Остаток дня Дафна провела за решением тысяч хозяйственных вопросов, возникших с приездом Хью, и в результате, когда она вернулась к себе в комнату, у нее оставалось меньше часа на то, чтобы отдохнуть, принять ванну и переодеться к обеду.

Платье, которое Ровена приготовила для нее на вечер, было, наверное, самым уродливым у нее в гардеробе. Дафна всегда позволяла горничной выбирать для нее одежду, потому что самой ей безразлично, что носить. Но сейчас даже она не могла не заметить, что это тусклое серое платье неописуемо ужасно.

Сначала она хотела напомнить горничной, что ее траур закончился, и распорядиться приготовить другое платье, но поняла, что не в настроении опять спорить со своей эмоциональной служанкой.

Кроме того, ее раздражала сама мысль об одежде — ее никогда не интересовали подобные вещи — но еще больше раздражало, что причиной ее внезапного интереса к одежде был великан шести с половиной футов ростом, который никогда не обратит внимания на долговязую матрону в очках. И вовсе сводил с ума совершенно необъяснимый мгновенный отклик ее тела, стоило этому варвару появиться в поле ее зрения.

Дафна пыталась убедить себя, что и более искушенные женщины не смогли бы устоять в присутствии такого мужчины, но легче от этого не становилось.

И дело было не только в его роскошной внешности — хотя и в ней, конечно, достаточно: невозможно игнорировать его уверенность в себе и чисто животный магнетизм, который он излучал.

К тому же это был сам Одноглазый Стендиш.

Дафна закатила глаза. Господи, да он же пират! И не какой-нибудь, а самый знаменитый, который держал в страхе весь средиземноморский флот, к тому же ему симпатизировал сам король и осыпал милостями, о чем знала вся Англия.

Казалось совершенно невероятным, что племянник ее почтенного мужа оказался тем самим пиратом, грозой корсаров и французских мореходов. Что сказал бы Томас, если бы узнал о возвращении племянника? И что подумал бы о своей невзрачной молодой жене, если бы узнал о ее непреодолимом влечении к законченному распутнику и мерзавцу? Эта мысль поневоле вызвала у Дафны улыбку. Томас обладал превосходно отточенным чувством абсурдного — как и Хью Редверс, который, впрочем, в отличие от благоразумного пожилого мужа Дафны, не трудился это скрывать.

Если в чем Дафна и была уверена, так это в том, что близость барона, который живет с ней в одном доме, таила опасность и грозила унижением.

Но что же делать? Рассказать правду о сыновьях сегодня за обеденным столом и уехать до рассвета? Но куда? И как они будут жить? Неужели им придется поселиться в старом доме в Йоркшире — развалюхе, которая принадлежит ей самой?

Ей полагалась пожизненная доля наследства, так что денег на жизнь им худо-бедно хватит, но какая жизнь ждет ее сыновей после такого скандала? И что, если Хью Редверс окажется мстительным?

Дафну затошнило от страха, и она прижала руки к груди. Барон столько лет жил без своей законной собственности — так что с того, если потянуть с признанием еще немного и решить, как лучше подойти к делу, чтобы все спланировать?

Перед ее мысленным взором возникло окровавленное лицо Малкольма. Малкольм! Она и забыла про его угрозы. Боже милостивый! Сколько у нее осталось времени, когда Малкольм хватает ее за пятки, как сварливая собачонка?

Дафна мрачно размышляла над этим вопросом, пока Ровена возилась с ее волосами.

— Вы должны немедленно лечь в постель, мисс Дафна! — заявила служанка, когда обнаружила у нее шишку на лбу.

— И не подумаю!

— Но у вас рана! Я приготовлю припарку, а…

— Это не обсуждается! — отрезала Дафна так холодно, что ее голос мог бы превратить воду в лед.

Но, разумеется, этим все не закончилось: ей пришлось обсуждать эту тему еще с полчаса.

Как она может валяться с пропитанной вонючим отваром тряпкой на лбу, когда по дому свободно разгуливает этот пират? Она была слишком взволнованна, чтобы оставаться в постели, как бы сильно ей этого ни хотелось.

