К манящей и заветной цели

Стремится смело юный дух;

Скорбь, радость, что над ним довлели,

Забвенью преданы все вдруг.

К опасностям лесов суровым

И к жизни меж зверями он

Отныне должен быть готовым,

Как муж разумный снаряжен.

Но в шелестах ветвей склоненных

Дух леса ласково шумит,

Что страннику из кущ зеленых

Про доблесть тихо говорит.

В дали туманной исчезают

Боль, счастье, что вкусил он встарь:

Своей судьбы теперь он царь!

Он всею грудью ощущает,

Как чаша жизни веселит,

Как сердце молодо стучит,

Как тесен мир, где жил он годы,

И как бескрайна ширь Природы!

Следующие странички содержат в себе отрывки из моего дневника во время нашего путешествия в Россерес. Я постараюсь выбрать из них самое интересное; дневник мой наполнен названиями птиц, наблюдениями из жизни животных и другими заметками, из которых я уже сообщил некоторые в прежних отрывках. Теперь я по мере возможности ограничусь описанием нашей жизни и только изредка при случае брошу взгляд в прибрежный лес.

23 ноября, в обычное время отъезда, т. е. в аасср, оставили мы Хартум на хорошо снаряженном судне. Общество наше состояло из 13 человек: доктора Фирталера, моей особы, как организатора экспедиции, нашего служителя немца, Али-ара, повара, охотника Томбольдо, работников Мухаммеда и Муклэ, проводника и четырех матросов. Утром меня трясла ужасная лихорадка, тем не менее я настоял на отъезде, надеясь, что в лесах, при постоянном движении и деятельности, я могу скорее выздороветь, чем оставаясь дольше в Хартуме. Диван паши приветствовали мы развевающимся флагом и тремя выстрелами; на них нам тотчас же ответили. Затем, пользуясь благоприятным ветром, мы быстро стали подыматься вверх по течению реки.

Утро и вечер, невзирая ни на какие препятствия, мы должны были посвящать охоте. Она доставляла нам столько добычи, что все остальное время дня мы были очень заняты. Я и теперь с удовольствием вспоминаю об этом самом приятном из моих путешествий. Мы жили славной охотничьей жизнью, никакая неприятность не омрачала нашего благополучного путешествия; не было недостатка ни в добыче, ни в занятиях, ни в беседе; охотничьи забавы сменялись охотничьими приключениями. Вой гиен в нашем путешествии сделался для нас обычным звуком, рев пантеры, ворчание гиппопотама утратили для нас свой ужас, и только

Когда царь лесов уже чересчур близко приближался к нам, волосы невольно становились дыбом. Но вместо того чтобы забегать вперед, я сделаю лучше точную выписку более интересных мест из моего дневника на пользу и в назидание моим читателям.

27 ноября утром охотились мы в почти непроходимом, девственном лесу, около деревни Камлин. Некоторые арабы обратили наше внимание на след одного эсседа (льва) и рассказывали про него, что он три дня назад задрал двух ослов и частью съел их, чем так напугал обитателей некоторых хижин на правом берегу, что они, оставив все свое имущество, перебежали на другой берег.

При ближайшем исследовании узнаем мы, однако, что попали на след леопарда. Мы утешаем арабов, уверяя, что непременно нападем на этого зверя, в благодарность за что один из них вывел нас на свет Божий из совершенно непроходимых тропических лесов по различным, почти исчезнувшим тропинкам, видимым только для арабского глаза. Высокие мимозы красовались на украшенной цветами и сочной травой роскошной поляне; здесь был бы совершенный рай, если бы только это «чертово отродье», кочующая саранча, не уничтожило этот чудный лес. Нежных листьев и душистых цветов сочных могучих деревьев не видно более и следов. Ветви и сучья приобрели теперь другую одежду. Плотно прижавшись друг к другу, сидят на них одни из самых прожорливых насекомых, вечно враждующих и своими алчными хвалами оправдывающих свое арабское название; между ними нет никакого промежутка, но нет и ни одного листочка. Насекомые эти, уничтожив лиственное украшение дерева, принимаются обгладывать кору его.

Многочисленность этих роев превосходит всякое описание и представляется вашим взорам только тогда, когда начнешь трясти дерево и обратишь их в бегство. Тогда этот дикий, стремящийся на зеленые деревья рой затемняет воздух, но вместе с тем привлекает и врагов своих. Множество соколов, улетевших из Европы, чтобы совершенно спокойно пережить естественный акт линьки, имея обильную пищу, или неподвижно сидит на самых верхушках мимоз, или парит, качается и скользит в изменчивом и неутомимом полете над черно-серой тучей насекомых. Пока эти последние висят на ветвях, иглы и колючки деревьев не допускают ловких хищников спуститься между насекомыми, избранными ими в добычу; но вот они взлетают. В одно мгновение соколы спускаются на них, пробиваются через густейшую массу и схватывают ловкими когтями гадких и вредных тварей. Они обороняются, больно кусают своими острыми жалами ноги сокола. Одним ударом мощного клюва голова саранчи разбивается, и победитель спокойно принимается пожирать свою добычу. Не теряя времени, он отрывает ей крылья, ломает хрупкие лапы и съедает лакомое блюдо, держась с большим искусством в воздухе. Не более чем в две минуты опытный ловец наловил, ощипал и съел саранчу и снова торопится назад к не успокоившемуся рою, чтобы похитить кого-либо еще.

Эта кажущаяся забава красивых соколов так нам понравилась, что мы не только не мешали им нашими выстрелами, но даже помогали, беспрестанно потрясая деревья, покрытые саранчой, и тем доставляя им случай к новой ловле. Вероятно, саранча знает, какого врага имеет она в лице соколов, потому что все насекомые тотчас же разлетаются врозь, как только одна из этих птиц внезапно влетает в середину их.

Вблизи опустошенной полосы леса лежит окаймленная деревьями и штамбовыми мимозами фула. Она, усеянная болотными и водяными птицами, вьющимися растениями и водяными лилиями, представляет волшебную картину:

Что, кроме цапель, соколов и орлов, водяных лилий и покрывающих своими великолепными цветами всякое сухое место вьющихся растений, могла скрывать в своих недрах фула, осталось для меня тайной, открыть которую помешала мне моя лихорадка. Вследствие этого и охота наша не имела особенного успеха, как и ночной поход на хищных зверей.

3 декабря увидели мы первого гиппопотама. Днем он возился в реке и постоянно был окружен своими детенышами, с которыми, по-видимому, забавлялся. Далее добрались мы до более глубоких и больших следов, которые он оставил во время ночных переходов по лугам.

Теперь мы недалеко от лежащего в степи города Муселлемие. Он находится на расстоянии одной мили от реки, ведет довольно обширную торговлю и служит центральной станцией для отправляющихся в Абиссинию купцов. Дня два спустя остановились мы в главном городке этой области — Волед-Мединэ, где в то время стояли два батальона негритянского войска. Весь городок большею частью состоит из глиняных бараков — танака, между которыми кое-где попадается еще токуль. Прежде известны были только эти последние жилища, до тех пор пока Муса-бей, временный правитель провинции Хартума, не велел вследствие часто случавшихся пожаров выжечь весь город и не принудил жителей выстраивать танаки. Этот жестокий способ предупреждения пожаров не достиг своей цели, потому что жители и теперь часто так много заготовляют соломы для корма верблюдов, что этим точно так же способствуют пожарам, как бывало и прежде.

