Хью готов был поклясться единственным глазом, что лицо Дафны окаменело от ужаса при его словах, но это выражение исчезло так быстро, что он уже не был уверен, действительно ли видел его. Какого, черт побери, вопроса она так боится?

Он начал с темы, которая поистине жгла его изнутри.

— Признаюсь, мне любопытно, почему вы вышли за моего дядю. История, должно быть, любопытная. Не поделитесь со мной… Дафна?

— Но… вы так и не сказали, почему долго не возвращались и позволили всем считать вас погибшим.

— Верно, не сказал.

Дафна допила вино, поставила бокал на стол, и Хью наполнил его.

— Вы помните мою мать?

— Вашу мать? — Он порылся в памяти, но смог вызвать перед мысленным взором лишь одну картинку — оранжерею своего дяди. — Она интересовалась орхидеями, верно?

— Да, она была на них помешана, да и с Томасом познакомилась благодаря орхидеям: они оба увлекались ими.

Почему-то сейчас упоминание о дяде безжалостно резануло его: эта женщина делила с ним постель, родила от него детей, которые приходились Хью кровными родственниками.

Ревность была настолько несвойственна Хью, что он даже не понял, она ли закипает у него внутри, но что бы это ни было, ему это не нравилось.

Он глотнул вина, но у него почему-то был привкус желчи.

— Вы не разделяли интереса моего дяди к орхидеям?

— Нет, нас свела его обширная библиотека.

Хью молча ждал продолжения.

— В те дни Лессинг-холл был моим спасением, и я провела множество восхитительных дней в библиотеке: читала книги, потом обсуждала их с графом. — Улыбка исчезла у нее с лица. — В отличие от многих мужчин вашему дяде была по душе моя тяга к знаниям, даже если речь шла о политике или философии, а не об орхидеях. — В глазах Дафны появился вызов. — Когда мы поженились, Томас уговаривал меня отправить одну из моих статей в философское общество.

Его удивление было столь заметно, что Дафна нахмурилась и, сдвинув светлые брови, спросила:

— Вы находите неприличным, если женщина интересуется философией?

Хью покачал головой:

— Мне нет дела до того, чем занимается дама — строит корабли или шьет шляпки. А в этой вашей общей страсти к книгам нет ничего зазорного, просто любопытно…

Зрачки Дафны сузились, и на мгновение ему показалось, что она может чем-нибудь в него запустить. Он не хотел ее оскорбить, но разве семнадцатилетние девушки выходят за семидесятилетних стариков из-за общей любви к книгам? Вместо того чтобы что-то объяснить, ее рассказ лишь еще больше его озадачил.

Он в упор посмотрел на нее, и Дафна выдержала его взгляд, покраснев до корней волос. Хью не был уверен, что это говорит о чувстве вины или о каких-то зловещих тайнах; у этой дамы был самый очаровательный румянец, какой ему доводилось видеть, ее нежная кожа краснела в мгновение ока по всякому поводу.

Хью предпочел сменить тему:

— Вам никогда не хотелось обзавестись семьей побольше?

Он знал, что в приличном обществе такие вопросы недопустимы, и не удивился бы, если бы Дафна поставила его на место, но она ответила.

— Я была не против, но Томасу хватало и двух сыновей… — Она помедлила, наморщив лоб. — Разумеется, они не вытеснили вас из его памяти.

Хью не сдержал смех.

— Прошу вас, не щадите мои чувства, миледи. Я лучше других знаю, что обо мне думал дядя и сколько всего я натворил, чтобы заслужить такое отношение. Граф взял меня к себе — трехлетнего сироту — после смерти моих родителей и вырастил как сына после того, как его собственная жена умерла при родах, не выжил и сын. Вместо того чтобы проявить благодарность за его доброту, я вел бурную жизнь и нарушал все мыслимые и немыслимые правила.

Дафна пристально оглядела его из-за стекол очков. От этой вдумчивой инспекции Хью занервничал, чего с ним прежде почти не случалось.