Дафна наблюдала за проворными руками Ровены, которая приводила в порядок ее непослушные светлые локоны, а думала о бароне Рамзи и предстоящем вечере. Как жаль, что она не расспросила Томаса о его исчезнувшем наследнике, пока была такая возможность. Но такие разговоры всегда причиняли ее мужу боль, и она знала, что Томас винит себя во всем, что произошло с племянником: это он отослал Хью в Европу много лет назад.

При мысли о любимом муже, друге и учителе в груди у Дафны что-то привычно сжалось. Томас всегда был добр к ней — с того дня, как предложил защиту своим именем, и все последующие годы. Особенно ласков муж был с ее детьми и всегда называл своими отпрысками.

«О таких сыновьях можно только мечтать. А ты, дорогая, — сказал Томас перед смертью, — стала мне дочерью, о которой я тоже всегда мечтал. Хоть мне и жаль, что тебе пришлось выйти замуж по расчету, а не по любви, как ты того заслуживаешь, для меня было честью оказать тебе помощь».

После несчастного случая во время верховой езды, когда Томаса парализовало, Дафна находилась при нем день и ночь. Она не могла представить себе жизни без его защиты и заботы, без его любви.

— Я жалею лишь о том, что твоя мать не дожила, чтобы увидеть, какой красивой и сильной ты стала. Она бы тобой гордилась.

Дафна знала, что сейчас Томас видел перед собой не ее, а свою дорогую подругу Альтею, ее мать.

Слезы навернулись Дафне на глаза от воспоминаний, и Ровена, прищурившись, взглянула на ее отражение в зеркале, на минуту убрав руки от головы.

— Вам нехорошо, миледи?

Дафна покачала головой и утерла слезы тыльной стороной ладони.

— Нет-нет, все в порядке. Сегодня я хочу надеть агаты.

Горничная нахмурилась, но достала из коробки изумительное агатовое ожерелье — один из подарков Томаса — и застегнула у подопечной на шее.

Дафна кивнула своему отражению и поднялась, но, прежде чем уйти, позволила горничной набросить ей на плечи уродливую серую шаль.

Спускаясь вниз, она вдруг осознала, что ждет обеда с нетерпением, несмотря на все свои тревоги. После смерти Томаса никогда нельзя было предсказать, как пройдет вечерняя трапеза, потому что в Лессинг-холле остались только Дафна и ее золовка Амелия. Сказать, что Амелия была рассеянной, значило не сказать ничего. Она могла вообще забыть об обеде или явиться на несколько часов позже, а то и раньше, но если и случалось ей прийти вовремя, мыслями она витала далеко. А когда Амелии удавалось сосредоточиться на реальном мире, ее было не слышно за оглушительным лаем дюжины ее мопсов, которые повсюду следовали за ней.

Когда Дафна вошла в столовую, барон был уже там.

Томас тоже был крупным мужчиной, но на момент их свадьбы ему перевалило за семьдесят, и его внушительная фигура согнулась под тяжестью прожитых лет. Сэр Рамзи молод и здоров, и грубо вырубленный из камня старинный зал с массивной деревянной мебелью и огромными коваными люстрами служил идеальным фоном для его могучего тела.

Дафна могла себе представить, как Хью Редверс кутит после дня, проведенного на поле боя с норманнскими захватчиками. Пол покрыт душистым тростником, вокруг тяжелого стола на козлах носятся собаки и толпятся женщины, в то время как мужчины обсуждают военные планы за кружками меда, а глаза их блестят от воспоминания о недавних битвах. В исполинском очаге на вертеле крутится целый бык…

— Тетушка? — Голова барона наклонилась в ее сторону. — Что-то не так?

Дафна часто заморгала, и его образ в одежде из грубой кожи и с распущенными волосами развеялся.

— Нет-нет, все хорошо.