Вечером мы получили приглашение на ужин к Саид-Гашему, первому писарю негритянского полка, и встретили у этого богача нашего хартумского знакомого военного инспектора Али-бея, который сообщил нам, что предпринимает такое же путешествие, как и мы. Хозяин задал нам большой пир.

Тишендорф в первый раз ночью услышал рев льва в лесу на противоположном берегу, а другое четвероногое животное, вероятно, гиена, вынудила его поспешно возвратиться к судну.

От Волед-Мединэ Голубой Нил поворачивает к востоку, но вскоре опять возвращается к западу и к своему первоначальному направлению с юга на север. Вследствие этого изгиба образовался полуостров, названный туземцами Джзирст-Эльфиль — Слоновый остров. Лет десять назад в пространных лесах полуострова, вероятно, часто встречались целые стада слонов; но мы приметили там только обезьян и птиц. В кустах висели замечательные летучие мыши (Megaderma frons), из которых мы убили несколько штук. Цвет животного темный, зелено-оливковый; перепонки крыльев похожи на пропитанную маслом бумагу. К одной убитой нами самке прицепился полувзрослый детеныш, который и после смерти матери не выпускал ее соска. Он уже мог летать. Я полагаю, что ночью мать и детеныш летали порознь и только днем соединялись вместе.

На одной равнине, поросшей высокой колючей и в высшей степени пахучей травой — более точного определения я, как не ботаник, дать не могу, — убил я старого самца аравийской дрофы, называемой здесь хубара (Otis arabs L.). Королевские журавли, серые и журавли-красавки попадались часто, но были очень робки.

15 декабря. Теперь мы приблизились к городу Сеннару. Из большой деревни Вади-Абах, в которой мы вчера закупили съестные припасы, мы уже видели горные хребты, поднимающиеся из равнины на несколько миль южнее старого города Фунги. Река до того извилиста, что мы могли пользоваться северным ветром только на небольшие пространства, остальное же время должны были плыть на веслах. Мы, однако, не теряли времени при этом медленном плавании. Оба берега, как бы наперерыв один перед другим, старались снабдить нас богатой добычей. Ползучие растения лесов попадаются чаще и становятся все больше и крепче; обыкновенно они щеголяли своими чудесными цветами. Почва здесь кажется необыкновенно плодородна; она черна как уголь. Несмотря на это, равнины по обоим берегам реки мало приспособлены к земледелию, они во всех направлениях перерезаны и перерыты хорами.

Наконец подъезжаем мы к плавучему острову, сплошь покрытому птицами. При первых выстрелах они тотчас же улетают в лес, расположенный на правом берегу. Я переправляюсь туда и через несколько минут нахожу узкое, не более 600 шагов в длину, болото, по которому снуют сотни болотных птиц.

Для меня было совершенно непонятно, как это одна речонка могла прокармливать такое огромное количество птиц, тем более что я заметил между ними большие стаи ненасытных и зобатых аистов или марабу, которые тоже не из самых скромных.

Среди этой пестрой толпы бросились мне в глаза две птицы, похожие на аистов, огромной величины, которые, летая, выказывали только два преобладающих цвета своих перьев: черный и белый, но, сидя, вовсе не допускали рассмотреть себя. Позже узнал я между ними великолепного седлоклювого аиста — Mycteria ephippiorhyncha.

Преследуя орлана (Haliaëtas vocifer), я однажды попал в лес мимоз, какого до сих пор никогда не видывал. Высокие великолепные деревья стояли довольно редко на обнаженной равнине и образовали, сплетаясь наверху ветвями, величественный и тенистый свод. Я был в настоящем высокоствольном лесу. Попугаи кричали на верхушках деревьев, но они умели так ловко прятаться между листьями одного цвета с их перьями, что я, в особенности в полумраке наступающего вечера, не мог рассмотреть ни одного из них. Только орлан достался мне в добычу.

Доктор Фирталер и Томбольдо также сошли на берег и преследовали марабу, которые в сообществе с «ненасытными» расселись уже по деревьям на покой. Первые выстрелы вызвали такой испуг, что все старания поймать их живьем остались безуспешными. Они пришли в такое смятение, что в течение целого вечера мы могли слышать хлопанье их крыльев. Издали долетал до нас страшный рев леопарда, непосредственно подле нашего судна высовывал из воды свою неуклюжую голову гиппопотам и ревел время от времени под самым нашим ухом. В довершение всего мы слышали к концу ночи страшный голос царя лесов.

На следующий день судно наше бросило якорь близ города Сеннара, окруженного густейшим лесом. Снова в лесу ворчал, рычал или ревел очень своеобразно леопард, подавая нам надежду, что желание наше сразиться с ним исполнится. Поэтому 17 декабря мы пристали к этому самому берегу напротив города и имели, таким образом, двойную выгоду: быть близко к месту охоты и далеко от меризы, приводившей всегда моего прилежного служителя в совершенный восторг и тем отвлекавшей его от дела. Для нас, немцев, этот бедный городишко не представлял ничего интересного, зато лес — очень много.

Сеннар, столица уничтоженного турками королевства Дар-Фунги, был, по словам Бруса, построен в XVI столетии неграми-шиллуками. В прежние времена он был средоточием власти и цивилизации Восточного Судана, теперь же превратился в незначительное местечко. Народонаселение его вместе с двумя тысячами негритянского войска состоит едва из 10 тысяч человек, между тем как во времена королей Фунги здесь насчитывалось до 25 тысяч жителей. Сеннар во всех своих частях грязнее и беднее Волед-Мединэ и на месте рынка или базара всего несколько жалких лавчонок, где можно купить только самые необходимые предметы повседневного употребления турок. Для потребностей туземцев два раза в неделю устраивается большой базар — «сук», на который стекаются жители всех окрестностей, кто пешком, кто на ослах или на верблюдах. Совершенно противоположно другим внутренним городам здесь рано прекращается веселая ночная жизнь, потому что гиены еще до полуночи посещают улицы города. Мы были приглашены на ужин к майору Аабд-эль-Керим-эффенди вместе с приехавшим сюда за несколько дней до нас Али-беем и, возвращаясь домой по главным улицам города, слышали, как выли гиены.

На большую песчаную мель, к которой мы пристали, ежедневно после полудня выплывали несколько крокодилов. Я убил одного полувзрослого; другой, громадной величины, хотя и смертельно раненный, успел скрыться в волнах реки, прежде чем мне удаюсь овладеть им или пустить ему другую пулю в мозг. Томбольдо убил в ближайшем лесу тремя зарядами дроби удава (называемого здесь ассала). Змея была 8 французских футов в длину и весила 15 фунтов. Мы велели себе сварить кусок этого мяса. Его белоснежный цвет много обещал, но оно оказалось жестким и упругим, так что мы едва могли разжевать его. Вкусом оно было похоже на куриное мясо.

Томбольдо открыл неподалеку от места нашей стоянки большую фулу, существование которой мы уже предполагали по множеству летавших здесь водяных птиц. Очень узкая, едва заметная тропинка, ведущая на высоту береговой равнины, давала нам возможность проникнуть в чащу леса. Здесь мы встретили совсем такую же жизнь птиц, какую наблюдали уже в других дождевых прудах; но исключительно привлекла наше внимание только пара седлоклювых аистов, которые с полным достоинством прохлаждались среди знакомых им обитателей болот. После долгого, утомительного преследования мне удалось подойти к одному самцу шагов на двести и послать ему смертельный выстрел. Обладание драгоценной птицей крайне обрадовало нас; мы измеряли этого исполинского аиста с живейшим выражением удивления.