Он передернул плечами, стряхивая непрошеные ощущения:

— Я всегда думал, что моя смерть избавила его от тяжкого бремени.

Дафна не стала спешно его разубеждать, и это еще больше говорило в ее пользу.

— Не возьмусь об этом судить, но я знаю, что ваша смерть его глубоко потрясла и привела к тому, что он открыл двери — и свое сердце — перед юной девушкой, которой некому было помочь в поисках мужа, если бы она сама того и захотела. — Дафна прямо взглянула на него. — Буду откровенна, милорд. В Уиттон-парке мы с матерью влачили жалкое существование. Мой отчим, сэр Уолтер, к тому времени уже давно растранжирил состояние мамы, доставшееся ему после свадьбы. Он также не скрывал, что ненавидит и мою мать, и ее отродье. — Полные губы Дафны изогнулись в горькой усмешке. — Он не давал ей забыть, что опустился до брака с дочерью угольщика только потому, что отчаянно нуждался в деньгах. — Дафна пожала плечами. — После его смерти все стало еще хуже. У отчима не было сыновей — еще одно преступление, в котором он винил мать, — поэтому состояние досталось его племяннику Малкольму, и он стал нашей единственной опорой. У матери ничего не осталось, а я не могла вступить в права своего небольшого наследства до тех пор, пока не исполнится двадцать один год.

В огромном очаге затрещало и брызнуло искрами полено, это застало Дафну врасплох, и она сглотнула, прежде чем продолжить.

— Жить под властью Малкольма было неприятно еще при жизни матери, но после ее смерти… — Дафна взглянула на Хью вмиг погрустневшими голубыми глазами. — Это были тяжелые перемены, и четыре года, отделявших меня от наследства, казались вечностью.

Так значит, его дядя спас девушку от беды. Хью понимал, что ее положение, наверное, не такая уж редкость: юная леди, которая вынуждена вступить в брак. Но неужели у нее не было других вариантов, кроме семидесятилетнего соседа? Хью отказывался в это верить. Томас Редверс был богатым и могущественным, а его сестра, леди Летиция Торнхилл, — одной из самых влиятельных фигур высшего света, дамой, которая превратила сводничество в свое хобби. Наверняка они могли подыскать Дафне более подходящего спутника жизни.

— Вы помните своего кузена Джона?

Вопрос оторвал Хью от раздумий, и он кивнул, поморщившись.

— Джон проиграл отцовское поместье и земли меньше чем за пять лет. Наверняка вы знаете, как много людей зависело от графа Дейвенпорта, милорд. Томас не мог рисковать их судьбами, отдавая их в лапы Джону: ему нужен был наследник.

Неудивительно, что щеки Дафны залились густым румянцем, но она смотрела на Хью прямо и без тени стыда.

Хью не мог отделаться от ощущения, что все не так просто, как она старается это представить, но был не в состоянии объяснить почему. Оставив пока вопросы о ее браке, он отдал предпочтение другим, не менее интересным.

— Могу ли я спросить, в каких отношениях вы с вашим кузеном Малкольмом? Судя по сцене, свидетелем которой я стал, между вами нет… особой любви?

«Или, наоборот, слишком сильная любовь».

Эта мысль поразила его, словно шальная пуля из мушкета. Не могло ли быть увиденное им результатом ярости, порожденной любовью, а не ненавистью? Но по тому, с каким отвращением исказилось лицо Дафны при упоминании о Малкольме, Хью понял, что это не так.

— Мы с Малкольмом не в лучших отношениях.

«И это еще слабо сказано!»

— Мой кузен заблуждается, полагая, что теперь, овдовев, я нуждаюсь в мужской опеке. — Дафна кашлянула, вертя в руках ложку. — Его опеке, если быть точной.

Хью опять показалось, что она что-то недоговаривает.

— И он не принял отказа?

