что несколько раз услуживал знаменитому естествоиспытателю Рюппелю и его товарищу Гаю. Он принес нам молодую степную рысь соломенного цвета или цвета косули (Lynx caracal). Он еще обещал принести, уверяя, что хорошо знает пустыню и часто ее посещает.

29 мая. К послеобеденной молитве нам удалось при общих усилиях двинуть караван в путь. Покинув Амбуколь, мы поехали на юго-юго-восток по направлению к пустыне, которой скоро и достигли. Тут нас окружала еще довольно богатая для этой страны растительность. Около деревни кусты Asclepias превратились в лески и уступали место мимозовым кустарникам. Мы с доктором опережали караван настолько, насколько мог следовать за нами хабир. По пути мы убили еще несколько степных птиц и наслаждались великолепными попугайными голубями (Oena capensis), пустынными рябками и степными жаворонками, которых мы много встречали.

С закатом солнца мы достигли палаток кочевников. У входа в главную палатку стояла запутанная за левую ногу прекрасная кобыла великолепной донгольской породы. Несколько кордофанских борзых собак с бешеным лаем бросилось на нас. Вблизи палатки на мимозе уселся для ночлега египетский стервятник, разделяя свой насест с курами, принадлежащими кочевникам и представляющими в пустыне весьма редких домашних птиц.

Хабир просил нас дождаться каравана, который пришел через час. Тогда мы пустились в дальнейший путь. Наступила ночь. Погонщики верблюдов, распевая, следовали за своими животными. Али-ара пел песни своей родины, и среди тишины великолепной ночи в пустыне далеко разносились прекрасные, выразительные слова этого энергичного и мелодического языка. Вскоре мы остановились.

30 мая. Мы пользовались утренней прохладой и даже хотели ехать при лунном свете, однако пустились снова в путь только за час до восхода солнца. Сильной рысью мы опередили караван и через несколько часов остановились, чтоб сварить себе кофе. Мой верблюд воспользовался этим обстоятельством, чтобы поживиться мимоходом мимозами, хотя они были за четверть мили. После битого часа охоты за ним нам с трудом удалось поймать это самостоятельно действующее животное. Потом мы отправились далее и, немного проехав, прибыли в густо поросший мимозами и богатый птицами хор. Сегодня мы ехали на юго-восток, направляясь к обнаженной темной горе, которую наш проводник называл Шинкауи. Там он рассчитывал найти воду вследствие выпавшего 23 мая дождя. Мы думали пополнить ею наш запас, чтоб в настоящий зной не быть во власти всеуничтожающей жажды. Около 10 часов утра мы остановились в ожидании каравана под тенью очень тернистого дерева. Его названия я не знаю.

Долго мы прождали напрасно. Мы начали ощущать довольно сильный голод, а с собой у нас не было никаких съестных припасов, ни питья. Сначала мы пытались утолять голод ягодами с кустарника, под которым сидели, но желудок стал требовать чего-нибудь попитательнее. Поэтому доктор отправился на охоту, чтоб застрелить хоть несколько диких смеющихся голубей, летающих стаями в кустах. Я же пошел отыскивать воду, полагая, что она еще не вся высохла после дождя. После получасовых поисков я открыл лужу с этой драгоценной влагой и наполнил ею мехи. Доктор между тем застрелил нескольких голубей. Мы их ощипали и сварили в кофейнике, приправив порохом. Вода, взятая из глинистой лужи, была насыщена землистыми частицами, но, несмотря на это, была несравненно вкуснее и лучше воды из наших кожаных мешков; она от жары приняла невыносимый вкус и запах рыбьего жира, пропитывающего мехи, которые имеют свойство быстро сообщать этот запах воде.

Между тем мы отправили хабира на розыски каравана. Он не вернулся, а вместо него около 9 часов пополудни мы заметили кочевника верхом на верблюде, разыскивающего сбежавшего верблюда. Кочевник сообщил нам, что наш караван дожидается нас, и остановился около одной лужи на расстоянии двух миль от нас. Он советовал нам углубиться в хор и подробно описал местность лагеря наших людей. Хабир вскоре тоже вернулся. Мы сели на верблюдов и после двухчасовой сильной рыси добрались до нашего каравана, огни которого служили нам путеводителями.

Хор, где мы находились, был тот самый, в котором лежит Бир-эль-Бахиуда (см. ч. 1), только извилины на всем его значительном протяжении носят разные названия. Он от четырех до шести дней пути, или от 20 до 30 миль длиной, повсеместно порос деревьями, кустарниками и богат (по крайней мере, для пустыни) живыми существами. В нем живет много семейств кочевников, козьи стада которых питаются листьями мимоз. Наш хабир уверял, что он тянется до верхней долины Кордофана и в период дождей сохраняет иногда воду, которая, однако, не достигает Нила, а теряется в песках пустыни. Верблюды кочевников, живущих близ хора, свободно бегают во время харифа по степи, сами отыскивая себе воду для питья. Длинными шеями они достают высокие ветви и поедают их. Кроме верблюдов кочевники держат еще маленькие стада коз, которых во время засухи поят из колодезей, вырытых в русле хора. Главной пищей коз служат также мимозовые листья. Козы искусно лазят по кустарникам и легко взбираются на высокие ветви деревьев. Во время харифа их выгоняют в степь, где в это время много травы. Но все-таки эта местность слишком бедна водой, так что кочевники не могут держать многочисленные стада и потому живут в большой бедности.