Мы покинули Сеннар 22 декабря и после двухдневного путешествия приехали опять к очень большим лесам, т. е. к таким, которые на огромном пространстве не пересекались ни деревней, ни безлесными равнинами, ни ручьями расширяющейся на таггере^[107] халы. В строгом смысле берега Голубого Нила непрерывно покрыты лесом. Утром 24 декабря поднялись мы по образованной дождем лощине на высокий берег и прошли через пространную равнину к необозримому лесу. Равнина была покрыта упомянутой уже нами пахучей травой, но была очень бедна птицами.

Только немецкий перепел, зимовавший здесь, взлетал иногда из-под самых наших ног. Я надеялся найти здесь дрофу и для этого направился дальше от берега.

Не замечая того, я все более и более отклонялся от предполагаемого направления и после долгого блуждания в траве высотой в рост человеческий попал на протоптанную дорогу, которая привела меня наконец к лагерю номадов. Как всегда, встретил меня при моем приближении громкий лай собак. Несколько старых женщин угомонили их и, таким образом, дали мне возможность пойти в самый лагерь.

Меня мучила жажда, и я попросил воды, но мне подали кислого молока, потому что во всей местности не нашлось ни капли воды. Только позднее показалось несколько молодых женщин, несших за спиной полные мехи с водой на широких ремнях, проходящих по лбу. Меня напоили свежей нильской водой и указали настоящую дорогу.

Через полчаса ходьбы я дошел до обильной водой халы, которую многие дикие гуси избрали местом гнезд своих и в настоящее время собрали здесь многочисленное общество.

В лесу почти на каждом кусте сидело несколько чудесных, тогда мне еще не знакомых щурок (Merops bulockii), из которых я убил более 12 штук. Стада рогатого скота номадов сделали лес удобопроходимым, и в нем, казалось, поселилось самое разнообразное сообщество животных. Вследствие этого я велел причалить наше судно, на которое я возвратился, пройдя с полмили вдоль Михераэ или по дороге, ведущей с высоты берега к руслу реки, и объявил моим сотоварищам и служителям, что мы пробудем здесь несколько дней. На крутом скалистом берегу мы открыли целую колонию замеченных нами в лесу щурок, устраивающих гнезда с более чем 80 входами в норы, имеющие форму хлебной печи, на площади 20 квадратных футов. Вот причина скученности этих миленьких птичек.

Величественный мир, открытый нам тропическими лесами, заглушал в нас до сих пор всякое стремление к цивилизованным странам и к удовольствиям общественной жизни. Сегодняшний вечер был иным. После ужина мы сварили себе пунш и при звоне стаканов попытались, насколько возможно, прогнать стремящиеся к отчизне мысли. Но это не могло вполне нам удаться. Сегодня у нас на родине справляют великий праздник — рождественский Сочельник. Как естественно, что мы мысленно присутствуем в кругу близких! Никто не зажег для нас елки, но первобытный лес захотел доставить нам праздничные удовольствия.

По другому берегу прошло целое стадо слонов на водопой, и до нас доносились их громкие приветствия. И как будто трубные звуки, звуки этих великанов были сигналом, чтобы вызвать голоса первобытных лесов к всеобщему соревнованию, так оживилось и зазвучало теперь в лесу! В тиши ночной раздалось рыканье льва, еще бывшего довольно далеко от нас; и мгновенно смолкло все живущее; затем высунул из воды свою голову гиппопотам и заворчал, как бы пытаясь состязаться со львом; по ту сторону на мели пищали несколько стрижей, в лесу хором выли совы и гиены, а через весь этот хаос голосов и звуков гармонически раздавался серебристый голосок тропических кузнечиков.

Вот какова была музыка первобытных лесов в ночь под Рождество; праздничным же подарком было для нас удовольствие именно сегодня в первый раз услышать слонов.

27 декабря. Если бы я перечислил орнитологу все виды птиц, которых мы встретили на полмили в окружности упомянутой фулы, и сообщил, что многие виды имели своими представителями сотни индивидуумов, то он, если бы и поверил мне, наверное, в высшей степени поразился бы удивительным богатством тропиков. В Европе никогда не встретишь на таком маленьком пространстве подобного собрания птиц. В дневнике моем я отметил более 70 видов птиц, встреченных нами здесь; а сколько еще ускользнуло от нашего внимания — я определить не могу. Бедность германских лесов не допускает ни малейшего сравнения с жизнью животных в тропических лесах. В Северо-Восточной Африке, где только есть деревья и вода, можно видеть одновременно многие тысячи этих веселых существ.

Но рядом с птицами замечаем мы множество змей. Вчера проползла, не более как на расстоянии полутора футов от ног нашего доктора, чрезвычайно ядовитая очковая змея и скрылась в высокой траве, прежде чем он успел послать в нее заряд дроби. Была ли то египетская Uraeus haja, которую очень боятся жители Судана, или змея другого какого-нибудь рода, я не знаю, но знаю, что укус ее, равно как и укус египетской гайи^[108], всегда смертелен. Ужи и виперы длиной от полутора до 2 футов попадаются часто, и мы невольно схватываемся за ружье, когда какая-нибудь из бесчисленных здесь ящериц зашевелится в кустах. Мы убивали каждую попадавшуюся нам змею, потому что никогда не могли распознать, ядовитая ли это випера или безвредный уж.

Сегодня утром мы убили на охоте самку антилопы величиною с козулю — вероятно, из породы Antilope madoqua, или saltiana, которая не принадлежит к обыкновенным явлениям, хотя доставила нам такое же удовольствие от вкусного жаркого, как обыкновенные газели.

Погода стоит теперь хорошая. Дует постоянный северный ветер, очень благоприятный для нашего путешествия. Но мы нарочно замедляем движение, чтобы возможно больше извлечь из лесов добычи. Пища наша состоит большей частью из мяса убитых животных и из привезенных нами из Хартума сухих продуктов (риса, гороха, чечевицы, бобов и т. д.). Свежие овощи попадаются очень редко. Туземцы отказывают нам обыкновенно во всех жизненных припасах, даже когда мы предлагаем им за них двойную цену. Они слишком недоверчивы и, вероятно, считают нас за турецких солдат, которые редко платят, — напротив, все, что им нужно, берут силой.

А между тем народ принуждает нас следовать этому дурному примеру. Али-ара крадет для нас баранов и кур и уже потом платит за них владельцам или же овладевает шейхом какой-нибудь деревни, приводит его к нам на судно и предписывает ему свои повеления. Чтобы «освободить драгоценного главу», бежит к нам все сельское общество, умоляет дать свободу пленнику и обещает покориться нашей воле. Затем притаскивают в изобилии баранов, кур, яиц, масло и т. п. и ужасно удивляются, когда мы за выбранное нами платим настоящую цену. По окончании дела шейх оставляет судно с бакшишем в руках и с пожеланиями всякого благополучия нашим особам вступает в кружок своих подчиненных и тихонько говорит им: «Эти люди сумасшедшие, они платят за то, что прежде похитили. Валлахи хаса ааджайб». (Ей-богу, это удивительно!)

Около полудня оставили мы наш богатый добычей лес и продолжали идти при попутном ветре. Вечером достигли деревни Терере, окрестности которой, по словам Томбольдо, должны быть богаты животными, за которыми стоит охотиться. Нубиец идет в деревню и приносит оттуда известие, что номады приблизились вчера к реке и привели за собой львов, всегда преследующих их стада. Слоны показались было, говорят жители деревни, несколько дней назад в огромном количестве на их полях и произвели бы там страшное опустошение, но благочестивый факиэ составил амулеты, прикрепил их на высоких шестах в поле, и они произвели свое действие. Слоны, которые совсем не выносят такого рода заклинаний, были до того напуганы словами святого человека, что ни один из них не посмел искать себе пищу в столь надежно защищенных полях. Томбольдо уверял меня, что это средство очень действенно.

