Ибо, где будет труп, там соберутся орлы.
Когда умирает животное на далеком, холодном Севере, природа покрывает труп его своим снежным саваном, кристаллизует жидкие части его тела и обращает их в твердую массу, которая, как нам доказывают найденные в ледяных пустынях мамонты, в течение нескольких тысяч лет вполне сохраняется от разложения; на Юге хоронит она падших животных совсем иначе. Тот же свет, та же теплота, которые так чудесно способствуют жизни и процветанию животных и растений, действуют с той же силой и на их разрушение и в несколько часов производят в трупах сильнейшее разложение. Но чтобы тело, выделившееся из ряда живых, не подвергло опасности прочие живущие существа, создатель послал туда, в страны, сжигаемые тропическим солнцем, своих вестников — стервятников.
Прежде чем труп, разлагаясь на свои первоначальные животные вещества, заразит воздух, являются они, всегда готовые, всегда неутомимые стражи, истребляют вредное, пожирают вещества, предназначенные уничтожению, и препятствуют распространению ядовитых газов. Нам известны восемь видов этих очистителей атмосферы в Северо-Восточной Африке: Neophoron percnopterus, N. pileatus, или monachus, Vultur (Gyps) fulvus, Gyps rueppeli mihi, G. bengalensis, Vultur occipitalis Burchel, Otogyps auricularis и O. Pennatus, Nobis. Среди них оба грифа самые большие, так как развернутые крылья их достигают часто до 10 футов (немецких), собственно же грифы — стервятники, из которых Neophoron pileatus величиной не более нашего черного ворона, — самые маленькие.
На краю пустыни лежит издохший верблюд. Он не достиг Нила, хотя погонщик за день до того снял с утомленного животного его ношу и оставил идти развьюченным подле навьюченных животных; он пал совершенно обессиленный. Господин его, расставаясь с ним не без горя, вследствие понесенных с его смертью убытков оставляет его нетронутым, так как религия запрещает употреблять что-нибудь снятое с мертвого животного, убитого не по принятому обычаю.
Меня удивляет, что воющие гиены, выходящие в ночное время за добычей, не нашли эту лакомую падаль; на следующее утро верблюд лежит еще не растерзанным на своем смертном одре. Утром в пустыне и тихо, и прохладно, только незадолго до солнечного восхода начинают свое пение степные жаворонки. Неужели это погребальная песнь над падалью? А почему бы и нет!
Труп уже разложился, смертная оцепенелость прошла, глаза глубоко впали, верхняя кожа начинает кое-где лопаться, изо рта и носа течет вонючая жидкость. Внутри происходит брожение и шум; вещества оставляют свои прежние соединения, чтобы вступить в новые; отделившиеся газы вздули живот и хотят, как кажется, проложить себе дорогу наружу, чтобы далеко распространить свой ядовитый запах.
Вот появляется на горизонте с первыми лучами утреннего солнца ворон. Его белая грудь мелькает перед нашими глазами уже издалека, и мы узнаем в нем нашего старого знакомого: это Corvus scapulatus. Он, как видно, уже заметил падаль, потому что кричит и приближается к ней, быстро размахивая крыльями, кружится несколько времени над павшим животным, потом опускается, раскачивается немного вперед и, сложив свои крылья, становится на землю в не слишком далеком расстоянии, затем быстро приближается и, заботливо рассматривая, медленно обходит труп несколько раз кругом.
Степной ворон (Corvus umbrinus Hedenborg) следует за ним и присоседивается к нему; в скором времени прибывает их множество из обоих видов; около верблюда собралось уже более 20 воронов.
Несколько стервятников (Neophoron percnopterus, N. pileatus), уже заблаговременно покинувших скалы и деревья, служившие им ночлегом, для приискания себе пищи, пронюхали это; они тотчас же присоединяются к воронам и мало-помалу привлекают сюда еще многих подобных себе хищников. Всегда имеющийся налицо коршун (Milvus parasiticus) и дальнозоркий хищный орел (Aquila rapax), оба ни в каком случае не пренебрегающие свежей падалью, увеличивают собрание; несколько зобатых аистов, которым надоело рыболовствовать в соседнем потоке и которым уже знакома происходящая теперь около верблюда суета, спешат туда же, чтобы вовремя попасть к накрытому для них и их собратьев столу.