Единственный глаз Хью окинул взглядом ее уродливое платье, но по выражению его лица было невозможно понять, что он об этом думает. Его собственный изысканный вечерний туалет пирата резко контрастировал с ее облачением. Черный фрак из ткани высочайшего качества делал его широкие плечи поистине исполинскими, в то время как незатейливо повязанный шейный платок отделял привлекательное лицо от мощной груди.

Атласные черные бриджи плотно облегали бугрившиеся мышцы бедер, а тонкие белые чулки обтягивали мускулистые икры. Единственным цветным пятном был жилет такого темного оттенка зеленого, что и он казался почти черным.

Даже одетый как лондонский денди, барон Рамзи ничуть не изменил своей греховности, и благопристойный костюм нисколько его не обуздывал. От него исходила сила, опасность и варварское пренебрежение к общественным уставам и нормам морали. Он был из тех, кто живет как вздумается, не заботясь о требованиях света.

Что-то в блеске его единственного глаза вызвало у Дафны желание убежать и спрятаться. Она сдержала глупый порыв и повернулась посмотреть на портрет, который он разглядывал, когда она вошла. Это был портрет его тети Элоизы, первой жены Томаса, в полный рост. Дафна подумала: быть может, он находит странным, что огромный портрет первой жены Томаса висит у них в столовой.

— Вас не смущает необходимость обедать под суровым испытующим взором вашей предшественницы? — спросил барон, эхом откликнувшись на ее мысли, так что у Дафны мурашки побежали по спине, в горле пересохло.

Она поправила очки и, облизав губы, выдавила:

— Она не показалась мне суровой, напротив… выглядит вполне жизнерадостно…

Хью низко наклонился и подался к ней, словно хотел увидеть портрет с ее точки зрения. Правую сторону ее тела обдало жаром, и Дафна инстинктивно отстранилась, моля Господа, чтобы барон не заметил, как она струсила.

— Нет, она определенно сурова и осуждает нас, — заключил Хью. — Мальчишкой мне всегда казалось, что она взирает на меня сверху вниз в полном согласии с моим дядей по поводу моих проступков, коих было великое множество.

— Охотно верю.

Губы Хью сложились в дьявольскую улыбку.

— Вы на меня смотрите с таким строгим осуждением — как учительница на ученика-проказника. Признайтесь: вам бы хотелось меня наказать? Возможно, заставить раз сто переписать какое-нибудь наставление? — Он протянул к ней громадные ручищи. — Или, может, побить линейкой по пальцам?

Дафна осознала, что покраснела до корней волос:

— Уверяю вас, ни о чем подобном я не думала.

— Да? О чем же тогда думали? — Дафна поджала губы, и Хью рассмеялся. — Вы, наверное, наслушались историй обо мне, тетушка? Кто-то возвел на меня поклеп?

Неужели он и правда ожидает ответа на эти вопросы? Она взглянула на стол, накрытый на троих, гадая, как долго будут откладывать обед в ожидании золовки.

Барон заметил этот взгляд:

— Я вижу, тетя Амелия, как обычно, опаздывает.

— Боюсь, она не всегда вспоминает о еде.

— Так было всегда. — Хью последовал за Дафной к столу и отмахнулся от лакея, самолично отодвигая для нее стул. — Тетя Амелия частенько являлась с целой оравой мопсов в столовую, когда вздумается, и не всегда осознавала зачем. Помнится, однажды она пришла к джентльменам, когда те курили и пили портвейн.

Дафне не пришлось напрягать воображение, чтобы представить себе эту сцену: ее рассеянная золовка допустила такую же ошибку при ней, когда Томас еще был жив, и это привело ее обычно спокойного мужа в отчаяние.

— А я уж было подумала, что хотя бы ради вашего возвращения она придет к столу вовремя, — заметила Дафна.

Даже такая безалаберная дама, как Амелия Редверс, не могла не заметить племянника, восставшего из мертвых!

Хью рассмеялся:

— Ну, это вы зря! Я встретил ее в галерее, так она и виду не подала, что вообще заметила мое отсутствие. Признаюсь, это несколько понизило мою самооценку.