По дороге встретили мы девять плотов, нагруженных теми тонкими жердями (рассас), которые употребляются для постройки террас танаки. Плоты эти отправились из Хартума пять месяцев назад; с большим трудом люди собирали жерди в лесах и подвергались всем лишениям и трудностям путешествия по воде и на суше для того, чтобы, возвратясь в Хартум, выручить от 15 до 30 кейериен или столько же гульденов. Такое предприятие дает в день максимум 12 крейцеров каждому участнику.

28 декабря переехали мы на противоположный берег в деревню Тахеле. Здешние жители хотят свести меня среди белого дня с одним львом, которого они очень боятся и который задрал у них несколько штук скота, а в прошлую ночь даже одного верблюда, но теперь, должно быть, лениво отдыхает в густой тени низкого кустарника. Меня обещают подвести к хищному зверю на расстояние выстрела, прежде чем он заметит охотника. Пылая страстью к охоте, сообщил я моим спутникам и служащим о своем намерении сразиться со зверем и просил их поддержать меня. Однако доктор и все служители наотрез отказались идти со мной на эту охоту. Итак, к моему великому сожалению, я должен был пропустить этот прекрасный случай, потому что было бы глупостью и безрассудной смелостью пойти в первый раз одному на охоту за львом.

На следующий день мы пришли к хижине одного факиэ, находящейся в глубине леса. Небольшие близлежащие поля составляли все его богатство. Неподалеку оттуда мы опять нашли вторую гнездящуюся колонию щурок. Подле них лежал огромный крокодил, которому я намеревался всадить пулю из ружья.

Я сделал большой обход, чтобы незаметно подобраться к нему, осторожно прополз на руках и на ногах через окружающий меня кустарник и прилег наконец на берегу, заранее радуясь его смерти из чистой жажды мести. Место, на котором он грелся на солнышке, оказалось пусто.

«Постой же ты, дьявол!» А он преспокойно плавал себе в реке, высунув голову из воды и не подозревая о своем смертельном враге. Я весь дрожал и горел желанием убить его и наслаждался тем, что чудовище попадалось мне в руки. Его серо-зеленые глаза сверкали, и я боялся, чтобы они не увидели меня, а потому не мог более терять времени. Тихонько приподнял я смертоносное орудие, быстро и метко прицелился, курок спустил — и пуля попала в цель. Волны высоко поднялись. Раненный в голову зверь забил своим страшным хвостом и заметался, как сумасшедший, на поверхности воды. Вдруг с ним сделались судороги, он открыл свою вооруженную зубами пасть, испустил страшный крик и опустился в мутные волны медленно текущего потока. Это была самая лучшая охота на крокодила из всех, на которых мне случалось бывать. Эти хищные твари попадаются здесь так часто, что нам иногда случалось за день плавания насчитывать их более 20-ти.

Мы провели всю ночь вблизи хижины факиэ, а на другое утро с восходом солнца двинулись пешком. Лес почти от самой опушки оказался непроходимым, кроме известных дорог. Дороги эти шли в лес по всем направлениям, но кончались у берега реки, откуда протоптанные тропинки спускались к самой воде. Проложены же они были слонами, что мы могли заключить по лежащим на них огромным кучам помета, такой величины, какой ни один другой зверь наложить не мог, состоящего не из одних остатков листьев, но также из сучков толщиной в палец и длиной от 3 до 4 дюймов, кусков дерева и древесных волокон. На иле речного берега мы ясно могли отличить следы слонов от следов гиппопотамов и диких буйволов. На всех деревьях в лесу видели мы опустошения, произведенные этими мощными обжорами; самих же зверей не видали (хотя по совершенно свежим следам могли заключить о недавнем их присутствии); они, вероятно, возвратились на таггеру. Некоторые же вполовину теперь одичавшие поля хлопчатника были почти совсем опустошены.

Здесь на Голубом Ниле жители слишком ленивы или беспечны, чтобы преследовать слонов, довольно часто разоряющих их поселения, и тем самым завладеть приносящей большие выгоды слоновой костью. Негры Бахр-эль-Абиада, значительно отличающиеся во многих отношениях от жителей Судана, вырывают глубокие ямы, в которые попадают слоны. Затем длинными острыми и тонкими копьями они наносят им удар в затылок, вытаскивают убитых животных из рва, съедают мясо и при помощи огня выламывают из челюстей бивни. Мы в нашем лесу легко могли бы убивать слонов, если бы были снабжены надлежащим оружием, но, к сожалению, у нас были ружья, из которых можно было стрелять только маленькими пулями.

На многих песчаных островах лежали крокодилы поразительной величины, в реке возились три гиппопотама. Они быстро ныряли с короткими промежутками и, подобно китам, с шумом выбрасывали из ноздрей попавшую туда воду. Мои большей частью метко попадавшие пули, казалось, не очень тревожили их; да я и не думаю, чтобы они хоть раз пробили их толстую кожу головы. Если пуля задевала их, то они издавали яростный рев, похожий на рев наших быков, но только гораздо громче, отплескивали от себя с явным гневом воду и ныряли несколько дольше обыкновенного.

Сегодня было очень жарко. К вечеру только стало немного прохладнее. Мы пристали к правому берегу реки и с наступлением ночи развели большой огонь, потому что на берегу лежало без всякого употребления несколько сухих толстых деревьев. Через несколько минут на высоком берегу показалась ярко освещенная пламенем гиена, которая пристально поглядела на нас и начала жалобно выть. Все общество громко расхохоталось, не подумав о том, чтобы послать гиене пулю. Эти хищные звери здесь очень обыкновенны. Каждую ночь слышим мы громкие, но вместе с тем отвратительные вокальные концерты. Стоит только одной подать голос — и тотчас завоет вся стая. Никто и не думает бояться их.

3 января 1851 г. Вчера в полдень поднялся с севера сильный ураган, принудивший нас оставаться на якоре. Только к вечеру могли мы продолжать наш путь. Вскоре после отъезда увидели мы на одном из берегов реки нескольких стервятников, сидевших на падали. Один из номадов разогнал птиц и после осмотра мертвого животного разразился громким плачем. На наши расспросы он отвечал, что сегодня утром у него пропал его любимый бык и что теперь он нашел его мертвым на берегу. Крокодил откусил голову этому двухлетнему животному. «Шуф иль малааун, я аху-ана!» («Да будет он проклят (лишен всего доброго), братья мои!») — сказал Томбольдо. Вечером мы застрелили огромную цаплю, птицу, попадающуюся только изредка и которую я описал выше.

У моего ружья сломался винт, придерживающий оба курка. Это, конечно, крайне неприятное обстоятельство. Но, по счастью, я нашел точно такой винт в нашем запасном ящике, приделал его и снова привел свое необходимое охотничье оружие в надлежащее состояние.

На другой день достигли мы местечка Каркоди на правом берегу реки. На другом берегу лежала деревня Зеро, разрушенная неграми. Самое интересное, что могло представить нам Каркоди, была ручная, бегающая на свободе жирафа. Красивое доверчивое животное тотчас прибежало к нам, как только мы пристали к берегу, ело у нас из рук хлеб и зерна кукурузы и так ласкалось к нам, как будто мы были его старые знакомые.