31 мая. Сегодня караван тронулся тотчас после восхода луны; мы же отправились только с рассветом и, покинув вади, поехали на юго-восток между большим и малым Джебель-эль-Синкаун, двух отдельно стоящих конусообразных гор. Перед нами находятся еще три подобные горы, в равном расстоянии одна от другой, мы направляемся к восточной, называемой Сэни. Наш путь пролегает по травянистой равнине, по которой бегают без присмотра пастухов хорошо откормленные верблюды. При нашем появлении они с любопытством приближались к нам и здоровались с нашими верховыми верблюдами. К 9 часам утра мы догнали караван и поехали вместе с ним к лежащему перед нами хору. Здесь его зовут вади Абу-Руэн. Вдали опять виднеются три горные вершины. Одна из них принадлежит Джебель Абу-Самут, а другая — Джебель-эль-Бахиуда. Зной так силен, что к 10 часам мы принуждены отдыхать и для этого приискали тенистые мимозы около Джебель Томат.

Только в 4 часа пополудни палящие солнечные лучи позволяют двинуться в дальнейший путь. Безграничное упрямство моего верблюда заставляет меня справедливо гневаться на него, и я даю ему почувствовать плеть. За это он бешеными скачками сбрасывает меня с седлом и вещами.

Сегодня наше направление на юг. Идя вдоль вади, мы развлекались охотой на антилоп, но не могли сделать ни одного удачного выстрела, до такой степени эти животные дики. Потеряв надежду на хорошую добычу в этой охоте, мы вознаграждали себя, любуясь их легкими, изящными прыжками и сказочной быстротой движения. Они принадлежат к виду Antilope arabica, которую арабы называют аэриель. Будучи сложены не так хорошо, как газели, они не столь часто и не так восторженно воспеваются арабами, как последние, но все-таки они представляют такое явление, на которое смотришь с удовольствием.

Влево от нашего пути лежит Джебель Баркатауи, далее впереди Джебель-Баркаль, а вправо в песчаной пустыне гора Зереф^[66].

Во время аишэ сделали остановку. Мы улеглись в мягкий песок и вскоре заснули после такого жаркого и утомительного дня. Действительно, мы были так утомлены, что не чувствовали голода и потеряли даже желание курить.

На следующее утро резко очертился хребет Бахиуда. Хабир направился опять на юго-восток и к 10 часам утра достиг дождевого потока, который здесь называется Хор-эль-Замур. Путь наш пересекает его большой изгиб. Сегодня мы видели кроме газелей несколько зайцев. Ростом они меньше наших, но имеют гораздо большие уши. Степной ворон и грязный египетский сип следуют за нашим караваном, показываясь на местах оставленного лагеря тотчас после нашего ухода. В кустарниках мы опять видели замечательных ступенчатохвостых песочного цвета Sphenura acaciae. Они низко порхают над землею от одного куста к другому или быстро, как мыши, проскальзывают сквозь густые заросли терновника.

Еще в Амбуколе пристала к нашему каравану арабка из племени кочевников, живущих на Бир-эль-Бахиуда. При ней был ее годовалый сын. Она шла пешком около верблюдов и то сама несла ребенка, то сажала его на верблюда к одному из моих людей. Никогда я не слышал, чтобы этот ребенок плакал или кричал. Он выносил с величайшим спокойствием страшный солнечный припек и качку на верблюде.

А что бы делал на его месте наш ребенок? Маленькие дети здесь гораздо понятливее и развитее, чем у нас, и по правде это происходит по очень простой причине: они здесь мало получают посторонней помощи. Арабка, положив нагого ребенка около себя на дубленую козью шкуру, спокойно занимается работой и за недостатком свободного времени мало обращает на него внимания. Дитя чувствует, что оно оставлено на собственный произвол, и поэтому скоро выучивается упражнять свои духовные и физические силы. В полугодовом возрасте оно уже самостоятельно ползает по песку и начинает играть со своими сестрами и братьями. Во время перекочевок детей таскают с собой, несмотря ни на какие обстоятельства, и вот они приучаются переносить еще гораздо более трудные путешествия.

Собираясь в путь с места отдыха, я, к досаде, нашел свой термометр сломанным. Эта потеря была тем ощутимее, что ее ничем нельзя было заменить.