— Верно. — С минуту Дафна рассматривала свой полупустой бокал, прежде чем поднять взгляд. — Боюсь, что я отреагировала слишком жестко.

Хью был уверен, что она гордится своей реакцией, и, скорее всего, заслуженно.

— Может, мне стоит объяснить ему ваш отказ в тех выражениях, которые заставят Малкольма его принять? — предложил Хью.

На лице Дафны промелькнул прежний ужас, а рука непроизвольно взметнулась к горлу.

— Нет, прошу вас, это ни к чему! Думаю, теперь он меня понял. Умоляю, не ввязывайтесь в это дело.

Хью как раз собирался спросить, докучал ли ей Гастингс и раньше, когда в комнату ворвалась тетя Амелия со своими собачонками, в сопровождении дворецкого и трех лакеев. После долгих лет службы Гейтсу были знакомы привычки леди Амелии, и он быстро выставил перед ней блюда с едой, а лакеев разослал с другими поручениями, которые у нее, как всегда, появлялись.

Амелия жила в Лессинг-холле с тех пор, как Хью был мальчишкой, и он не мог припомнить, чтобы она когда-нибудь обходилась без целой оравы собачонок, которые оглушительно тявкали, хоть и были размером чуть больше ладони.

— Добрый вечер, Хью, Дафна, — провозгласила Амелия так громко, как было возможно, чтобы быть услышанной, несмотря на шум от ее питомцев, и принялась энергично черпать ложкой суп, то ли не понимая, что никто еще не ест, то ли не заботясь об этом. — Рада видеть, что ты вернулся, дорогой. Как долго ты планируешь оставаться с нами на этот раз?

Леди Амелия взяла кусочек с одного из многочисленных блюд и бросила лающему зверинцу в попытке его утихомирить, которая с треском провалилась. Вдобавок к бешеному лаю теперь комната наполнилась рычанием и скрежетом когтей по полу, когда мопсы устроили свару из-за еды.

— Я польщен, что вы обратили внимание на мое отсутствие, тетушка! — прокричал Хью.

Тетя Амелия не заметила иронии.

— Клемп сказала, что ты привез с собой двух диковинных собак.

Это была пожилая горничная леди Амелии, настолько же практичная, насколько ее госпожа была склонна витать в облаках.

— Да, это шарпеи — очень умные и верные псы.

Леди Амелия фыркнула.

— Надеюсь, они не станут досаждать моим мопсам. Буян совсем недавно научился уважать их хрупкие нервы. — Она поставила на пол рядом со своим стулом тарелку с недоеденным супом, и поднявшийся вокруг нее гвалт едва не оглушил присутствующих.

— Буян? — повторил Хью.

Тетушка пропустила вопрос мимо ушей.

— Ваш дядя подарил мне Буяна на свадьбу, — объяснила Дафна, умело повышая голос ровно настолько, чтобы быть услышанной, не срываясь на крик. — Он сейчас довольно стар, но все еще имеет обескураживающую привычку периодически лаять без всякой причины, поэтому его редко берут на охоту.

Хью не мог поверить своим ушам:

— Прошу прощения. Мой дядя подарил вам собаку?

Дафна бросила в его сторону тот холодный, надменный и отчужденный взгляд, от которого вся кровь в его теле приливала к одному месту. Что бы Дафна сказала, если бы знала, что этот взгляд вовсе не подавляет его, а, напротив, возбуждает? Она что, нарочно его дразнит? Впрочем, вряд ли она походила на женщину, привыкшую к флирту.

— Я согласна: Буян ужаснейший пес, — откликнулась Амелия, хотя Дафна ничего подобного не говорила, и продолжила своим зычным голосом: — Его лай расстраивает моих крошек. Они, знаете ли, очень чувствительны.

Хью скептически взглянул на свору у ее ног: мопсы расправились с супом и теперь заливисто лаяли и покусывали друг друга.

Не обращая на них внимания, леди Амелия продолжила:

— Понятия не имею, с чего Томасу вздумалось дарить тебе столь неподходящее животное. Если бы он спросил у меня совета, то приобрел бы такое же чудо, как мои крохи.