Но недостает еще больших грифов — председателей пира. Для всей этой собравшейся до них сволочи слишком тверда шкура большого животного, чтобы они могли прорвать ее своими слабыми клювами; даже зобатые аисты не могли сделать этого своими огромными клювами, устроенными, впрочем, не для разрывания.
Но настало время, когда являются к пирующим самые знатные; пробило 10 часов. Они выспались, насладились сновидениями и отправились бродить по своей обширной области. В вышине, недоступной человеческому глазу, описывают они огромные круги; один следует за другим, подымаются и опускаются вместе и направляются в ту или другую сторону. Вот замечает один из них там внизу суматоху, вероятно, еще прежде, чем падаль, и для разведки дела спускается поближе. Его зоркий глаз скоро дозволяет ему все ясно разглядеть; он узнает, что искомое найдено, складывает свои крылья и предоставляет своему телу следовать законам притяжения; со свистом падает он с высоты нескольких сот футов, но еще вовремя расправляет свои крылья, вытягивает ноги и спокойно и уверенно опускается на землю. Все остальные следуют за ним без оглядки; покуда они жрут, ничто не тревожит их, даже приближающийся охотник.
Когда мы видали грифа, бросающегося на падаль, выкинутую нами за стены или земляные валы, мы тотчас спешили к нему, чтобы прибыть туда вовремя. Потому что сейчас же налетали со всех сторон и другие в таком большом количестве, что мы часто заставали там собравшимися на месте более 20 штук, о существовании которых мы и не подозревали. Точка, сперва еще едва заметная в прозрачном голубом эфире, быстро приближается, и появляется гриф.
Одно только чувство зрения руководит грифом при отыскании падали, а никак не обоняние, как до сих пор еще часто предполагали. При точном исследовании оказалось, что обоняние у всех птиц развито относительно очень мало, но все-таки ожидали от него большего действия, чем от наиболее развитого органа этого чувства, например, у обладающих чутьем млекопитающих.
В моих непрерывных охотах по целым месяцам я сделал наблюдение, что большие грифы являлись даже и на совсем свежую падаль, не распространявшую еще никакого запаха; даже при сильном ветре, который, естественно, направлял смрад только по одному направлению, слетались со всех сторон. Но на падаль, плотно прикрытую ветвями, они никогда не налетали. Уже при первом взгляде убеждаешься в том, что зрение у них развито несравненно лучше обоняния: из маленьких, совершенно безволосых ноздрей каплет постоянно зловонная влага, между тем как его прекрасные блестящие глаза не уступают по своей величине, ясности и огню глазам орла.
Большие грифы, появляющиеся в окрестностях Хартума чаще всего в летние месяцы, с мая до сентября, остальное время года проводят, вероятно, в степи, где стада рогатого скота обещают им верную пищу, — вылетают на добычу только на короткое время. Их превосходные летательные снаряды дают им возможность в немногие часы пролетать огромные расстояния. Они скорее парят в воздухе, чем летают: в продолжение нескольких минут не видно ни одного взмаха крыльев, но при всем том они двигаются очень быстро, насколько можно заметить, без малейшего напряжения. С высоты, на которой они парят, они могут обозреть необыкновенно обширное поле; они редко терпят нужду в пище, потому что в пространной области почти всегда найдется для них добыча. До 10 часов утра, как я заметил, они никогда не являлись на падаль и никогда не оставались там после 4 часов пополудни. Некоторые виды держатся более или менее вместе, хотя нередко можно встретить и все виды вместе на одной и той же падали.
Чтобы понять этимологию немецкого слова Geier (гриф), надо наблюдать этих птиц при еде. Они выказывают при этом такую большую жадность (по-немецки жадность — Geier), как будто бы им нужно запастись пищей вдруг на несколько месяцев. С горизонтально вытянутой шеей, поднятым хвостом и опущенными или распростертыми крыльями спешат они на падаль, делая огромные скачки; при этом происходит такая возня, такие споры, ссоры и такая работа, что превосходит всякое описание. Настоящие грифы разрывают несколькими ударами клюва толстую кожу и затем принимаются за более плотные мускулы; длинношеие сипы вскрывают брюшную полость, всовывают туда всю свою шею до конца, роются во внутренностях, выпихивают их наружу и яростно дерутся между собой из-за кишок; только стервятники сидят вместе с орлами, коршунами-курятниками и воронами, группируясь вокруг пирующих, отказываются от обеда и ухватывают только летящие во все стороны куски мяса.
