Привет шлют нам птицы, летят через море,

Домой устремляясь в эфирном просторе.

Когда ласточек уж нет

И поблекнул розы цвет,

Когда песен соловья

Уж в саду не слышу я —

Сердце спросит так тревожно:

Мы увидимся ль опять?

«Вернетесь ли вы еще когда-нибудь в наши края, найдете ли опять эту дальнюю, дальнюю дорогу? Какое беспокойное чувство заставляет вас покинуть родину, какое обманчивое ожидание вынуждает расстаться с нами; куда летите вы? Куда стремитесь вы, пернатые воздушные пловцы, вы, веселые певцы лесов? В какую страну направляете вы полет свой? О, вернитесь, вернитесь к нам назад!»

Так скажет или, по крайней мере, подумает вслед улетающим какой-нибудь любитель этих милых созданий; не одно сердце почувствует, когда птицы приготовляются покинуть эти пустынные, негостеприимные страны, что и для него также они теряют свою прелесть. Каждый ребенок радуется, увидав на вершине башни в феврале или марте первого скворца, возвратившегося назад из своего далекого путешествия. Сидя там, он машет крылышками, которые еще не совсем защищают его от весенних бурь и снегов, и приветствует весну своей весенней мелодией.

«Вот он и опять здесь, но откуда он, этот веселый вестник всеоживляющей весны?» — «На юг улетел он, с юга же и вернулся». — «Но какая же страна света дала ему приют на время суровой зимы? Хорошо ли было ему на чужой стороне?»

Разве ты не понимаешь его веселой песни? Разве не узнаешь той радости, с какой он возвращается на родину? И спрашиваешь, хорошо ли ему было на чужой стороне. Нет, наверное нет! Он поспешнее оставляет свое зимнее пребывание, чем свою родину. И как он обрадовался, узнав через неизвестных нам вестников, что у него на родине уже наступила весна! Как весело стал он расправлять свои крылышки и пробовать голосок, точно хотел испытать силу их для предстоящего далекого пути и для громкого, веселого пения на родине. И вдруг он исчез; забывая все правила общежития, он думал только об одном — скорее совершить свое путешествие. С грустью, как казалось, улетал он от нас и весело возвращался назад. А где был он, расскажу я тебе сейчас.

Птицы улетают в далекие южные страны. Я отправился за ними и действительно нашел некоторых из них, но только некоторых. Мы, прикованные к земле, конечно, не понимаем, что для крылатых жителей Земли нет расстояния, мы никак не хотим сообразить того, что воздушные путешественники пролетают пространства в часы и дни, для чего нам нужны целые недели. Что мы называем путешествием, для них, парящих и летающих, кажется небольшой веселой прогулкой. Но мы все-таки полагаем, что то, чего перелетные птицы ищут вдалеке, могли бы они найти гораздо ближе. Перелет птиц во многих отношениях нам еще непонятен и останется таким даже и тогда, когда страны, привлекающие на зиму тех или других, сделаются нам известны.

Я наблюдал многих птиц на их зимних квартирах, но одно осталось для меня все-таки неразъясненным — то нечто, что побуждает птиц делать такой длинный перелет, прежде чем они достигнут цели; что именно заставляет их покидать места, которые целые годы снабжали их всем необходимым для жизни и благосостояния, по крайней мере, по нашему человеческому разумению.

«Птицы покидают наши страны, — говорил знающий натуралист Науман^[105] в своем замечательном сочинении, — для того, чтобы избежать холода и недостатка в пище, они летят целой вереницей в более теплые страны, во все время пути у них остается та же температура и та же пища в изобилии до места их зимнего пристанища, и снова возвращаются назад, как скоро исчезают причины, побудившие их к этому. Как постепенно усиливающийся холод выгоняет их от нас, так, наоборот, приятное для них потепление возвращает их обратно и т. д.».

Наблюдения мои поселили во мне сомнение относительно истины этих взглядов. Не может быть, чтобы один только недостаток в пище и тепле вынуждал их переселяться. Должны быть и другие побудительные причины к этому. Вот что еще говорит Науман, почти противореча самому себе:

«Стремление перелетать в более теплые страны есть врожденное свойство птиц, и родителям не нужно показывать дороги своим птенцам. Птицы, взятые молодыми из гнезда и воспитанные в большой комнате в полной свободе, совершенно подтверждают это предположение. Когда настает время перелета, они так кружатся по ночам в своей темнице, как будто бы между ними находились старые представители их породы».