Дафна изобразила восторг и умиление, но тут же вернула себе серьезное выражение лица.

Хью как зачарованный таращился на нее. Заметив, что он пожирает ее взглядом, Дафна вопросительно подняла брови, и он пояснил:

— Не хочу повторяться, но давайте вернемся к собаке. Мой дядя решил, что вам понравится такой питомец, как охотничья собака?

— Да, он принял мою шутку за истинное желание, вот и… Как-то я позволила себе поддразнить его, и он затаил обиду.

Глаза Хью чуть не вылезли из орбит.

— Позволила себе что?

Дафна нахмурилась, но ничего не ответила, а Хью был слишком поражен, чтобы развивать эту тему. То, что он услышал, совсем не подходило мрачному, без намека на какие-либо чувства графу, и ничуть не напоминало холодного субъекта, зацикленного на скорби по погибшей жене, заботе о проклятых орхидеях и попытке подчинить племянника своей воле.

Дафна повернулась к леди Амелии, и Хью воспользовался возможностью разглядеть ее, а заодно переварить услышанное. Так значит, его дядюшка и не скорбел вовсе, когда потребовалась помощь юной девушке? Что ж, вполне понятно: она была достаточно хороша собой, чтобы привлечь внимание даже такого угрюмого мужчины, как дядя Хью. По правде говоря, она не просто хороша, а обворожительна. Иногда она казалась искушенной и уверенной в себе дамой, которой без труда дается управление таким огромным поместьем, а порой заливалась краской от самого безобидного замечания.

«Она вдова твоего дяди», — пожурил его неотступный голос совести.

«Ох, да заткнись ты!» Хью опять наполнил свой бокал и поддался мрачному настроению.

Остаток обеда прошел в сопровождении лая и шума потасовки, и присутствующим удавалось перекидываться лишь короткими репликами, перекрикивая подопечных леди Амелии.

— Нам уйти и оставить вас наедине с портвейном? — спросила Дафна, когда тетя Амелия закончила скармливать свою еду мопсам и тарелки унесли.

— У меня нет ни малейшего желания общаться с самим собой за стаканом портвейна в этой громадной комнате. — (И в компании своих надоедливых мыслей.) — Я заметил в музыкальной комнате рояль. Вы играете?

— Ну не то чтобы очень хорошо…

— Сыграете для меня, миледи?

Хью понимал, что пора прекратить вводить ее в краску, но не смог удержаться.

— Как пожелаете.

Хью усмехнулся ее строгому тону.

— Прекрасно! Мне так долго не доводилось насладиться музыкой. Присоединитесь к нам? — спросил он леди Амелию.

Дама опустила вилку для рыбы, которой ковыряла в зубах.

— Нет-нет, мои крохи не переносят громких звуков. Надеюсь, вы закроете двери музыкальной комнаты. Приятного вам вечера.

Леди Амелия встала из-за стола и в сопровождении тявкающих собачонок выплыла из комнаты.

— Слава богу, — пробормотал Хью, когда дверь за ней закрылась, и протянул Дафне руку, а по дороге к музыкальной комнате, расположенной в коротком крыле здания, выстроенного в форме буквы «Е», спросил: — Кроме леди Амелии, вам здесь не с кем общаться?

— Я бы не сказала, что была бы рада общению. Ой… простите!

Хью расхохотался:

— Мне кажется, вы проявили недюжинное самообладание. Какого черта дядюшка оставил вас здесь с тетей Амелией и ее чокнутыми мопсами? Разве у вас нет друзей или родственников, которые могли бы составить вам компанию в этом здоровенном склепе?