Мы узнали здесь, что абиссинцы, которые редко живут с турками в добром согласии, снова ворвались в турецкие владения и что майор стоявшего в Сеннаре линейного батальона Салех-эффенди получил приказание выступить против них. Жители верхней речной области совсем не так обеспечены турецкой защитой, как можно было бы предполагать. С востока им угрожают нападением абиссинцы, а с запада негры Белого Нила. Первых, обыкновенно называемых макате, очень боятся; свирепость их, должно быть, настолько же ужасна, насколько велика их храбрость^[109]. Вследствие того, что они вырезают из бедер живых зверей куски мяса, чтобы съедать их сырыми или, по их мнению, сочными, их считают в некоторых странах людоедами. Говорят, что они с безумной смелостью лезут на смерть. Они подставляют свои щиты пулям и штыкам турецких солдат и выдерживают, не отступая, убийственный огонь этих орудий. Их наступательные орудия состоят обыкновенно из дубин, луков и стрел, редко из ружей большого калибра, которые они заряжают закругленными кусками железа; но все-таки они не безопасные враги турецкого правительства, так как совершают свои походы во всякое время года.

Каркоди окружено с трех сторон холмистой, поросшей отдельно стоящими деревьями, но богатой дичью халой, которая на некотором расстоянии от деревни превращается в лес. Самый же лес здесь вовсе не тот великолепный лес мимоз, а состоит почти лишь из одних небольших кустообразных деревьев, покрытых длинными стручьями, которые туземцы называют каратом и употребляют для дубления очень прочной кожи. Кустарник страшно колюч и до того густ, что делает лес столь же непроходимым, как делают непроходимыми первобытные леса ползучие растения, набак и другие кустарники. Многочисленная стая журавлей выбрала себе эту чащу для ночлега, и каждый вечер долетал до нас их ночной крик.

Однажды после обеда я спрятался в этой чаще вместе со служителем моим Муклэ и убил двух из прилетевших птиц. Но между тем наступила ночь, и мы заблудились в спутанном низком и тернистом кустарнике, так что никак не могли отыскать выхода. Иглы раздирали наше легкое платье и изранивали все тело. В короткое время мы лишились большей части нашей одежды. Муклэ был неутешен. «Прокляни, Господи, эти иглы и воздай тебе, эффенди, за то, что ты меня среди ночи, ву хихе аатухе эль махе (а она ведь враг людской), водишь по лесу», — вскричал он в отчаянии и тщетно отыскивал дорогу без шипов. Лай деревенских собак благополучно вывел нас наконец снова в открытую степь.

6 января я вторично убил огромного крокодила, но он также погиб для меня, хотя и долго пролежал на берегу без сознания.

Турецкое платье, которое мы носим здесь, до того незнакомо, что поражает даже зверей. Вчера я подошел довольно близко к стаду рогатого скота и вдруг увидел, что все быки с пригнутыми к земле головами и поднятыми кверху хвостами устремились на меня. Я встретил фыркающих животных чувствительными выстрелами дроби и благополучно прогнал их обратно.

Мы оставили Каркоди 10 января после обеда, но отъехали только на полмили вверх по реке, потому что хотели охотиться в лесу, обещающем богатую добычу, и не обманулись в наших ожиданиях; мы удачно поохотились и только на следующий день вечером отправились дальше. С наступлением ночи достигли деревни Тибебе.

В полночь разбудил нас шум. Загорелся один из токулей, и пламя распространялось с поразительной быстротой. В продолжение получаса 25 этих соломенных хижин превратились в пепел. Пламя горевших жилищ достигало высоты более 40 футов и распространяло такой сильный жар, что мы боялись за наше судно и велели оттащить его шагов на сто в сторону.

Во время пожара пронзительные крики отчаяния женщин оглашали воздух. Туземцы не имели ни малейшего понятия о возможности потушить огонь. Никто не думал о том, чтобы принести из близлежащей реки воды. Старались только перерезать огню дорогу и больше ничего не делали. Пламя охватывало все сгораемое с неимоверной быстротой и, подобно змее, взбиралось по кустарникам и тернистым заборам, которыми обыкновенно бывают обнесены хижины. Дерево горело, как сера, и огонь доносился даже до самых отдаленных хижин. Что раз было охвачено разрушающей стихией, то погибало; достаточно было пяти минут, чтобы превратить токуль в пепел до самого основания.

Большая часть населения деревни смотрела с немым отчаянием на всепожирающий пожар. Лишь немногие работали и, чтобы предохранить себя от жара, держали перед собой кожаные щиты и соломенные рогожи. Некоторые мужчины старались спрятать скот, другие разбивали глиняные сосуды с маслянистым зимзимом, потому что он давал продолжительную пищу огню, другие относили в сторону анакариб и другую домашнюю утварь. Женщины закрывали себе лицо, плакали и кричали.

На другой день, часа через полтора после отъезда, мы закончили наш путь лесом мимоз близ деревни Зумурко. Мы причалили к мишераэ, ведущему к верфи, и с удивлением вступили в величественный лес, состоящий из высокоствольных деревьев. Нас приветствовали гортанные крики сотни обезьян, смешивавшиеся с криком бесчисленного множества попугаев, которые лазали взад и вперед по зеленым верхушкам. Томбольдо нашел гнездо большой абиссинской птицы-носорога (Buceros abyssinicus) с одним почти оперившимся птенцом величиной с домашнего петуха, но никак не мог поймать осторожных родителей, которые предпочли лучше покинуть своего птенца, чем самим подвергнуться опасности.

Жители деревни Зумурко принесли нам на продажу пять только что пойманных обезьян. За каждую из них мы заплатили по пиастру и привязали их на нашем судне крепкими веревками. Там сидели они, спрятав голову под руки, с выражением глубочайшего уныния на лице и пренебрегали всякой предлагаемой им пищей.

Наши охоты всегда бывали чрезвычайно обильны. Лес населен множеством цесарок, мы стреляем этих вкусных птиц столько, сколько нам нужно для еды. Время от времени удается убить и антилопу. До сих пор мы очень довольны результатом нашего путешествия. С отъезда нашего из Хартума мы набили 800 штук тушек птиц. Виды птиц представлены обыкновенно многочисленными экземплярами. Сегодня насчитал я на очень небольшом песчаном острове 95 королевских журавлей. Журавли-красавки и серые журавли еще многочисленнее. Первые часто в полном смысле слова покрывают целые отмели и соединяются в стаи в несколько сот и даже тысяч экземпляров. При таких условиях охотиться приятно. По счастью, все мы за исключением Тишендорфа остались здоровы. Его же все еще мучает лихорадка.

Переехав 18 января очень незначительный, но тем не менее очень страшный для нашего трусливого экипажа шеллаль, мы достигли 21 января дождевого пруда, но пробыли в нем всего несколько часов, потому что наш проводник обещал нам провести нас к другому пруду, который он называл даже биркетом — озером. Мы добрались туда дня через два и нашли еще наполненную водою фулу, настолько большую, что она действительно заслуживала название биркета. Она лежала на расстоянии не более восьми минут от берега реки и служила в описываемое время убежищем нескольким гиппопотамам с их детенышами. Быть может, они и родились тут; по крайней мере мне казалось, что биркет был очень удобен для спокойного и тихого пребывания этих животных. Вокруг них лежали плодородные поля, с которых они без всякого затруднения могли добывать себе пищу.