Мы опять направились на юго-восток и ехали по твердой, песчаной равнине, покрытой черными круглыми, внутри пустыми железистыми камнями. Их величина была с пулю и доходила до трехфунтового ядра. Через три часа мы добрались до Бир-эль-Бахиуда, где и остановились под теми же самыми мимозами, которые служили мне своею тенью еще два года назад. Караван пришел с наступлением ночи.

У колодезя стояли две арабки, черпая воду. Одна из них была прелестнейшая женщина и ласково меня приветствовала. Они обе воскликнули при моем приближении: «Десять раз добро пожаловать!» Я попросил дать мне пить, и младшая из них, подобно Ревекке, почерпнула мне тыквой свежей хорошей воды и сказала: «Пей, господин, а потом будут напоены и твои верблюды». Как я вскоре узнал, это была дочь пришедшей с нами женщины.

Тут женщины, наполнив свои ведра, еще раз бросили свободную веревку в колодезь, воду из которого при такой засухе приходилось поднимать с глубины 9 саженей. Когда они вытащили веревку, то на ней была девочка не более восьми лет. Она внизу черпала воду из чего-то, похожего на штольню. Обвив себе руки веревкой, дитя взлезало по боковым стенам колодезной шахты. У нее было прекрасное открытое лицо светло-коричневого цвета, доверчивое и приветливое. Его обрамляли волосы, заплетенные в сотни маленьких косичек, свободно висевших на затылке.

Она намеревалась уже уйти с той самой прекрасной молодой женщиной, направляясь к раскинутым вдали палаткам, как пришел караван, а с ним и их мать. Они бросились к ней навстречу с громкими, радостными восклицаниями и приветствовали нежными поцелуями ее и маленького брата. Наш хабир был родственник этого семейства и также подошел поздороваться к двум девушкам. Если бы дозволил обычай, то он, конечно, с удовольствием поцеловал бы в губы хорошенькую молодую женщину, но он принужден был ограничиться пожатием руки. Мне показалось, что когда они подавали друг другу правые руки, то левые клали на правые бедра друг друга. Остаток ли это упоминаемого в Библии обычая (1. Б. Моис., глава 24, стих 2) или нет, я, право, не знаю.

Я попросил молока и получил полный мех хорошего козьего молока, за которое заплатил деньгами. Маленькой девочке я дал вместо бакшиша нитку стеклянных бус, что ей доставило много удовольствия.

2 июня. Подаренные вчера стеклянные бусы привлекли сегодня многих арабок в наш лагерь. Они принесли с собой молока, деревянных кружек, газельих кож и других вещей, чтобы променять их на стеклянные бусы. Я с удовольствием исполнил их просьбы.

У приходящих к колодезям арабок великолепные тонкие длинные волосы. Они их заплетают и умащивают совершенно на другой манер, чем берберийские женщины. Мне очень хотелось иметь пару таких напомаженных локонов. Но тут я встретил такие затруднения, каких никак не ожидал. Женщины некоторых кочевых племен очень дорого ценят свои волосы, и уже с давних времен для сохранения их господствует странный обычай. На мужа налагается обязательство за каждый насильственно вырванный волосок жены платить родственникам ее по верблюжьей кобыле как жертву искупления. Молодая женщина только после больших просьб и подарков согласилась дать мне отрезать несколько из своих локонов.

У Бир-эль-Бахиуда живут хауавиры. Они помещаются в палатках из козьей шерсти, сотканных так плотно, что дождь не проникает в них. Хауавиры высокого роста и хорошо сложены. Существуют они лишь охотой и скотоводством. У них, к счастью, не введен вредный обычай египтян выдавать замуж девушек шести и семи лет. Здесь ждут, пока они возмужают. Такие вполне развившиеся женщины способны, конечно, родить более здоровых и крепких детей, чем это случается у египтянок, часто забеременевающих на двенадцатом году. Дети кочевников вступают в брак на четырнадцатом году. В этом возрасте они уже совершенно взрослые. Я видел невесту одного из наших погонщиков верблюдов. Она только что достигла такого возраста, но в развитии совершенно равнялась восемнадцатилетней северянке. Женщины здешних кочевников известны своей супружеской верностью и достойно за это прославляются арабами.

Мальчики в юности занимаются пастьбой стад и вместе с тем ловлей зверей и охотой за дичью. Для ловли газелей у них изобретена особая западня. Она состоит из трех частей и очень замысловата. Первая часть ее состоит из кольца, на котором очень часто расположены заостренные палочки, обращенные к центру ниже кольца. Вторая часть — ободок из древесной коры вышиной в ладонь. Его кладут в углубление в песке на приманку и покрывают этим подобием тарелки. Третья часть западни — волосяной силок, привязанный к крепкой дубинке: им обкладывают края тарелки. Как только газель ступит на тарелку, покрытую тонким слоем песка, то копыто ее скользнет по гладким палочкам прямо в середину и попадет в ямку. Почувствовав свою ногу стиснутой в колючем кольце, газель старается сбросить его сильными взмахами ноги взад и вперед; но этим усиленным движением она только крепче стягивает силок, и если ей даже удастся освободиться от тарелки, то силок с дубинкой все-таки останется у нее на ноге. Тут кочевникам легко уже проследить и изловить зверя с помощью своих отличных, быстрых, как ветер, и хорошо дрессированных собак. Если бы силок был привязан к более тяжелому предмету, то газель, наверное, разорвала бы его и убежала.

