Когда в лесу стихнет оживление раннего утра, когда крикуны и певцы разойдутся и разлетятся в погоне за добычей и в поисках пищи, когда солнце выше поднимется на востоке и лучи его глубже проникнут сквозь листву высокого лесного полога, под которым ты, лесной стрелок, бродишь, — тогда ты, конечно, увидишь в воздухе царственную птицу, которая то бешено куда-то несется, подобно невзнузданному молодому коню, то медленно покачивается в голубом эфире без единого взмаха крыльями, без видимого движения, то исчезая в вышине, то спускаясь к тебе ниже.

К тебе обращает она блестяще-черную грудь и серебристо-белые крылья; вот она оборачивается — ты видишь горящие, огненные краски, которыми расцвечено ее фантастическое тело. Знаешь ли ты эту гордую птицу? Отложи в сторону легкое охотничье ружье, возьми короткий штуцер, но прицелься хорошо и уверенно! Лесное эхо отразит грохот твоего выстрела — птица куда-то скрылась, ты промахнулся. Смотри, там, вдали, куда твой взгляд проникает сквозь просвет, — там она парит, качается, танцует, издевается над тобой. Стрелок, ты должен лучше целиться! Или ты думаешь, что попал и тебя дразнит только создание твоей фантазии? Я тоже так думаю!

Но нет, птица живет, существует в действительности, ее можно ранить, убить, как и тебя. Иди в широкую степь, раскинувшуюся между лесом и пустыней, осмотри отдельно стоящие могучие деревья, которые еще не избрала своей жертвой прожорливая рать термитов, — там ее жилище, там ты ее найдешь снова. Там тебе покажется, что она тебе скажет:

Да, если бы только он мог никогда не возвращаться на землю. Если бы ты мог сопровождать его часами, днями — хотя бы только взглядом! Но нет! Ты бы стал жалеть, что не можешь за ним следовать! Ты бы захотел, чтобы духовные крылья, которые уже давно выросли у тебя, стали настоящими, такими, на которых ты мог бы полететь за ним ввысь. Твоим пламенным желанием стало бы учиться летать, следуя такому примеру.

Но он должен спуститься на землю, только здесь он может выполнить свое дело. Оставь мысли об убийстве, когда он снова приблизится к тебе, ибо он опускается на землю ради твоего блага и блага твоих ближних — чтобы сражаться с опасными, жуткими гадами-змеями, которые имеют наглость разделять с тобой твое жилье, которые заползают под твое ложе, если ты расстелешь его там, где они находятся, которые ранят тебе ногу ядовитыми зубами, если ты нечаянно на них наступишь, и он всегда остается победителем.

Птица, которая еще так ярко живет в моих воспоминаниях, — орел-скоморох, как я называю его вместе с Левайяном и Вигманом^[98]: Helotarsus ecaudatus Smith.

В самом деле, он фантастическое явление природы. Как будто Творец, желая создать великолепную птицу, ошибся отрядом. Так, орел-скоморох стоит совершенно обособленно в своем роде; своим видом он превосходит наиболее смелые создания фантазии, своим полетом — все, что можно назвать полетом. Роскошь окраски его оперения усиливается еще ярким колоритом голых или чешуйчатых частей его тела.

Его поведение замечательно, как его расцветка, как его изумительная фигура. Выше я пытался приблизительно передать впечатления, испытанные мной, когда я впервые увидел великолепную птицу; но не только одинокому естествоиспытателю бросается он в глаза более всех прочих птиц — и кочующий по степи номад, и обитатель лесной деревни испытывают то же. А так как богатая фантазия примитивных людей, населяющих родину орла, облекает покровом сказки все, что им кажется необычайным и непонятным, и передает его в таком виде потомству, то и орел-скоморох живет в сказаниях и песнях арабских племен Восточного Судана, приветствие которых — сама поэзия, речь которых — стихи, а прощальный привет нередко ритмичен, как песня. Легенды и сказки — любимые детища фантазии арабов, они проходят через всю жизнь этих людей не как детские колыбельные песни, а как темы для бесед мужчин у ночного костра, они передаются по традиции от поколения к поколению и являются для нас потому особенно ценными, что в основе их обычно лежат какие-то реальные факты.

«Милость Всемилосердного, — рассказывает одна легенда, — оделила всех животных земли различными дарами, которые они должны были сохранять, пока вели себя достойно оказанной милости. Горе тому, кто навлечет на себя кару Аллаха, справедливого и святого; с ним случится то же, что с теми людьми, которые сейчас носят в удивительном соединении обличье дьявола, — Господь да сохранит нас от него! — и сынов Адамовых и называются обезьянами; случится то же, что со страусом, который благодаря своей гордыне потерял крылья; но благо тем, которые радуются благоволению Господню.