Мы нашли здесь кроме известных уже нам птиц еще и змеиную птицу Северо-Восточной Африки (Plotus le vaillanti) в порядочном количестве, но ее легче было наблюдать, нежели убить. Прежде чем можно было в нее выстрелить, надо было по грудь погрузиться в воду, и тогда еще благодаря только счастливому случаю дробь попадала в ее тонкую змееподобную шею, которая одна торчала из воды. Несмотря на все затруднения, сопряженные с этой охотой, мы все-таки три штуки убили, многих других поранили. Раненые не дались нам в руки благодаря своему необыкновенному искусству в плавании, но и четвертая, убитая Томбольдо, также пропала.

Нубиец только что хотел было притащить к себе плавающую по воде мертвую птицу, как вдруг работающий на берегу араб закричал ему, умоляя, чтобы он «во имя милосердия Божия» поспешил на берег, потому что за ним плыл гиппопотам. Томбольдо оглядывается и видит, что яростно фыркающий зверь быстрыми прыжками приближается к нему; он уже почти на твердой почве и вот-вот настигнет его, но тут Томбольдо пустился бежать, и действительно ему посчастливилось достигнуть леса раньше, чем его страшный враг покинул биркет. Чудовище преследовало его до самого берега, и только в лесу охотник почувствовал себя в безопасности, потому что ружье его, заряженное дробью, не заслуживает даже названия оружия против такого зверя. Нет сомнения, что, попадись он только животному, приведенному в ярость выстрелами, застревавшими в его шкуре, оно растерзало бы моего славного охотника, тем более что, как известно, гиппопотам, ослепленный яростью, бросается на предмет даже совершенно безвредный с намерением уничтожить его. Таким образом, как рассказывает Рюппель, гиппопотам убил четырех быков, привязанных к колодезному колесу, совершенно непонятно за что.

«Ааус биллахи мин эль шейтан я рабби, аллах женарл эль аэссинт — ву эль раттас рах!» (Оборони меня, о Боже, от дьявола! Господь, прокляни этих гиппопотамов! — И мой славный нырок пропал!) — сердито сказал мне Томбольдо. И тут начал он неотступно просить меня послать этим малайнам, т. е. проклятым, побольше пуль в их шкуру. Неудивительно, что гиппопотамы оттого все более свирепели. При нашем прибытии они были довольно спокойны, но на другой день стало опасным спускаться в воду.

После двухдневной остановки мы поехали дальше. Служители обратили наше внимание на появляющиеся здесь эбеновые, или черные, деревья — «саджер-эль-бабанус». На Белом Ниле попадаются они несколько севернее. Те черные дерева, которые видал я, имели скорее вид кустарника, нежели дерева, и редко были выше 30 футов. Дерево бабануса не особенно замечательно, но все-таки годно к употреблению; здесь же оно сгнивает и высыхает без всякой пользы.

27 января. Около полудня прибыли мы к довольно большому лагерю арабов баггара. Они вчера только перебрались сюда с противоположного берега и расположили свои воздушные палатки под тенистыми мимозами на правом берегу реки. Вскоре после нашего прибытия несколько человек подошли к нашему судну и рассматривали разложенные на соломенной рогоже чучела птиц. Вскоре к ним присоединились еще некоторые и, между прочим, женщины, так что немного спустя около нас собралась половина всего населения палаток.

Женщины разукрасили себе ожерельями из янтаря, отдельные куски которого часто были полдюйма в диаметре, из кораллов и стеклянных бус голову, шею, руки и волосы. Некоторые же из них вплели себе в волосы толстые медные кольца или носили их продетыми в носу; но одна из этих красавиц перещеголяла их всех: она носила в волосах совершенно необыкновенный убор — от 12 до 15 медных наперстков и закидывала иногда свою голову с чисто европейской претензией нравиться, для того чтобы производить весьма жалкий и прозаический звон наперстками.

Девушки и женщины были прикрыты только платком, обнимавшим их бедра, остальное же тело было совершенно обнажено. Они все без исключения были безукоризненно хорошо сложены и выказывали зубы такой необыкновенной чистоты и правильности, что не одна европеянка позавидовала бы им. Столь же красивы, как и зубы, были черные глаза красавиц, а у молодых полная и действительно пластично сложенная грудь. Одежда невольниц и маленьких девочек состояла из короткого передничка; мальчики ходили совершенно голые.

Мне было приятно разговаривать с этими детьми природы. Точные изображения Библии воспроизводятся ими во всей их чистоте, но нимб, в котором представляется ребенку пасущий овец Иаков или черпающая воду Ревекка, к сожалению, исчез. И теперь, как прежде, можно видеть пастуха, стоящего с посохом или копьем у своего стада; и теперь, как прежде, подходит к реке девушка со старинными сохранившимися сосудами почерпнуть воды; и теперь, может быть, так же завертывается она в складки своей одежды, как и несколько тысяч лет назад, но все это может казаться библейским только издали. Если подойти поближе, вся эта патриархальная картина исчезает в тумане: жирный запах в высшей степени грязной «библейской» одежды чувствительнее для нас, чем это могло быть при чистоте нравов наших праотцев. Фантазия входит в более узкие рамки, несмотря на то что какой-нибудь старец приглашает нас в свою хижину точно такими же словами, какими некогда Авраам приглашал к себе странствующих ангелов.

Прежде всего я показал женщинам бусы. Они понравились им, но были слишком хрупки. Потом подал я им свое зеркало и был вознагражден за него нескончаемыми криками радости. Зеркало переходило из рук в руки, от женщин к мужчинам и от них опять к женщинам и, казалось, служило всем, в особенности женщинам, несказанной забавой. Я получил его обратно только тогда, когда все они по нескольку раз рассмотрели внимательно свои не слишком красивые, а скорее неправильные черты лица. Некоторые красавицы, как это ежедневно полагается, намазали себе кожу коровьим маслом, и одна из них примешала еще к нему толченого корня куркумы, что придавало ее лицу желтый, шафранный цвет. Она не переставала смотреться в зеркало и, казалось, с таким же удовольствием любовалась своим желтым цветом лица, с каким любуются некоторые из моих прекрасных соотечественниц «искусственным» цветом своих нежных щечек.

Наконец я принес естественную историю Каупа и показал им на картинках людей и зверей. Крики удовольствия раздавались каждый раз, как я развертывал перед ними изображение какого-нибудь знакомого им животного. Замечательно то, что они, никогда даже не слыхавшие о картинах, тотчас же узнавали всякий порядочный политипаж; они каждый раз умели то жестами, то подражанием голоса или описанием наружности представить мне точные признаки нарисованного животного. Больше всего понравились им изображения людей. Изображение же негра послужило предметом бесконечных острот и неудержимых насмешек.

К вечеру оставили мы этот счастливый люд и пристали после нескольких часов пути к маленькой деревушке, лежащей неподалеку от Россереса. Тут узнали мы, что знакомый наш, Али-бей, возвратился из своего путешествия в Кхассан и лежит, больной, в Россересе.

Сегодня в пути мы видели по правому берегу реки только пальмовый лес, в котором редко живут дикие звери. На другом берегу могло быть иначе, потому что вечером несколько раз раздавался голос «лютого зверя»; вероятно, он был голоден и злился на бакару, которая лишила его добычи, быков и диких коз номадов и увела их в безопасные места.

Рано утром явились двое слуг Али-бея и от имени своего господина просили нашего доктора навестить его. На случай, если бы мой товарищ захотел ехать верхом, они привели отлично оседланного жеребца. Но доктор, пользуясь попутным ветром, предпочел сделать этот визит на лодке и посетил полковника тотчас же по приезде нашем в Россерес.

Али-бей лежал в выстроенной на самом берегу рекубе, больной в лихорадке, но ему становилось уже лучше, а с помощью некоторых лекарств он скоро выздоровел.