Только лишь 3 июня, после аассра, покинули мы Бир. Погонщики верблюдов потратили целый день на наполнение наших мехов. Часто приходилось ждать по нескольку часов, пока в глубине колодезя наберется столько воды, чтобы ее можно было зачерпнуть. Вчера напоили жаждущих верблюдов.

От колодезя дорога направляется сперва на юг, а потом на юго-восток. Я намеревался проехать всю ночь напролет, чтобы обогнать наш караван, ушедший несколькими часами раньше. Однако доктор объявил, что не желает мне сопутствовать, боясь упасть с верблюда по такой дурной дороге. Естественно, что наш караван тоже нашел удобным остановиться; но это случилось только потому, что я не торопился и не был там в это время. С восходом луны мы отправились далее и нашли всех их еще спящими. Разбудив ленивых соней, я приказал навьючить верблюдов, после чего мы тихо потянулись далее все в том же самом обыкновенном юго-восточном направлении. Газели и другие антилопы появлялись стадами, но не подходили на выстрел. Следы страусов перекрещивались по всем направлениям. По ним хорошо можно было видеть, медленно или быстро пробежала птица. В первом случае следы были только 5 футов длины, в последнем же они были от 8 до 9 футов.

Уже в 9 часов жар сделался так невыносим, что пришлось остановиться. В описываемое время года следовало бы непременно ехать преимущественно ночью, но в этом мне мешала леность погонщиков верблюдов. Мы остановились в тени нескольких кустов и, к удивлению, нашли двух из вышеупомянутых ступенчатохвостых птиц мертвыми на земле. Причину их смерти я не могу объяснить.

Лишь во время аассра караван должен был двинуться в путь для перехода «Госс», о котором я никак не мог составить определенного представления. Мне рассказывали, что он тянется от Кордофанадо Бербер-эль-Мухэирэф и что верблюды тонут на ходу в его песке. По-видимому, люди с некоторым страхом приближались к этой части пустыни.

Перед солнечным закатом двинулись в путь. Когда уже стемнело, мы нагнали караван. Погонщики, распевая, шли за своими животными. Один из них запевал, а другие после каждой строфы подтягивали следующий припев: «Схокхи-эль-рассуль я ахуана!» (Брат, мое страстное ожидание — это Пророк). Зная трудности путешествия по пустыне, удивляешься, как может погонщик быть веселым и распевать, когда видишь, что он, навьючив верблюда с утра, целый день идет под палящим зноем; что в целый день не проглотит куска пищи и ест только вечером или в полдень, в жаркое время года, да притом пища его такова, что у нас на родине ею можно кормить одних свиней.

У наших погонщиков ноги, обутые в плохие сандалии, были обожжены (ведь даже наши собаки не могли бежать по раскаленному песку и опалили ноги, так что мы принуждены были взять их на верблюдов); пот лил ручьями с их насквозь пропыленного тела. Они лишь по временам смачивали язык несколькими каплями теплой вонючей воды из мехов. Единственная их пища в продолжение всего пути была та же самая, которую в сыром виде давали верблюдам, и они никогда не ели более двух раз. Обыкновенно же они обедали в полдень и до следующего полудня ничего не ели. Конечно, справедливо, что во время страшного жара не чувствуешь никакого голода, а только лишь жажду, жажду, жажду! Однако же как согласовать воздержанность этих людей с их страшно утомительными переходами пешком. Я не понимаю, как они не мучаются голодом и не жалуются на эти нечеловеческие труды. Они даже веселы и довольны!

К закату солнца их члены как будто приобретают новую силу, крепость и выдержанность, с наступлением же прохладной ночи, чарующей все живущее своей беспредельной невыразимой красотой, в сердцах этих людей поселяется радость, которая высказывается в песнях. Тут возбужденная и деятельная фантазия дает изможденному страннику самые освежающие образы. Она рисует ему прохладные колодези, окруженные пальмами и оттененные пахучими мимозами, палатки с приветливыми кочевниками дружественных племен или же представляет родных и друзей.

Смотрите, не знаком ли уж сын пустыни с этой хорошенькой смуглой девушкой! Она дожидается чего-то, открыв занавеску палатки, и, увидав чужестранца, бежит к нему навстречу, дает ему приветствие мира и затем вводит в воздушное жилище своих родителей. Без сомнения, что он хорошо знает ее; ведь это его милая, его нареченная невеста. Для нее он трудится, чтоб скорее выплатить завещанный Пророком махр и затем раскинуть с ней палатку в этой прекрасной стране. Здесь колодезь. При мысли обо всех этих радостях сердце его охотно обращается к высшему существу, и вот поэтому он каждую строфу своей песни кончает постоянно повторяющимся припевом: «Схокхи-эль-рассуль я ахуана!» Сердце набожного мусульманина жаждет более наслаждений, обещанных Пророком, чем прелестей и красот, изображенных в его песнях.