Он открыл дверь музыкальной комнаты и пропустил Дафну вперед. Она ответила не сразу. Хью знал ее не так уж давно, но успел заметить, что она не бросает слов на ветер, — и это еще одна привлекательная черта, как и ее округлый подбородок, на который он заглядывался за обедом, сражаясь с непреодолимым желанием его поцеловать, или лизнуть, или укусить, или…

Хью вздохнул. Ему вовсе не улыбалось обуздывать неистовую страсть — тем более, как он подозревал, из этого все равно ничего не выйдет. Дядю всегда разочаровывало, наряду с другими чертами характера, его импульсивное поведение. Надо признаться, из-за этого он часто вляпывался в неприятности, но иногда оно даже спасало ему жизнь.

— Кроме матери, у меня не было родных, и, боюсь, поведение моего отчима отбило у меня охоту обзаводиться друзьями. — Дафна пожала плечами, поднимая крышку рояля. — За то, что у нас бывало мало гостей, меня можно винить не меньше, если не больше, чем Томаса. — На ее щеках снова расцвел румянец. — Большинству соседей наш брак был не по душе, хоть они и старались это скрыть.

Хью мог себе представить.

— А как же моя семья? Мы никогда не были особенно близки, но родственники иногда нас все же навещали.

— Томас говорил, что и Амелию-то терпит с трудом, а слишком тесное общение с леди Летицией находил утомительным, так что он редко приглашал ее в Лессинг-холл.

Хью рассмеялся:

— Не могу с ним не согласиться.

— Иногда мы ездили в Лондон, но меня совершенно не привлекает хождение по модным заведениям: я предпочитаю проводить время с сыновьями, за чтением или заниматься хозяйством. Мне некогда скучать. — Дафна подняла глаза. — Какую музыку вы предпочитаете?

— Герр Бетховен — один из моих любимых композиторов, но я предоставлю вам самой выбирать.

Дафна перелистала гору нот, пока не нашла то, что искала.

— Я могу переворачивать для вас страницы.

— Да, прошу вас, если не трудно.

Дафна выбрала Лунную сонату, и ее игра была великолепна, что вовсе не удивило Хью. Эта женщина делала безупречно все, за что бралась.

Воспользовавшись возможностью стоять рядом с нею, он исподтишка разглядывал ее, но даже с такого близкого расстояния не нашел ни одного изъяна. Ее кремовая чистая кожа и светлые волосы в сочетании с голубыми глазами, восхитительно полной нижней губой, которая создавала чувственный контраст со строгой верхней, и отстраненным взглядом делали ее похожей на античную красавицу. И даже чудовищное платье, в которое она была укутана от шеи до пят, не могло скрыть ее прекрасного стройного тела. Но она не солгала, когда сказала, что не интересуется модой. Ее очки, серьезность и прирожденное чувство собственного достоинства не оставляли места хихиканью, жеманству и легкомыслию. Но если она внешне и создавала ощущение неприступной Снежной королевы, то во время исполнения сонаты вся пылала, а ее проворные руки так и порхали над клавишами. Глядя на нее, Хью с ума сходил от желания, стоило представить, как эти руки ласкают его тело.

Завитки ее пышных волос выбились из прически из-за столь эмоциональной игры: одни вились спиралью, поблескивая бледным золотом на свету, другие липли к обнаженной коже шеи. Каждый раз, переворачивая страницу, Хью наклонялся к Дафне ближе, чем требовалось, чтобы вдохнуть ее аромат: без примеси духов, лишь чистота с легкой примесью мыла. Хью впервые заметил, как сильно может заводить природный запах.

К тому моменту как последние аккорды подвели к потрясающему финалу, Хью пришлось приложить немалые усилия, чтобы держать тело в узде. В просторной музыкальной комнате воцарилась тишина, но окружающая атмосфера была наполнена бурей эмоций, которые Хью совсем не хотелось анализировать.

Руки Дафны дрожали от возбуждения, волна дрожи пробежала и по телу, словно она только что очнулась от транса. Она подняла взгляд от его руки, лежавшей на рояле, к лицу и растерянно моргнула, словно только сейчас заметила, что рядом кто-то есть.