От него мы узнали подробнее о его путешествии. Он взял с собой для прикрытия со стороны Фассокла 250 солдат из негров, но, несмотря на это, на него все-таки напали свободные негры горы Таби. По его показанию, более 2 тысяч негров напали на его отряд, и пятерых из них убили. Хотя на стороне темнокожих от 25 до 30 человек были убиты пулями солдат, но они нисколько не устрашились битвы, напротив, с полным презрением смерти бросались на штыки солдат, хватали их руками и подымали их с трумбашем над головами последних. Полученные ими раны они посыпали землей, чтобы остановить кровотечение, и, несмотря на них, продолжали драться. Наконец они все-таки не устояли против огнестрельного оружия, и Али-бей беспрепятственно достиг золотых рудников Кхассана. С каким ожесточением дрались они, можно было видеть по убитым: один унтер-офицер получил более 20 ран копьем.

На обратном пути бей взял с собой еще 50 солдат и велел отпустить каждому из них по 50 патронов. На этот раз обратное путешествие совершилось без препятствий. Место битвы было снова найдено, но не нашли на нем ни одного трупа, и это послужило лишь новым доказательством того издавна существующего, ни на чем не основанного мнения, что все свободные негры людоеды. Али-бей, человек вообще здравомыслящий, теперь сам твердо и непоколебимо поверил этому. Добряк был бесконечно рад, что ему удалось уйти целым и невредимым из этой «чертовой страны», и он уверял нас, что при нашей малочисленности привести в исполнение запланированное нами путешествие из Фассокла в Кхассан было безумием. «Советую вам, — сказал он нам на ломаном итальянском языке, — не ходить в эти от Сотворения мира проклятые Богом страны, где вы легко можете лишиться вашей шкуры; конечно, если, несмотря на все мои предостережения, вы хотите сумасшествовать, то это другое дело».

Россерес, прежняя столица королевства Фунги, лежит на правом берегу Голубого Нила на расстоянии доброй четверти часа от нее, на несколько минут южнее 12° с. ш. Со стороны реки город, в настоящее время едва заслуживающий своего названия, ограничен необозримым, почти непроницаемым пальмовым лесом, с остальных же трех сторон довольно заросшими степями. В настоящее время Россерес представляет только как бы соединение нескольких местечек, разделенных между собою полосами полей или степей и носящих отдельные названия. С тех пор как стоявшее здесь прежде войско перевели в Фассокл и Кхассан, базары опустели и торговля стала незначительна. Видны только токули, но ни одной танаки. Первые во избежание пожаров построены очень далеко друг от друга, а потому город кажется больше, чем он на самом деле. Число жителей насчитывает 2 тысячи человек. Самое положение города невыгодно. Он расположен на нескольких холмах и страдает недостатком воды. Каждый вечер встречается множество женщин и ослов — обычных переносчиков тяжестей суданцев, — тянущихся длинной вереницей к реке, чтобы достать воды, необходимой для питья. Россерес мертвен и неприветлив.

В это время жители местечка страшно боялись макатов. Они сожгли пальмовый лес, чтобы уничтожить верное убежище своего страшного врага, и выстроили себе частью на другом берегу реки, частью на островах, омываемых этим же потоком, легкие соломенные хижины, чтобы при первом появлении вражеских воинов иметь возможность убежать туда. Но они, к величайшему благополучию бедных обитателей этих стран, вовсе и не появились — напротив, опустошив несколько пограничных деревень, снова удалились; быть может, это было вызвано тем, что они услыхали о приближении целого батальона негритянского войска, который шел на них из Сеннара.

В Россересе мы пробыли до 4 февраля. Мы не могли далее продолжать путешествия на Юг, потому что река обмелела и проводник наш боялся, что при дальнейшей проволочке мы вовсе не пройдем через некоторые мелкие места.

Охота была довольно обильна, вероятно, была бы еще лучше в противоположном лесу. Но идти туда мы не смели, так как там бродили негры таби.

Каждую ночь доносился до нас оттуда рев льва; по рассказам туземцев, в нем часто бывали и слоны. О гиенах и гиппопотамах я не упоминаю более, потому что не проходило дня, чтобы мы их не видали или не слыхали. Вскоре после нашего отъезда, который, по обыкновению, последовал в аасср, увидал я двух диких буйволов (Bos caffer), которые пили у потока, но не попал в них не по причине слишком большого расстояния, а из-за темноты. Ночью попеременно с обоих берегов реки слышался рев льва. До позднего часа тихо спускались мы вниз по течению.

На следующий день пристали мы к биркету, наполненному гиппопотамами и змеиными птицами. Мы охотились там целый день и хотели с наступлением сумерек убить еще нескольких пеликанов, которые прибыли сюда после полудня в большом количестве. Я застрелил две штуки; Томбольдо же охотился на другой стороне. Обратный путь мой лежал через тернистое, снова поросшее лесом хлопковое поле. Один из сопровождавших меня нубийцев нес ружье и добычу.

Мы уже почти достигли конца берега, когда нубиец обратил мое внимание на три темных холмоподобных предмета, которых я, сколько мне помнится, днем не видал. Ночь была так темна, что я мог рассмотреть только их очертания, принял их за кучи земли и беззаботно пошел на них. Страшный рев гиппопотама показал мне мою ошибку: три вышедших из воды гиппопотама, которых мы привлекали целый день, стояли теперь едва в 50 шагах от меня.

«Хауен аалейна я рабб!^[110] — воскликнул в ужасе нубиец. — Беги, эффенди, спасайся, ты погибнешь, если промедлишь хоть одну минуту». И, бросив застреленных пеликанов, ружье и ягдташ, в несколько прыжков исчез в кустарнике. Что чудовища заметили нас, было очевидно. Тотчас же после первого рева стали они подвигаться на нас; нубиец был прав: бегство было нашим единственным спасением. Оружия у меня не было, потому что ружье мое нельзя было назвать оружием, а безоружный человек — не человек.

Я бросился вслед за нубийцем. Шипы кустов разрывали мне платье, расцарапывали кожу, колючие ветви хлестали меня в лицо, все тело мое болело, — ни на что не обращал я внимания! За мною мчалось разъяренное животное, оно подвигалось все ближе и ближе, страх смерти придавал мне силы, но надолго ли? В отчаянии стремился я по выбранному направлению все далее и далее, никакие препятствия для меня не существовали, я бессознательно перескакивал через страшнейшие колючие заборы. Положение мое было ужасно. Передо мной темная ночь, позади — мой страшный враг; я не знал более, где я и что со мной.

О небо! Я упал! Но упал я во что-то мягкое, я лежал в воде! Слава Богу, я попал в реку, и в нескольких шагах передо мной приветливо светился огонек с нашего судна. Быстро переплыл я узкую бухту, отделявшую меня от полуострова, к которому пристал наш корабль, вышел на берег и был спасен! На берегу футов двадцать вышиной, с которого я свалился, стояло ревущее чудовище. Дрожа всем телом и совершенно выбившись из сил, добрался я до нашего судна.

Томбольдо воротился позднее меня и, продолжая бежать без разбору, оказался еще ближе к гиппопотаму, который преследовал его так же, как и меня. Убегая от зверя, он взял то же направление, что и я, но попал при этом в еще большую опасность. Гиппопотам был от него уже в нескольких шагах, когда он вдруг зацепился одной ногой за шипы и упал. Ружье его разрядилось, не ранив его, однако преследующее его животное на минуту остолбенело, а он мгновенно вскочил и также достиг берега. Очертя голову бросился он в волны и переплыл на тот же полуостров; когда он прибыл туда, ему пришло в голову, что он едва не попал из Харибды в Сциллу: несколько часов назад в той самой бухте, которую мы оба переплыли, видел он трех громадных крокодилов.