В этом заключается смысл слышанных мною сегодня стихов, которые я превратил в простую прозу. В моей душе тоже звучали немецкие песни, и я мурлыкал про себя различные родные мелодии, до поздней поры слушая пение джэмали в тишине прекрасной ночи. Мало-помалу наступила тишина, утомление. Пение прекратилось. Мы сошли с верблюдов и растянулись на коврах в мягком песке пустыни. Перед моими глазами проносились еще яркие образы песни, но они все более и более исчезали.

5 июня. Еще было темно в пустыне, а мы уже сидели в седлах и ехали дальше. Теперь мы находились в Госсе. Это холмистая, волнообразная местность с глубоким мелким песком. В ней нет деревьев и почти никакой растительности. Верблюды часто утопали в песке на целый фут и двигались вперед медленно.

При солнечном восходе все небо обложилось бесцветным туманом и атмосфера была до такой степени знойна и томительна, что мы скоро стали искать прохладного места для остановки. Наши вьючные верблюды так измучились, что многие из них упали с вьюком. Пришлось уменьшить их груз и, несмотря на возражения погонщиков, навьючили его на верблюдов с водой. Их мехи были большею частью пусты. Недостаток в воде сделался еще чувствительнее, когда пал верблюд, на котором мы хранили себе воду для питья. Эта вода еще сносна на вкус, но из мехов невозможно было пить. Мы предвидели, что скоро будет самум, и с беспокойством ждали следующих дней. Теперь главное дело было как можно скорее достигнуть Нила. Мы переменили направление и вместо юго-юго-востока поехали прямо на юго-восток. Мне пришлось сменить своего верхового верблюда, потому что он, даже развьюченный, едва тащил ноги, идя около каравана. Хабир уверял нас, что завтра рано утром мы будем в принильской деревне Вад-Бишари.

Мы отправились далее после аассра и некоторое время опережали караван. На горизонте приближалась гроза. Молния блистала, и гремел гром, хотя еще в большом расстоянии от нас. Вскоре на нас налетела страшная буря. Она подняла облака пыли и иссушила воду в наших мехах. Мучимые ужасной жаждой, мы легли, так как ехать далее и думать нельзя было при нашей усталости.

6 июня. Когда отправлялись в путь, солнце, как и вчера, скрывалось за целым морем тумана. Предметы едва различались на 300 шагов расстояния. Мы увидели солнце, когда оно высоко взошло на небе. Оно было величиной менее луны. От нашего караванного пути не осталось ничего, и даже пропали в песке следы верблюжьих ног. По моему карманному компасу я заметил, что хабир ведет нас то вправо, то влево. Он не находил точки направления среди сухого тумана. По-моему, он забирал слишком на восток. Но при теперешнем нашем положении я не решался полагаться на свой компас более, чем на него. Ведь мы должны были вполне основываться на его знании местности. Ветер снова поднялся. Он был просто раскаленно-горячий и невыносимо увеличивал нашу жажду. Со вчерашнего полудня у нас с нашей верной собакой не было во рту ни капли воды. Язык бедного животного далеко отвис. От жажды она жалобно выла и как будто задыхалась. Нас всех мучила сильная головная боль и несказанная усталость. Газели и зайцы стадами прыгали вокруг нас. Никто и не думал их преследовать. Все наши мысли были заняты только одной водой. Так мы ехали до полудня со скоростью, с какой могли только бежать верблюды. Я с тревогой замечал, что мы колесили по всем направлениям.

Я справедливо мог опасаться, что вожатый сам не знает, где находится. К счастью, мы встретили дерево, на котором какое-то кочевое племя повесило свою утварь, и тут висел мех, до половины наполненный водой. Невозможно описать раздавшиеся тут радостные восклицания. Мы чувствовали, что долее не вынесем жажды, и если бы кто-нибудь стал препятствовать нам, то мы с оружием в руках отняли бы этот мех, пожертвовав скорее жизнью, чем им. Но никого не было видно на всем пространстве. Эта вода, наверное, была припасена пастухами, которые, должно быть, часто сюда приходят со своими стадами. Хотя тепловатая и испорченная, она великолепно освежила нас. Мы не позабыли и нашу бедную собаку. Она с жадностью вылакала полную тыкву.