— Но она, не сомневаюсь, по-прежнему весьма высока.

Хохот сэра Рамзи, как всегда, сбил ее с толку.

— Сдаюсь, дражайшая тетушка! Мне лестно слышать, что вы заметили мою высокую… самооценку.

Как и следовало ожидать, к лицу Дафны опять прилил жар в ответ на этот плохо скрытый намек.

— Осторожнее: вы рискуете возбудить еще больше невежественных домыслов!

— Самооценкой?

Уголок ее губ пополз вверх, но она приказала себе не расслабляться.

— Словом «тетушка», лорд Рамзи. Вам лучше его не употреблять. Мне неприятно думать, что каждый встречный-поперечный будет знать о нашем гротескном родстве.

Хью наклонился к ней:

— А о чем вам приятно думать?

Дафна кашлянула, пытаясь спрятать предательский смешок, который так и рвался наружу. Нет, она не должна его поощрять. Она прищурилась, как обычно, когда следовало унять неугомонных сыновей, и сухо проговорила:

— Постарайтесь не говорить двусмысленности и называть меня просто по имени.

— Ваше желание для меня закон… Дафна. — Его доверительный тон и чувственные губы превратили ее имя во что-то вроде названия непристойного иностранного нижнего белья.

Она нахмурилась и дала дворецкому знак подавать на стол. В просторную комнату величавым шагом вступили шестеро лакеев и под неусыпным надзором Гейтса подали первые блюда.

Еды на столе выставили столько, что можно было прокормить небольшую деревеньку.

Дафна поблагодарила дворецкого и добавила:

— Мы с лордом Рамзи сами справимся.

Если Гейтса и удивило ее распоряжение, то он ничем этого не выдал.

Это и в самом деле не соответствовало традициям, но Дафне хотелось поговорить с племянником без зорких глаз и чутких ушей слуг, ведь, вполне возможно, речь зайдет о Малкольме. Ей не хотелось бы делиться такими фактами из своей жизни со всей округой.

Пока они заполняли тарелки всевозможными кушаньями, в комнате стояла тишина, если не считать звона столового серебра по фарфору.

Когда стало ясно, что Хью не собирается по своей воле удовлетворять ее любопытство, Дафна положила вилку и нож и повернулась к барону:

— А как мне вас называть: «лорд Рамзи» или «капитан Стендиш»?

Если она рассчитывала выбить его из колеи своими познаниями, то ошиблась. Хью откинулся на спинку стула, расслабленный, как паша, лениво обозревающий свои владения.

— Вы правы… Дафна: вот уже довольно давно я известен как Одноглазый Стендиш. — Он поднял свой бокал, словно намереваясь произнести тост. — Но, осмелюсь заметить, намерен попрощаться с этим именем, пока пребываю в цивилизованном мире.

Издевательский тон с головой выдавал его отношение к этому самому миру. К чему это было сказано: «Пока пребываю в цивилизованном мире»? Он что, собирается опять уехать? Прежде чем Дафна успела хоть что-то сказать, он продолжил:

— Как я сегодня уже говорил, мы одна семья, поэтому зовите меня Хью.

На его довольную улыбку Дафна ответила своей. Если он желает подчеркнуть их весьма условное родство, с какой стати ей отказываться.

— Прекрасно, Хью! Раз уж мы семья, то, быть может, откроете мне, где были все эти годы? Думаю, я имею право это знать, раз благодаря вашему внезапному воскрешению из мертвых к концу недели (а может, уже сейчас) нас с вами станут обсуждать в каждом уголке страны.

Вместо того чтобы по ее примеру принять серьезный вид, Хью радостно воскликнул:

— Вот и замечательно! Мы ведь и правда одна семья, так что, полагаю, у нас обоих есть право узнать все подробности личной жизни друг друга во время моего отсутствия. — Он наклонился к ней. — Признаюсь, мне тоже весьма любопытно узнать о вашем прошлом, как и вам — о моем.