В страшном волнении пришел он к нам. «Братья, — обратился он к матросам и другим слугам, — молитесь сегодня двумя ракаатами (собственно ракаат, множественное — „ракаа“) больше, благодарите Бога вместе со мною за мое спасение! Если с помощью Милосердного я благополучно доберусь до Хартума, то обещаю вам пожертвовать большой мешок фиников. Ла иллаха иль Аллах, Мухаммед рассуль Аллах! Рука смерти была простерта надо мною, но — эль хамду лиллахи — Аллах керим! Саллах-эль-небби я ахуана!» (Восхвалите Пророка, братья мои, — Аллах керим! Бог милосерд!)

Один из наших матросов купил себе в близлежащей деревне Секаи молодую красную мартышку (Cercopithecus pyrrhonotos), самое отвратительное создание. Ее безбородая морщинистая морда похожа на физиономию безобразной старухи.

Рев льва слышим мы теперь каждую ночь.

20 февраля. Последнее время мы очень удачно охотились по ночам на журавлей-красавок. Птицы эти, по-видимому, собираются теперь к перелету. Мы встречаем на некоторых песчаных островах такие многочисленные стаи, что почти безошибочно можно насчитать их до 6 тысяч штук. Птицы теперь в полной красе своей одежды.

Третьего дня утром дул сильный и холодный северный ветер. Мы страшно зябли, кутались в одеяла и только через несколько часов после восхода солнца решились выйти на холодный воздух. В полдень дошли мы до опустошенного саранчой леса, где застрелили много соколов, которые, как обычно, охотились за насекомыми.

Река значительно обмелела, так что в некоторых местах ее можно перейти вброд. Хотя, чтобы переплыть ее, требуется с четверть часа времени, масса вод ее все же несравнима с тем, что бывает во время харифа. Проводник наш часто жалуется на недостаток воды и уверяет, что в настоящее время Голубой Нил становится почти совсем несудоходен. Зато ночью прошли мы очень глубокое, окруженное высокими скалами место реки, которое вследствие очень тихого течения называется Биркет-эль-Фелата (Мертвое озеро). К полудню прибыли мы в Сеннар.

Дня через два мы снова сходимся с судном Али-бея и отправляемся с ним вместе дальше. В продолжение дня встретили более 30 крокодилов, что могло быть отчасти потому, что при мелководье опасные враги были видны издалека. Стрелял я во многих, но убил только одного.

Вечером остановились мы в середине леса и посетили Али-бея на его судне. Чубуки дымились, полковник был очень разговорчив и весел. Как вдруг лицо его омрачилось: невдалеке послышалось рычание льва.

«Черт побери этих проклятых животных, — сказал он, — ни одной ночи нельзя провести спокойно. Я велю отойти к острову, чтобы предохранить себя от них». Едва успел он договорить, как другой лев не более как в 200 шагах отвечал первому. И вот начался страшный, дикий дуэт.

Не только шерсть пантеры, но, кажется, и волосы самого Али-бея встали дыбом.

«Господа, я сейчас прикажу переехать к острову, вы ведь, вероятно, не захотите остаться здесь?» — «Конечно нет, полковник». — «В таком случае я должен буду просить вас возвратиться на ваш корабль, потому что, право, я не настолько сумасшедший, чтобы без всякой нужды лезть в опасность». «Buona note, signori»^[111].

Он действительно тотчас велел отъехать от берега и почувствовал себя в безопасности даже и на острове только тогда, когда там был разведен большой огонь. Мы остались у берега, но не скрою, что от рыканья льва и у нас временами поднимались волосы дыбом.

Рев льва можно было бы назвать выражением его силы; он единственный в своем роде, и его не превосходит голос никакого другого живого существа. У арабов есть для этого очень определенное слово: «раард» — «греметь». Описать его невозможно. Он исходит как бы из глубины груди льва, как будто хочет разорвать ее. Ужасом потрясает он слух каждого. Воющая гиена, рычащая пантера, мычащее стадо — все смолкает; горластая обезьяна карабкается на самые высокие ветви вершины дерева; газель стремительно убегает; навьюченный верблюд дрожит, не слушает более криков погонщика, сбрасывает с себя ношу и всадника и ищет спасения в бегстве. Даже человек, который так разумен, так превосходит своим разумом всякое животное, спрашивает себя: неужели же сильно возбужденная нравственная сила не преодолеет физическую?

На другое утро остановились мы неподалеку от нашего ночлега вблизи сакиэ, чтобы купить там свежих овощей. Суданец-торговец сказал нам, что они ни одной ночи не бывают гарантированы от нападения львов, которые даже иногда и днем появляются из чащи леса.

С наступлением вечера прошли мы устье Диндера, маленькой речки, текущей из абиссинских гор в Бахр-эль-Азрак, которая во время дождей превращается в большую реку; в настоящее же время она была не больше нашей Эльстер^[112]. Здесь мы простились с царицей пальм дулеб, потому что далее к северу она уже больше не попадается.

Но пора уже нам и домой. Заряды наши почти все вышли. Тушки птиц уже не помещались более в наши сундуки, так что мы большими кучами навалили их на соломенную палатку. За это время мы собрали более 4 тысяч шкурок и вообще были довольны результатом нашего путешествия. Теперь в лесах становится тише. Даже и у зверей заметно приближение смертоносного сухого времени года. Листья с деревьев опадают, пернатые гости лесов возвращаются в более южные, более богатые водой страны; охота наша стала менее обильна.

25 февраля. Во время послеобеденной молитвы послал я одному из семи спящих крокодилов пулю прямо в грудь так, что она положила его на месте. Длиной был он 10 французских футов, и в нем оказалось более 30 полузрелых яиц. Мне показали только 26 из них, потому что остальные матросы тотчас же съели. Сначала они хотели съесть и всего крокодила, но одумались и порешили отвезти его на рынок в Волед-Мединэ. Поэтому сегодня уничтожен был только хвост. Матросы нашли белое нежное мясо очень вкусным; нам, европейцам, запах мускуса, который он издавал и после варки, был до того противен, что мы не могли взять в рот ни кусочка. Люди наши порядочно нажили в Волед-Мединэ продажей этого приятного для суданцев кушанья, на вырученные деньги купили себе меризы и устроили вторично обед из мяса крокодила и нескольких горшков меризы. Барабанный бой весело раздавался между прищелкиваниями и выражениями удовольствия пирующих.

В Волед-Мединэ встретили мы нашего дорогого Пеннэя. Каждый уважаемый житель города устраивал ради него какое-нибудь увеселение, на которое и мы всякий раз приглашались. Один пир следовал за другим, позже они стали превращаться всегда в вакханалии и, наконец, просто даже в оргии и скоро так опротивели нам, что мы уже 1 марта отправились дальше. Вскоре после нашего отъезда убил я еще одного журавля-красавку, но тотчас же увидел, что за ним плыл крокодил, которого мне удалось прогнать только несколькими меткими выстрелами. Птица неслась к берегу вниз по реке с отстреленной ногой. Я сделал из нее чучело, и она до сих пор находится в моей коллекции.

Мы приехали в Хартум 6 марта. Тут нашел я письмо от своих родителей. Для так называемой третьей экспедиции барона Мюллера не было ни писем, ни векселей.