Да, это врожденное побуждение к перелету, это стремление побывать в чужих странах, это желание, с весьма редкими исключениями, покидать в известное время свою родину и снова возвращаться в нее основывается на удивительной способности птиц предчувствовать то, что должно случиться; это и есть главная причина перелета птиц. Иначе мы видели бы этот перелет птиц только в холодных странах, а не в тех, которые лежат под вечно светлым и безоблачным небом. Как могли бы мы иначе объяснить себе это, когда, живя под 12° с. ш., мы все еще замечаем эту страсть к путешествиям, которую мы называем перелетом; если дрозд, ласточка, щурка и другие птицы не могут там спокойно оставаться на зиму?

В Египте проживают целый год два вида ласточек и один вид щурок. Ласточки уже в январе и в феврале принимаются за постройку своих искусных гнезд и, бесспорно, отлично чувствуют себя всю зиму, а наши, выросшие в гораздо более холодном климате, не останавливаются ни на один день в своем полете ни в Египте, ни в Нубии, ни в богатых насекомыми степях и лесистых местностях Восточного Судана; они летят в сердце чужой части света. Но зачем же так далеко? Почти в каждом леске, на каждом кусте в Верхнем Египте живет парочка миленьких зеленых щурок (Merops viridissimus), и только летом появляются там другие сородичи веселых, расторопных птичек (Merops savignyi); там они выводят своих птенцов и снова покидают эти края, когда многочисленная семья их совершенно подрастет и выучится сама добывать себе корм.

Другой вид их (Merops apiaster), который несет яйца в Венфии, а иногда попадается в Германии, пролетает через Египет только во время своих странствований. Оба вида питаются тем же, чем и египетские ласточки. Зачем же не остаются они у них?

Естествоиспытатель с большим удивлением встречает в Кордофане (16–13° с. ш.) перепела, живущего в первобытных лесах Германии, который, вероятно, большую часть своего пути, 500 немецких миль, проделал бегом. Он видит, как суданские аисты в известное время соединяются и собираются в путь, между тем как наш белый аист (Ciconia alba) малыми и большими стаями — большинство перелетных птиц переходит также и за 12° с. ш. — свободно проживает там; он мог бы, как полагают, без заботы о пище прожить и в болотах Египта; затем он наблюдает, что тысячи молодых уток проводят зиму в озерах и прудах Нижнего Египта, тогда как другие сотнями в длинных вереницах, наподобие буквы V, летят вверх по Нилу, делая различные изгибы, до Рас-эль-Хартума и даже дальше от Каира и, может быть, отдыхают только разве под 4° от своего пути, равняющегося шестой части окружности земного шара^[106].

Чудесная султанская курица (Porphyrio chloronotos nobis) оставляет богатые пищей рисовые поля Египта и улетает на юг в известные периоды, согласующиеся со временем перелета европейских птиц; прилетающий с Севера соловей соединяется с своим египетским представителем Sylvia galactodes и из европейских переселенцев с кладущим яйца в Египте лицевым сорокопутом (хотя отдельные экземпляры обеих пород и остаются на родине) и летит с ними в тропические страны; живущего в Египте пеликана тоже заражает всеобщая страсть к странствиям, и он многочисленными стаями направляется к экватору; и все они улетают не от недостатка пищи. Чего же хотят они, чего ищут они вдалеке? Зачем странствуют они, когда могли бы спокойно жить на своей родине? Все это вопросы, на которые до сих пор объяснения перелета птиц не дали еще ответа. Но мы не будем больше заниматься необъяснимыми предметами; мне хочется перечислить моему читателю самых знакомых перелетных птиц, которых я встречал на их зимних квартирах, и рассказать ему об их жизни на чужой стороне.

Большинство орлов остается в Египте, только немногие виды, преимущественно мелкие, переселяются в более южные страны. Их можно встретить на озерах и по течению всего Нила, чаще же всего в пальмовых рощах, далеко отстоящих от деревень. Вместе с ними встречаются благородные соколы, их останавливает здесь и тесно соединяет надежда на хорошую добычу, но поодиночке можно встретить их также и в тропических лесах Восточного Судана; при их ловкости и силе в полете целые сотни миль не составляют для них ни малейшего препятствия. Все неблагородные соколы залетают дальше, чем благородные виды их. Различные виды соколов стаями от 30 до 100 штук нападают на многочисленные рои саранчи, опустошающие деревья и поля, и истребляют их как лакомое кушанье. Сарычи, ястребы и бакланы прилетают только поодиночке и всегда остаются в Египте. Коршуны распространяются по всей Северо-Восточной Африке и без шума скользят в своем полете, а камышовый лунь с громким криком перелетает вдаль через тростниковые леса, поля и степи. Болотная сова (Otus brachyotus) летит до Судана.