Дафна сглотнула. Что ж, это ее просчет, так почему бы и не выложить ему всю эту унизительную историю прямо сейчас, чтобы больше уже ничего не бояться?

Хью глотнул вина:

— Вы не сочтете это бестактностью, если я начну первым?

Дафна кивнула, не решившись довериться своему голосу.

— Постараюсь удовлетворить ваше любопытство, не утомляя деталями и не затрагивая тем, не предназначенных для нежных женских ушей.

Хью поднял бокал с вином, любуясь рубиновым сиянием на свету.

— Не сомневаюсь: вы слышали, что мы с дядей были не в самых лучших отношениях. Меня выгнали из Оксфорда за дуэль и… — Он сделал паузу, потом покачал бокалом, так что вино внутри заплескалось из стороны в сторону. — Впрочем, это неважно. Никто не пострадал, по крайней мере серьезно.

Его губы изогнулись в улыбке, которая прекрасно дополняла черную повязку, глубокий шрам и жесткий взгляд зеленого глаза, и от которой, Дафна была уверена, у нее покраснели даже волосы. Она мгновенно представила, что осталось невысказанным.

— К тому времени я уже столько всего натворил, что дядю можно понять. Еще в Итоне я научился у парней постарше весело жить, игнорируя правила. Граф терпел мою необузданность гораздо дольше, чем можно представить (определенно дольше, чем стерпел бы на его месте я). Так или иначе, его не было в Лессинг-холле, когда я вернулся с позором. И вот однажды, основательно поднабравшись, я взял одну из его лучших охотничьих лошадей и загнал чуть не до смерти. Лошадь потом пришлось пристрелить. — Улыбка исчезла с его лица. — После этого граф не выдержал и решил, что я должен уехать из Англии, пока не научусь держать себя в узде. В то время Франция сулила большие проблемы нашей стране, так что мы — вместе со мной отправили Уильяма Стендиша, чтобы за мной приглядывал, — сразу отправились в Италию после короткой остановки в Гибралтаре. Потом наш корабль попал в шторм и налетел на скалы. — Хью лишь пожал плечами, хотя говорил о катастрофе, которая изменила всю его дальнейшую жизнь. — Мы с Уильямом были на палубе и как идиоты любовались штормом. — Взгляд Хью затуманился, когда он начал перебирать события прошлого. — Нам повезло. Большинство тех, кто остался внизу, не выжили. Мы помогли усадить женщин и детей в две первые спасательные шлюпки и ждали следующую, когда корабль качнуло и нас выбросило за борт.

Дафна поняла, что уже долго держит вилку на весу, не в силах есть, и положила ее на тарелку.

— Уильяму зажало ногу между двумя большими обломками корабля, и мы из последних сил старались не дать ему утонуть. К счастью, незадолго до утра шторм утих, нам удалось собрать несколько крупных обломков и смастерить нечто вроде плота. Я привязал Уильяма к плоту, но он потерял так много крови, что был без сознания, а это сулило новую проблему: акулы. Хоть эти чудища и были мелкими по сравнению с теми, что я впоследствии встречал у берегов Африки, но все же вызывали тревогу. Не знаю, как долго мы цеплялись за нашу едва державшуюся на плаву конструкцию, пока я отгонял голодных акул, но я был вне себя от радости, завидев вдалеке мачту. — Хью невесело улыбнулся. — Но моя радость быстро сменилась безысходностью, стоило кораблю приблизиться. Уверен, вам доводилось слышать о берберийских корсарах.

Дафна кивнула. Все слышали о жестоких пиратах, которые сотни лет безнаказанно разбойничали в Средиземном море.

Хью потер пальцами шрам, ощутив зуд.

— Обычно они требовали выкуп за ценных пленников. Ранение Уилла стало бы для него смертным приговором, если бы мы сказали пиратам, что он простой слуга, так что мы решили выдать себя друг за друга и в мгновение ока я стал Хью Стендишем, скромным слугой барона Рамзи, наследника умопомрачительно богатого графа Дейвенпорта.