Хабир опять уверял нас, что мы очень скоро достигнем реки. Поэтому он и не взял с собой найденную воду; отчасти же он не сделал этого потому, что, наполнив наши зимземиат, мы поставили бы владельца этой воды в большое затруднение, что вполне могло случиться. Мы быстро поспешили вперед и скоро пересекли ряд холмов, с которых ожидали увидеть Нильские горы, однако же ничего не видели, кроме такой же пустынной равнины, как и прежде. Под мимозовыми кустарниками паслись стада коз и баранов. Мы не замечали при них ни одного пастуха. Спустя некоторое время наши верблюды спугнули дрофу. Мы хотели ее преследовать, но она в испуге улетела, как только я стал приближаться к ней с винтовкой. Тут мы вступили в хор, покрытый роскошной растительностью. Мы увидали прекрасные, высокие деревья с густыми верхушками и толстыми, сочными листьями. В этом хоре пасется довольно большое количество верблюдов, которые, по словам арабов, не касаются этих деревьев.

После двухчасовой езды мы подъехали к другим деревьям, под которыми спали люди. Опускаясь на землю, верблюды разбудили девочку с лицом шоколадного цвета. У нее был тонкий, резко очерченный профиль, красные губы, белые безукоризненные зубы и глаза, в которых было целое небо. Поистине ничего нет прекраснее темных глаз арабки. Глаза северянок обыкновенно слишком кротки, в глазах же коричневой или белой арабки соединяется невинность взгляда газели с лучистым огнем орла.

Это было дитя не более десяти лет, однако уже теплота, воздух и свет юга развернули эту почку, и ей недоставало только нескольких месяцев, чтобы распуститься в настоящий цветок. Я приобрел ее благоволение, подарив ей несколько стеклянных бус.

Когда женщина на юге подходит доверчиво и без всякого принуждения, то это производит самое благоприятное действие на чувства европейца. В Египте женщина, дико убегающая при виде мужчины, возбуждает лишь самую грубую чувственность; между тем как дитя бедуинов, свободная дочь пустыни, привязывает ум и сердце более прочными узами. К той можно чувствовать страстные желания; эта же способна пробудить любовь.

После получасового отдыха, взяв воды и молока, мы направились в деревню этих людей. Мы не отъехали еще и 300 шагов при зное нубийского полудня, как нас догнала наша малютка и попросила доктора, ехавшего позади, взять ее к себе на верблюда. Она объявила, что хочет попасть к своим родителям, раскинувшим свое кочевое жилье невдалеке, куда она нам и показала ближайшую дорогу. Под кустом лежали несколько баранов. Признав их за своих, она сошла с верблюда, чтобы подогнать их к лагерю. Потом это дело взял на себя хабир, а я посадил малютку к себе на верблюда. Моя собака соскочила и побежала за нами. Я отдал ее на попечение вожатого, а сам со своей маленькой путеводительницей быстро поехал в деревню.

Мы скоро доехали до нее. Ее ядро составляли от 10 до 12 близко друг к другу раскинутых палаток, сотканных из козьей шерсти. Прочие стояли ниже в отдалении, в тени густолиственных мимоз. Свой лагерь эти люди называли Абу-Реие. Они дружески приветствовали нас и отвели под дерево, стоящее среди деревни, под тенью которого мы и расположились. Нам принесли четырехдневной вонючей воды из мехов. Она была тепла и испорчена, а мы пили ее с жадностью! После этого пробудился голод. Со вчерашнего вечера мы ничего не ели. Жажда до сих пор удерживала всякое побуждение голода. Мы стали просить кочевников принести чего-нибудь поесть. Но у них ничего не было, кроме хлеба из дурры. А хлеб этот — густой, черный, как смола, кислый, полный пепла и угольной пыли. Наш доктор почувствовал к нему непреодолимое отвращение и не был в состоянии проглотить кусок. Неотступные же требования моего желудка преодолели все прочее. Я всеми силами старался представить себе, что я во Внутренней Африке, закрыл глаза и стал есть. Август Тишендорф с ужасными гримасами сделал то же самое.

Теперь только мы заметили, что пропала наша бедная собака. Измученное животное с трудом тащилось от дерева к дереву, ища облегчения в их тени; а под конец она совершенно отстала. Я послал на поиски хабира, но он не нашел ее. Нам надо ехать дальше. Мы не могли долее оставаться без пищи и питья, несмотря на мое сожаление и наши общие заботы о собаке. Но я все-таки не оставил попыток и обещал австрийский талер, кто принесет ее живою. По-здешнему, это очень большая сумма.

Наши зимземиат были пусты. Во всем лагере нам не могли наполнить их. У обитателей также не было воды, и они сами послали к Нилу нескольких верблюдов за новым запасом. Мы объездили все палатки и нигде не нашли воды. Но наконец почти в последней я нашел маленький мех, наполненный этой драгоценной жидкостью, и на мою просьбу: «Вахиат-эль-рассуль этини швеиэт маа» (Во имя Пророка дайте мне немного воды) — мне ее дали в небольшом количестве. Просьбу, высказанную в таких выражениях, мусульманин почти никогда без нужды не отклонит.