Хью заглянул в ее глаза и едва справился с совершенно неукротимой потребностью коснуться ее — обнять, прижать к груди. Вместо этого он сделал шаг назад, что далось ему с трудом, и хрипло выдавил:

— Это было великолепно! Благодарю за прекрасный вечер, Дафна. Однако, боюсь, день был слишком долгим и усталость дает о себе знать.

Солгав, он поцеловал ее пальцы откровенно непристойным образом. Мозг предательски подсунул ему убедительные доводы в пользу того, чтобы остаться, подкрепив их непристойными картинками, большая часть которых представляла собой вариации на одну и ту же тему: как он задирает это ужасное платье и овладевает ею, словно животное. Он перевел взгляд с ее чуть приоткрытых губ на глаза, в которых застыл вопрос, и, поклонившись, направился к выходу.

По дороге в крыло, где находились комнаты членов семьи, Хью ругался на всех известных языках, не в силах забыть то, что испытал в музыкальной комнате. Не удивительно, что его дядя решил снова жениться после стольких лет траура. Ее кипучая чувственность могла бы вдохнуть жизнь и в кусок дерева. Но могла ли она любить графа? Может, ее прельстил титул? Хью не мог заставить себя в это поверить, но также не мог и представить себе Дафну в постели со старым Томасом Редверсом, как бы сильно она ни любила его библиотеку.

Не то чтобы это имело какое-то значение: значение, скорее, имело то, что его положение грозило катастрофой. Он провел рядом с ней меньше одного чертова дня, но уже втрескался по уши. Хью недоставало опыта обуздания собственных страстей, как, впрочем, вообще любых своих желаний. Каким-либо запретам не было места в его жизни. Каждое мгновение после побега из тюрьмы султана Хасана он жил на полную катушку, как поклялся себе когда-то. Особенно он неистовствовал, когда дело касалось прекрасного пола. Хью любил женщин и отдавался своей страсти со всей силой и энергией молодости.

Сегодня ему удалось сдержать свои порывы, но удача не будет сопутствовать ему вечно. Даже если его одержимость приведет к чему-то большему, чем взаимные упреки и разбитое сердце — что было не слишком вероятно, если вспомнить его предыдущие отношения, — союз между теткой и племянником считался абсолютно недозволенным в Англии, даже если между ними нет кровного родства. Черт бы их побрал!

И вот снова он связан по рукам и ногам общественными ожиданиями и собственными противоречивыми желаниями, а ведь именно от этого он в свое время бежал из Англии. Ситуация складывалась чертовски опасная: он словно сидел на пороховой бочке, а его прискорбный недостаток самоконтроля был как открытое пламя на очень коротком фитиле.

Кемаль ждал хозяина в его комнате и открыл рот еще до того, как тот закрыл за собой дверь, но Хью взмолился, не дав слуге заговорить:

— Прошу тебя, только не сегодня. Если это не срочно, давай поговорим завтра.

Кемаль выдавил:

— Нет, не срочно.

Слуга молча раздел Хью и подал любимый халат, а когда замешкался с вечерним туалетом, хозяин сказал, чуть не силой выставляя его за дверь:

— Ты, наверное, устал. Это можешь оставить здесь, — добавил, мягко забирая сюртук из рук Кемаля. — Иди выспись как следует, спокойной ночи!

Хью решительно захлопнул за ним дверь. Этой ночью никто, кроме Дафны, ему не был нужен. И то, чем он хотел с ней заняться, одежды не требовало.

Он налил себе бренди, развалился на кровати, поставив хрустальный бокал на грудь, и, глядя, как он поднимается и опускается, пустился в размышления. Мысли его были заняты холодной загадкой, которую он оставил в музыкальной комнате. Он не был самовлюбленным нарциссом (ну, может, чуть-чуть, самую капельку), но женщины сами бросались к нему в объятия, а для Дафны он явно оставался пока всего лишь помехой, мелкой неприятностью, и это распаляло его интерес куда сильнее, чем кружевное белье и призывные взгляды.