Дафна ни на секунду не усомнилась, что такой план придумал сам Хью, поскольку Уилл был без сознания. Дафна хотела было кое-что спросить, но передумала, чтобы не прерывать увлекательный рассказ, но Хью это заметил и наклонился к ней с пугающей серьезностью во взгляде.

— Слушаю вас: вы ведь хотели что-то спросить?

— Я вдруг подумала… ваш титул… Откуда он? У Томаса такого не было.

Хью чуть прикрыл глаз и опять расслабленно откинулся на спинку стула, словно услышал не тот вопрос, которого ждал.

— Я получил этот титул от матери — один из редких случаев, когда титул передается по женской линии, если нет прямого наследника мужского пола. Увы, имя — это все, что осталось от древнего, но обедневшего рода. Земель и поместья, которые сопутствуют титулу, не осталось еще до поколения моей матери. — Хью пожал плечами. — Я последний в этом роду, и титул умрет вместе со мной. По правде сказать, я чуть не забыл, что меня звали Рамзи, пока сегодня Гастингс не назвал меня так.

— Простите, милорд, что прервала ваш рассказ. Прошу, продолжайте.

Глаз Хью хитро блеснул, но он решил пока не спрашивать о Малкольме.

— Корсары отпустили Уилла, чтобы он привез выкуп за нас обоих. Они не отпускают пленника до того, как получат деньги, но корсары понимали, что без необходимой медицинской помощи он погибнет, и тогда они не получат ничего.

Хью встал и подлил вина себе и ей.

— Вы не голодны, Дафна?

— С такими историями мне не до еды.

— Рад слышать, — пробормотал Хью и продолжил: — Кроме нас на корабле были и другие пленники. Пираты захватывали все новых по пути, так что к тому времени, как мы отправились в их родной порт в Оране, корабль был нагружен под завязку. Те корсары, к которым мы попали в руки, подчинялись султану Баба Хасану, дворец которого располагается на окраине города. Прибывая в Оран, они подносили дары султану и продавали всех ненужных им рабов с молотка. — Хью криво усмехнулся. — Мне повезло: не пришлось терпеть позор на невольничьем рынке, когда мы сошли на берег. Однако я ухитрился привлечь внимание капитана своим… скажем так, неразумным поведением во время путешествия и позже, на берегу. — Хью махнул трехпалой рукой, словно отгоняя муху. — Капитан корабля, Фейсал Барбаросса, отдал меня в распоряжение султана, и мне полагалось работать на него, пока не будет получен выкуп.

Пока Дафна раздумывала, как бы потактичнее спросить, чем он навлек на себя гнев капитана, Хью продолжил:

— Неважно, чем я разозлил Барбароссу. К сожалению, я прогневал и султана. Баба Хасан всего единожды говорил со мной лично, через несколько месяцев после того, как дядин агент прибыл в Оран с выкупом за нас с Уиллом. — Мягкая улыбка Хью ожесточилась так, что Дафну бросило в дрожь. — Султан с откровенным удовольствием сообщил мне, что не собирался меня отпускать ни за какие деньги и что для всех моих родственников я мертв.

Дафна ахнула от ужаса, и Хью взглянул на нее с добродушным весельем.

— Не отчаивайтесь, дорогая! Эта история хорошо заканчивается, по крайней мере для меня. Как видите, я все-таки спасся и забрал с собой корабль Фейсала Барбароссы — после того, как отрубил ему голову.

Хью сидел в расслабленной позе, с бокалом в руке, — и впервые с их встречи Дафне приоткрылось, что скрывается за улыбкой, которую он носил как маску, и она увидела то, что капитан корсаров, должно быть, понял перед тем, как лишиться головы: что Хью Редверс сама опасность в человеческом обличье.

Опасность с улыбкой наклонилась к ней.

— Не сомневаюсь, что вам доводилось слышать о подвигах «Призрака Батавии», но это уже другая история. — Хью поставил бокал на стол и, взглянув на нее зеленым и твердым, как изумруд, глазом, сказал: — Ну, теперь моя очередь задавать вопросы.