И постоянно прибывают сюда все новые посетители, которые с яростью стараются прогнать уже наполовину насытившихся вкусной пищей гостей. Опять происходит борьба, шум, драка и злобное карканье — у грифов нет громкого голоса, — и это продолжается до тех пор, пока еще есть налицо падаль. При этом невольно удивляешься легкости и быстроте их движений, так как, судя по их довольно неуклюжему телосложению, можно предположить в них большую неповоротливость. Пяти минут достаточно, чтобы большая собака была съедена дочиста четырьмя или пятью грифами.
Для нас, охотников, составляло большое удовольствие, подкравшись как можно ближе, пустить в кучи собравшихся птиц два быстро, один за другим, следующих выстрела. Редко удавалось мне взять от сопровождавшего меня слуги еще третий заряд и выстрелить в третий раз, грифы бывали обыкновенно в то время уже вне всякого выстрела. Здесь надо прибавить, что их убивают с большим трудом, но не вследствие того, что они быстро пролетают большое расстояние. Одного или двух прыжков достаточно этой птице, чтобы она могла подняться с земли, тогда уже она летит легко и проворно.
Пирующие бывали иногда только напуганы нашими выстрелами и потом опять скоро спускались на землю, чтобы еще раз хорошенько разузнать, в чем дело. Затем уже они продолжали свое бегство и отлетали на 5 или на 6 миль. Раненые точно так же старались удалиться как можно скорее. Они так живучи, что даже сильно раненные отлетали на несколько сот шагов вперед; потом вдруг складывали свои крылья и падали мертвыми с высоты. Задетые за крылья, бегали так скоро, что мы должны были очень напрягать свои силы, чтобы настичь их; при нашем приближении они начинали обороняться, кричали, как кошки, и ударяли своими сильными и острыми клювами или употребляли как уже последнюю защиту свои когти, когда мы нападали на них и хватали за горло.
Мои черные слуги приготовили капкан, в который стервятники попадали довольно легко. Прежде всего живым попал в мои руки гриф, которому и в голову не пришло раскусить своим острым клювом слабую петлю. Он вел себя в плену совершенно противоположно другому виду стервятников, экземпляр которого я приобрел впоследствии, т. е. с самого начала спокойно и без всякого страха, между тем как тот бросался в лицо всем приближающимся. Уже на третий день поимки его принимал он пищу, а на пятый ел и пил в нашем присутствии; несколько позже хватал он подносимые ему кусочки мяса и позволял себя гладить. Иногда он спокойно ложился на брюхо и испускал при этом тихие звуки: «цик, цик». Нередко выплевывал он из зоба склеванную им падаль и задержанную там для предварительного пищеварения, но снова пожирал ее, как это делают и собаки. В гневе он топырил перья, кричал, как сова, вытягивал вперед шею, причем все обнаженные места его тела становились темно-красными.
Суданцы приписывают печени грифа целебные свойства и называют их противный запах, отдающий и падалью, и выхухолью, «миск» — мускус. О всех больших грифах ходят недобрые слухи, будто бы они нападают в степи на спящих людей, убивают их и пожирают, что вовсе не доказано. Хотя польза этих птиц и не отвергается, но все-таки им не оказывают никакого уважения; напротив, они скорее презираемы, как «неджис» (см. ч. 1). Только недостаток в огнестрельном оружии, непригодность убитой птицы и нерадение туземцев причина тому, что грифы щадятся и некоторые виды их стали очень доверчивы.
При страшной нечистоплотности туземцев навряд ли была бы сносна атмосфера какого-нибудь города Внутренней Африки без стервятников, самых полезных из всех хищных птиц. Каждое утро оба вида этих животных (Neophoron) находят себе занятие и достаточное количество пищи даже на пустыннейших улицах города. То ли же самое было и на улицах Каира, как рассказывали, я оставлю нерешенным; теперь не видно больше, чтобы там летали стервятники, но в некоторых городах Верхнего Египта они еще встречаются.