Отсюда мы направились на юго-восток к скалистой горе, за которой должна была находиться деревня Вад-Бишари. Верблюд Тишендорфа так утомился, что наконец упал. Ездоку пришлось идти пешком остальную дорогу, а вожак остался позади, чтобы вести усталое животное. Перед нами лежала обширная равнина, окруженная горами, у подножия которых тянулась туманная полоса воды. Это был священный Нил, цель наших беспредельных желаний. Радостными восклицаниями мы приветствовали его и в последний раз ударили верблюдов плетью. Они с жадностью вдыхали влажный воздух, веющий оттуда при наступлении ночи. Теперь мы различили на обширной равнине верхушки токулей и через полчаса уже находились в Вад-Бишари. Там паслись верблюды нашего каравана. Мы тотчас послали за Тишендорфом свежего верблюда, и через несколько минут он уже присоединился к нам.

Люди наши приехали утром и очень заботились о нас. Они хотели обрадовать нас предоставлением всевозможных удобств. Али-ара очистил от жителей один токуль, принес упругие анакарибы и уже в полдень повесил в тени зимземиат, наполненный свежей водой, и этим чрезвычайно охладил ее. Повар приготовил отличный обед; одним словом, было сделано все, что могла придумать приверженность наших людей. С какой ненасытной жадностью мы пили великолепную воду, с каким наслаждением растянулись по мягким постелям и с каким удовольствием покуривали трубки — об этом может судить лишь тот, кто, испытав трудное путешествие с опасностями и бедствиями, входит наконец в пристань успокоения; но нет, в Европе никто этого не поймет; поймет это только тот, кто сам путешествовал по пустыне.

7 июня. С утра хабир получил приказание искать собаку, и он выехал в пустыню на отдохнувшем верблюде. К вечеру он вернулся, уверяя, что целый день ревностно искал ее, но безуспешно. Зная его нерадение, я усомнился в этом и на следующее утро собрался опять послать его на поиски. Но тут вдруг пропал его верблюд; он, наверное, спрятал его, чтоб освободиться от поисков собаки. Его невозможно было заставить двинуться в пустыню ни приказаниями, ни угрозами. Во время пути он много уже досаждал мне, и поэтому я объявил ему, что накажу его через бея в Хартуме. И он действительно получил наказание. Это был упрямый, мрачный и сердитый человек, который, наверное, часто тиранил путешественников, еще незнакомых со страной. Но во мне он имел хозяина во всех отношениях. Бедную собаку нашли околевшей от жажды, как мы узнали позже!

Первые наши шаги были к Нилу. Мы радовались, как дети, видя перед собой этого охранителя всего живого. Как дорогого друга, мы приветствовали его. Уже восемь дней, как волны его покраснели; это знак, что в южной области уже начался период дождей.

Вад-Бишари — большая деревня, состоящая из токулей. Два раза в неделю в ней бывает базар. Со всех сторон ее окружают бесплодные, невозделанные равнины. Человек здесь слишком обеспечен, чтобы обрабатывать землю. Он ждет, что сама природа принесет ему свои дары, и поэтому сеет столько хлеба, сколько нужно в крайности. К сожалению, этому очень способствует дурное управление. Здесь земледелец до сих пор не мог быть вполне уверен в неприкосновенности своей собственности и потому находил лишним думать об увеличении ее.

9 июля мы продолжали наше путешествие. В предпоследнюю ночь была довольно сильная гроза, и после дождя зной прошедших дней уменьшился. Проехав немного, мы попали в мимозовый лес. В нем мы увидали много птиц самых ярких и живых красок Судана.

Мы направились к горе Джебель Роян, под которой вьется Нил среди высоких хребтов. Поэтому мы свернули вправо и продолжали путь по каменистой равнине. В деревню Эджер мы прибыли лишь после полудня и заняли токуль, чтобы в нем пообедать. В Ниле на песчаном острове разгуливали цапли и клювачи (Tantalus ibis). На скале сидела, греясь, великолепная черная анхинга (Plotus levaillanti).

Караван пришел поздно, и потому мы остались ночевать в деревне, сокращая время обильной охотой. Мы убивали земляных белок в норах, птиц-носорогов, красивых сизоворонок, ножеклювов (Rhynchops flavirostrus) и ступенчатохвостых козодоев. На песчаном острове в реке лежал громадный крокодил; я выстрелил в него, и он упал в Нил, смертельно раненный.

В ночь мы намеревались отправиться далее, но этому помешал сильный южный ветер, мало-помалу превратившийся в бурю. Все чаще и чаще появляются предвестники близости периода дождей.

На следующий день из-за бури опять пришлось остаться до вечера в нашей скучной деревне, и даже на охоту невозможно было идти. Только лишь в 4 часа пополудни поехали далее. Спустя час времени мы опять приблизились к реке. На противоположном берегу ее поднималось какое-то буро-красное облако. Я полагал, что это горит лес или же какое-нибудь большое селение; но на мой вопрос я получил следующий краткий ответ: «Хабуб тэкиэль» (Сильная буря). На нашем берегу не было и следа ветра; на той же стороне облако все более и более увеличивалось и сгущалось, и через несколько минут налетел ужаснейший ураган.