В широкой степи увидишь ты орла, которого Аллах — высочайший и величайший — наделил великой мудростью, увидишь орла-врачевателя, сухер-эль-хакима. Среди птиц небесных он врач, сведущий в болезнях, поражающих создания Господни, но сведущий также в травах и кореньях, их исцеляющих. Ты видишь, как он из дальних стран переносит в своих лапах коренья^[99], но тщетно ты будешь допытываться, куда его позвали исцелять больных. Действие их безошибочно, принятие их внутрь дает жизнь, пренебрежение ими — смерть; они похожи на хеджаб (амулет), написанный рукой посланца Господня, — да почиет на нем мир Всемилосердного! — подобны молитве Магомета, Пророка, которого мы смиренно восхваляем. Бедняку перед благостью Господней, сыну Адамову, не возбраняется пользоваться ими. Будь осторожен там, где орел-врачеватель устраивает свое гнездо, берегись повреждать его яйца, подожди, пока перья птенцов не перестанут кровоточить; тогда иди к жилищу орла и порань одного из птенцов; тогда ты увидишь, что отец полетит к Востоку, куда и ты обращаешься во время молитвы; подожди, пока он вернется, — жди терпеливо. Он вернется с корнем в лапах, испугай его, чтобы он бросил тебе корень, возьми его смело, ибо он дан Господом, в руке которого жизнь, и он свободен от колдовства; потом иди и исцеляй твоих больных — они все выздоровеют, ибо это предопределено им, Всемилосердным».

В самом деле, птица заслуживает быть воспетой в поэтической форме, как это сделано арабами. Я сообщу здесь еще кое-что о ее поведении; промеров ее я дать не могу, так как хотя я видел птицу сотню раз, но ни разу не мог ее убить, очень часто стреляя по ней, правда всегда из винтовки и влет^[100]. Нельзя представить себе более красивого полета, чем полет скомороха. Именно за полет получил он свое название. Если верблюда можно назвать кораблем пустыни, нашу птицу, пожалуй, с большим правом можно назвать воздушным кораблем; первого можно сравнить лишь с тяжеловесным грузовым судном, второго — с идеально быстроходным парусником. Полет его столь своеобразен, что его можно узнать на любом расстоянии, и тот, кто его хоть раз видел, никогда не спутает ни с чем другим. Это не полет, это пляска, плавание, кривляние, прыжки, кувырканье, игра, дурачество в воздухе; вот скоморох спокойно рассекает синеву, не двигая крыльями; вот он очертя голову бросается глубоко вниз, крутится, вертится так, что почти оборачивается спиной вниз; вот он с радостным «хи-хи-хи!» снова взмывает в вышину, паря и несясь в эфире; вот он летит, равномерно и очень быстро взмахивая крыльями; вот он, подобно чернокрылой кане, высоко поднимает над телом концы своих крыльев и со свистом устремляется вниз — каждый момент этот фантазер, этот шут меняет свои фокусы. Он болтается в воздухе, как ему взбредет в голову — без всякой правильности, без нужды, без смысла, но с фацией каждого движения; он летает, как кажется, только ради игры, а не потому, что отправился на добычу. Кажется, что все враги хищных птиц думают так же, как я, — никогда не видел я, чтобы его преследовала крикливая стая ворон или дразнило какое-нибудь другое животное. Конечно, все они любуются воздушным плясуном, этим придурковатым малым, который может только развеселить, но никогда не повредит. Конечно, величественно парит в воздухе орел, конечно, любитель птиц радуется благородству царственной птицы, но по сравнению со скоморохом благородный орел кажется бесконечно неуклюжим, и скоморох своими дурачествами отвлекает на себя внимание обожателей «князя летящих стай». Собственно, описать полет скомороха невозможно, но кто его раз видел, никогда не забудет — вот лучшее описание. Но я хочу еще прибавить, что скоморох, несмотря на свои игры, никогда не забывает собственной безопасности; он всегда держится на достаточном расстоянии от человека.

Родина скомороха — степи на юг от 16° с. ш.: Беллед-Гакха, Сеннар, Кордофан, Абиссиния, где его весьма метко называют «хевеи-семмеи» — небесной обезьяной, затем Дар-эль-Фур (Дарфур) и т. д. Здесь строит он на высоком дереве плоские гнезда, в которых, по свидетельству туземцев, бывает от двух до четырех яиц. Гейглин получил из одного гнезда двух летных птенцов и живыми привез их в Вену. Скоморох ест на воле только рептилий, преимущественно змей, почему должен считаться истинным благодетелем человечества. Его лапы, одетые крепкими, большими и толстыми чешуями, с превосходными, чрезвычайно острыми когтями достаточно защищены против ядовитых зубов випер (в широком смысле этого слова), являясь по отношению к этим последним страшным оружием. Плотное оперение, более плотное, чем у прочих змееядов, защищает грудь и брюхо. Перья этих частей тела очень длинные, твердые, чрезвычайно гибкие; окраска их — насыщенно черная, без какого бы то ни было оттенка; при жизни, как у венценосного журавля, оперенье покрыто сероватым налетом.

Скоморох, подобно всем пожирателям рептилий, очень прожорлив, вылетает он на добычу рано утром, покрывает огромные расстояния и к полудню регулярно появляется у водопоев: рек или дождевых луж, чтобы напиться. Здесь он остается на несколько часов, купается, чистится, но при малейшей помехе взлетает и удаляется, никогда не опускаясь вновь. Лишь случайно достается он охотнику; регулярно охотиться за собой он не дает. Он чрезвычайно осторожен.