Наш козодой зимует в тропических лесах между 15 и 10° с. ш., ласточки перелетают через все знакомые мне страны Северо-Восточной Африки; касатка не долетает так далеко на юг. Сизоворонка и зимородок постоянно прилетают в Египет; первая даже попадается в тропических лесах. Птички певчие долетают до самой Внутренней Африки; только пеночки, малиновки, камышовые славки, мухоловки, чеканы и т. д. остаются большей частью в Египте. Трясогузки, кажется, проводят зиму повсюду в Северо-Восточной Африке, только желтая трясогузка (Motacilla sulphured) не бывает в Египте. Из дроздов прилетает туда только чудный певец лесов — черный дрозд; он живет преимущественно в садах, в апельсиновых и оливковых рощах и необыкновенно дик.

Наш милый скворец поселяется в Нижнем Египте, но, вероятно, немногие долетают туда; золото-желтый дрозд не довольствуется первобытными лесами 12° с. ш., в которые возвращался наш сорокопут, и летит дальше; между видами вороновых страсть к путешествию оказывается только у грача; он попадается в нильских долинах.

Редкие гости там зяблик, коноплянка, щегол; чаще встречаются толстобрюхие стрепятки. Наших овсянок не встречал я южнее 30° с. ш.; коньки, как бодрые путешественники, попадаются там чаще. Из лазающих птиц перелетают вертишейка и кукушка; первая долетает только до Судана, а вторая, как и ласточка, в самую глубь незнакомой страны. Пигалица и зуек остаются в Египте, стрижи летят южнее.

Наши журавли с берегов Волги летят к берегам Судана, аисты еще дальше, цапли же уживаются везде.

Из породы куликов достигают Египта только бекасы; дергачи же, пастушки и лысухи летают, плавают и бегают до 13° с. ш.

Каждую зиму появляются в Египте в одиночку лебеди и многочисленные стада белолобых казарок, уток, чаек, белых и черных крачек, из которых попадаются там почти все виды целыми стаями.

Какое отрадное чувство испытывает натуралист, живущий на юге, когда видит северных птиц, прилетающих к нему. Он встречает их как старых знакомых, потому что птицы ведь знают родимый свой дом.

Ему кажется, как будто бы они должны принести ему поклоны с его далекой дорогой родины. А как осваиваются они, какими доверчивыми становятся на чужой стороне! Орел, который дома выбирает для себя самую высокую сосну или дуб, скоро довольствуется для своего ночлега тоненькой пальмой или высоким сикомором; грачи кажутся на египетских полях так же дома, как бы у себя на родине; пеночки так же ловко скользят между колючими мимозами и густыми деревьями, как дома между изгородями боярышниковых и можжевеловых кустов. Какое дело стенной ласточке до черных жителей городов? Как у старинного немецкого монастыря или церковной башни, так вьется она и у арабских мечетей и минаретов. Чеканы громоздятся в царстве камней необозримой степи; коньки весело селятся в египетском болоте; некоторые породы жаворонков бродят по нубийским полям; водяные птицы плещутся и кувыркаются во всех каналах и притоках Нила.

Но все же это не настоящая жизнь. Птицы знают, что они на чужбине. Все время своего перелета они держатся большими стаями; многие виды линяют и все молчат, ни одна птица не поет здесь своих песен. Ни одна из перелетных птиц не устроит себе на чужбине другого очага, ни одна не совьет гнезда, ни одна не снесет яйца.

С нетерпением, как кажется, ожидают они времени возвращения домой. Веселыми становятся они, когда время это приближается. Их оживляет как бы новая жизнь. Чувство ли это любви, так сильно овладевающее ими, или радость скорого возвращения охватывает их? Я не знаю этого. Но, вероятно, они узнали, что весна на их родине близко, что пришло время возвращения; чем иначе можно было бы объяснить их необыкновенную радость?

Веселый скворец блестит своими перьями на февральском солнце Египта, вспархивает на спину буйвола и поет на ней «свою родную песенку»; жаворонок весело вьется под небесами и поет; перепел в густом пшеничном поле повторяет свое звонкое «пикпервик». Когда же солнце еще выше восходит к северу, то милое пение прекращается; певуны улетели, спеша в свое отечество. Пшеница Египта склоняет под серпом свои тяжелые колосья, но перепел не останавливается более в этих лесах стеблей, он уже давно улетел на милую родину. Тише и уединеннее становится на юге. Одна за другой улетают отсюда наши птицы; остаются одни туземные, вьют себе гнезда и несутся. Когда птенцы их подрастут, тогда все северные гости покинут их. Только через несколько месяцев снова появляются эти стаи, снова начинается перелет, беглецы прибывают снова, и мы с тоской следим за ними.