Позднее начался маленький дождь, но до ливня дело не доходило. Вскоре все утихло; сделалась такая мертвая тишина и заходящее солнце блистало так ярко, что и предположить нельзя было о происшедшем.

К аишэ мы достигли первых домов большой деревни Джэмааб, а через четверть часа были уже в жилище шейха. Тут мы ночевали.

Я вышел за порог хижины, чтоб еще раз полюбоваться ночной тишиной. Звезды великолепно горели на небесном своде. Козодои летали взад и вперед, приятно урча, и ловили в темноте насекомых. Некоторые мужчины шли выпить меризы, другие возвращались оттуда. Вдали раздавались звуки тарабуки и восклицания толпы. Перед нашей зерибой лежали утомленные верблюды, а около них сидели погонщики и кормили их дуррой. Около хижины вокруг большого, далеко светящегося костра спали наши слуги. Вот декорация картины ночи в деревне Восточного Судана.

11 июля. Рано утром Али-ара отправился вперед на своем хеджине в деревню Суррураб, в которой он стоял прежде в гарнизоне. Он надел свое лучшее платье и за несколько дней вычистил оружие. Мы последовали за ним позже и приехали в полдень в эту большую деревню. В ней считают около 500 токулей, 400 из них заняты солдатами. Сегодня был базар, очень незначительный; продавались лишь необходимейшие съестные припасы.

Кавас буянил вдоволь. Бедным инвалидом покинул он Суррураб, а возвратился в отличном платье и с великолепным оружием. Эти вещи имеют много привлекательности в глазах турецких солдат и возбуждают большую зависть. Даже начальник роты посадил его около себя и угощал. Такого отличия старый честный турок никогда прежде не удостаивался. Если сэнджэк думал, что, польстив Али-ара, он заставит его забыть прежнее дурное обращение, то этим он совсем не достигал своей цели. Это благоволение Али-ара принимал так спокойно, как будто бы совершенно привык к нему, и все-таки не переменил свое дурное мнение о сэнджэке.

«Проклятый Бесэвендж, — сказал он мне, — прежде он поступал со мной, как с рабом, а теперь не знает, куда и посадить меня. Но я хорошо знаю этого Мааррасса. Если бы я вас не встретил, то умер бы с голоду. Мухаммед-ара (имя начальника) допустил бы это. Он обманул меня в жалованье, а теперь называет братом. Аллах енарль-эль-кэльб! (Да проклянет Бог этого пса!)»

Со всех сторон к Али-ара приходили его старые знакомые с пожеланием в будущем счастья при настоящих хороших обстоятельствах. «Хаза нэссиб» (Это Божье послание), — говорили одни; «Ама дие бахт!» (Вот ведь счастье), — говорили другие. Али-ара праздновал это торжество так, что я по необходимости должен был остановиться здесь, чтобы дать ему вполне насладиться.

Вечером в нашу зерибу пришел албанский певец и играл на маленькой цитре, величиной едва в фут. Его сопровождали мужчина и две старые безобразные египтянки, которых я тотчас прогнал. Оставшийся албанец начал свою игру. Два раза согнутой бумажкой водил он по струнам, а левой рукой брал аккорды. Мы услышали великолепную албанскую мелодию. Этот человек, играя артистически на несовершенном инструменте, доставлял истинное наслаждение.

На следующее утро мы отправились далее, скоро приехали в Керрери и теперь лишь вступили в Беллед-эль-Судан. Немного выше деревни мы остановились в маленьком лесу, чтобы отдохнуть и дать попастись нашим верблюдам.

Отдельные токули были рассеяны под деревьями, а над ними и около них находились гнезда маленьких суданских аистов. Я послал своего слугу Муклэ достать яйца этих птиц. В каждом гнезде он нашел от трех до четырех штук. Он принес их в большом количестве. Когда мы стали беспокоить священных птиц, то арабы подняли ужасный крик и призывали небесное проклятие на голову Муклэ. Последнее привело его в бешенство и отчаяние.

Около 3 часов пополудни мы пустились в дальнейший путь и к солнечному закату увидели минареты столицы Восточного Судана. Через полчаса мы остановились под давно знакомым мне деревом у Голубого Нила. Наш костер привлек множество скорпионов, пауков и прочих гадов, которых помогал нам истреблять подошедший грек.

13 июня. На рассвете нас разбудил сильный южный ветер. Громадный крокодил высунул голову из реки, чтобы, как я полагаю, приветствовать меня с добрым утром. Вскоре появился другой, а потом через каждые пять минут появлялось по одному, и мы видели их плавающими в реке. Это были настоящие гиганты. Арабы деревни Омдурман считают их весьма опасными. Позже я познакомился с ними поближе и думаю, что и теперь еще мои пули беспокоят некоторых из них, потому что я не жалел выстрела там, где мог его сделать. В полдень мы отправились в Хартум.