Перед его мысленным взором возникло ее лицо — такое, каким оно было во время обеда, когда она на мгновение показала проблеск чувства юмора.

Хью покачал головой и осушил одним глотком половину бокала.

Эти признаки были ему не в новинку. Когда мимолетные взгляды — как и любые другие — вызывали у него такой интерес, он обычно довольно скоро обнаруживал себя в неловком положении. Он всегда целиком отдавался своей одержимости, стремясь утолить жажду любой ценой и не останавливаясь ни перед чем, пока не получит желаемое. Иногда на это уходила одна ночь, иногда — целый год.

В висках стучало. Хью потер их и поднялся с кровати наполнить бокал, а заодно снять повязку с глаза. Глядя на свое обезображенное шрамом лицо и невидящий глаз в зеркале, он моментально протрезвел и вспомнил, кого перед собой видит. Никакой он не английский джентльмен, а убийца. Он живет ради мести и справедливости вот уже пятнадцать лет — и продолжит так жить, пока не поквитается со своим врагом, даже если на это уйдет остаток жизни. Хью застонал, пытаясь отогнать соблазнительные сценарии, зародившиеся в голове. Он прибыл сюда с одной-единственной целью: защитить Дафну, а не совратить, склонив к порочной связи.

Завтра он поговорит с Уильямом, и они сделают все возможное, чтобы узнать, кто стоит за письмами с угрозами. Как только с этим будет покончено, Хью оставит и соблазнительную молодую вдову своего дяди, и эту страну, и вернется к жизни во имя мести — единственной, какую он знает.

* * *

Дафна бездумно водила рукой по клавишам, размышляя о внезапном уходе Хью. Наверняка он нашел этот вечер мучительно скучным и при первой же возможности сбежал. Ее пальцы вновь сыграли быструю часть сонаты, но глубина музыкальной композиции только еще больше ее взволновала.

Хью наверняка был из тех, кто привык к общению с прекрасным полом: должно быть, в этом он ненасытен, — и дамы не дают ему проходу.

Если верить Ровене, у него было множество любовных приключений. Так с чего бы ему меняться? Наверняка он скоро заскучает и переедет в Лондон, где будет гораздо больше возможностей. Только вот зачем он все-таки вернулся в Лессинг-холл?

Дафна вдруг осознала, что слишком яростно бьет по клавишам, и остановилась. Опустив крышку рояля, она встала и направилась к большому зеркалу в другом конце комнаты. Отражение, как всегда, не порадовало.

Не считая волос, которые она сама признавала красивыми, ничего выдающегося. Глаза хоть и большие, но тусклого светло-голубого цвета, который казался еще бледнее на фоне почти белой кожи и светлых волос. Она плохо видела без очков и была не по моде долговязой, вся в мать. По правде сказать, она не могла припомнить мужчины, которому не приходилось бы задирать голову при разговоре с ней, не считая своего покойного мужа, а теперь еще и племянника.

Нет, думала она, глядя на свое скучное молочно-водянистое отражение, в ее внешности нет ничего примечательного, не то что у Хью Редверса. Едва он успел появиться, как она подпала под его чары. Эта страсть должна бы вызывать у нее как минимум стыд: ведь Хью — племянник Томаса, но не вызывала даже протеста. Ну и что, скажите на милость, с этим делать? Дафна покачала головой: даже думать о том, чтобы распутать этот клубок, было больно.

Как вернуть Хью то, что принадлежит ему по праву, не раскрывая правды не только перед ним, но и перед обществом? И что говорит закон в такой ситуации? Дафну передернуло при мысли, чтобы проконсультироваться у юриста. И если (или когда) она расскажет ему правду, как убедить его, что она не вышла за графа обманом? Поверит ли он, что солидный и добропорядочный сэр Томас мог принять такое безнравственное решение?

Если бы только у нее было доказательство.

Дафна гротескно вздохнула. Если бы да кабы…