Чтобы добыть себе слоновой кости,

Слона охотник смелый убивает;

Вскрывает водолаз ракушки створки,

Чтоб ценную жемчужину промыслить.

Другие ставят птице тсу тенета —

Чтоб перья взять ее.

Я твердо убежден, что все мои прекрасные читательницы отлично знают перья марабу, но позволю себе усомниться в том, чтобы производитель этого украшения разделял с ними счастье. Человеческий род, к сожалению, очень неблагодарен; обыкновенно он принимает дары, нимало не заботясь о том, кто посылает их. Под последним разумею я в этом случае не доброго отца, нежную мать, приветливую тетку, щедрого дядю, двоюродного брата и т. п., а просто обыкновенную птицу; но благодарность, мне кажется, может распространиться также и на нее. Следует только подумать о том, сколько терзают, сколько обирают ее для украшения прекрасных девиц Европы; надо сказать, что в Индии марабу, которого, мимоходом замечу, несколько видов, содержат ручным и через выдергивание его перьев, служащих ему украшением, систематически принуждают производить новые, причем надо заметить, что мы, жестокосердные, сперва убивали суданского марабу, называемого Leptoptilus crumenifer, а затем похищали его перья.

После того как я убедился в сострадании всех дам, носящих перья марабу, я хочу представить им самое птицу. Она не очень привлекательна, еще менее красива, но, по крайней мере, оригинальна. Наружностью походит на аиста, только гораздо больше и гораздо безобразнее его; шея и голова ее без перьев; первая — с большим зобом, последняя — с таким же клювом; перья ее на спине зеленовато-голубые, на груди и на всех остальных нижних частях тела окрашены в белый цвет; точно такими же являются черные от природы ноги, которые от неопрятности постоянно покрыты белым слоем. Украшения наших дам составляют подхвостные перья.

Если мы хотим составить себе о ней верную картину, то надо представить себе какого-нибудь подмастерья, одетого в послеобеденное время в воскресенье в голубой фрак, белую жилетку, нанковые панталоны, который, чтобы увенчать свой чудесный наряд, надевает на свою высоко поднятую голову красненькую шапочку. Воображению при этом не приходится много помогать действительности; каждое хорошее изображение вызовет в нас то же впечатление. Сходство голубой спины марабу и точно так же разрисованных остро обрезанных крыльев с темным фраком его белой передней стороны и обрызганных грязью ног с белым жилетом и такими же панталонами поразительно! При этом он так втягивает шею, что голова, как у человека, плотно сидит на плечах, и это-то положение делает карикатуру еще резче.

Поведение марабу вполне согласуется с его наружностью, в нем проявляется стоическое, ненарушимое спокойствие. Каждое движение его, походка, каждый взгляд его рассчитан и верно отмерен. Когда охотник преследует его, он тихонько осматривается, с важным видом измеряет расстояние между собой и своим врагом и сообразует с ним шаги свои. Если идут тихо, и он идет тихо, если шаги ускоряют, и он ускоряет их, если охотник останавливается, и он быстро останавливается. На большой равнине, где он постоянно может держаться на каком угодно расстоянии от охотника, он никогда не позволит выстрелить в себя, никогда также не поднимается вверх, но постоянно идет от стрелка на одинаковом расстоянии, в двух- или трехстах шагах, и притом с такой же скоростью, как и его преследователь. Он поразительно умен и верно знает, на каком расстоянии настигнет его губительный ружейный выстрел.

В Судане не преследуют эту птицу, потому что не знают достоинства ее перьев^[96]. Здесь ее, вернее всего, можно встретить на городских бойнях, где она является, чтобы пожирать остатки убитых животных. Вместе со стервятниками она набрасывается на падаль, но убить ее здесь несравненно труднее, нежели тех. Ее осторожность так велика, что она даже — чего никогда не делает стервятник — выставляет караульных и всегда сумеет укрыться от приближающегося охотника. Этот факт кажется невероятным, потому что она принадлежит к самым прожорливым птицам, какие только известны.

Мы вынули из ее зоба цельные уши и кости убитого скота, которые другая птица никак не могла бы проглотить, и сделали однажды наблюдение, показавшееся мне чем-то ужасным. Один из моих слуг выстрелом раздробил марабу обе ноги и одну кость на крыле, но был настолько жесток, что не убил тотчас же раненое животное, а принес его в наше жилище еще живым. В тот момент сдирали кожу с больших коршунов, и мясо их лежало большими кучами вокруг работников. Охотник бросил марабу моему помощнику; птица, разумеется, разбилась, но тотчас с жадностью начала глотать лежащие перед ней куски мяса. Я убил ее в ту же минуту.

Другой раз видел я 10 или 12 штук этих птиц, которые ловили рыбу в Белом Ниле. Они обладают в этом деле большой ловкостью; и действительно, одна из них скорехонько изловила большую рыбу, которая и была тотчас же проглочена и отправлена в зоб. Рыба еще была жива, трепетала в зобу и вытягивала его на целый фут^[97]. Тотчас подошли к нему его товарищи и так усердно стали хватать его за зоб, что он мог избавиться от их хищнических намерений только посредством бегства.

Как все умные животные, марабу в неволе скоро делается ручным. У меня был один, выказывающий мне большую привязанность за то, что я кормил его. Он ходил за мной по всему дому и при всяком возвращении моем домой после отлучки выражал живейшую радость. Он шел мне навстречу, кивал головкой и издавал радостное щебетание или прыгал вокруг меня со всевозможными забавными движениями и жестами. Но наша дружба скоро прекратилась, после того как он приобрел себе товарища, и после моего двухмесячного отсутствия он уже не узнал меня более.