Горничная Дафны заговорила еще прежде, чем закрыла дверь.

— Зачем он вернулся спустя столько лет? Зачем тянул с этим, пока лорд Дейвенпорт не преставился?

Дафна не стала делать вид, будто не понимает, о ком речь.

Она и сама задавалась тем же вопросом, но признаваться в этом было ни к чему.

— Не могу же я у него спросить, Ровена. Кроме того, почему бы ему не вернуться? Лессинг-холл — его дом. Это мы живем тут на птичьих правах, ты же знаешь. — «Мы воры и обманщики», — добавила Дафна мысленно. — В любом случае, по какой бы причине ни вернулся, теперь он здесь хозяин…

— Вы знаете название его корабля?

Дафна, несколько обескураженная поведением горничной, сурово взглянула на ее отражение в зеркале, когда та подошла, чтобы помочь ей снять верхнее платье.

Ровена прислуживала еще ее матери, и Дафна всегда обращалась с ней скорее как с тетушкой или старшей сестрой, чем со служанкой, но это не значит, что она станет терпеть подобное поведение.

— Как называется? Откуда мне знать, на каком корабле он вернулся? — Дафна сняла шляпку и резко развернулась. — К чему такие странные вопросы?

— К тому, что его корабль — это «Призрак Батавии», и барон его капитан.

Дафна в растерянности смотрела на служанку, переваривая услышанное. Она наверняка неверно расслышала.

— «Призрак Батавии»?

— Да.

— Но это же…

— Да, такое название носит корабль Одноглазого Стендиша.

Дафна рассмеялась:

— Тебя обманули. Да, у лорда Рамзи всего один глаз, но это не значит, что…

— В людской только об этом и говорят, — перебила горничная.

— Поменьше слушай…

Пальцы Ровены вцепились Дафне в руку, словно железные коготки.

— Одноглазый Стендиш и Хью Редверс — один и тот же человек, он же король пиратов, миледи.

Дафна молча смотрела на нее.

Кажется, ее молчание еще больше распалило пожилую женщину, и глаза у нее загорелись фанатичным огнем.

— Этот человек — чудовище, поэтому лорд Дейвенпорт и отослал его семнадцать лет назад. Только эти годы вряд ли его смягчили. Неизвестно, каких неприятностей от него ждать. Но одно совершенно точно — его возвращение не сулит ничего хорошего. Он узнает правду о ваших сыновьях и разрушит все, ради чего мы так долго трудились. — Грудь горничной ходила ходуном, изо рта брызгала слюна. — Вы не можете ему позволить оставаться в Лессинг-холле, просто не можете. Заставьте его уехать, как угодно, только пусть он окажется подальше отсюда.

— Хватит, Ровена! — не выдержала Дафна.

У нее аж мурашки побежали по спине от ненависти, полыхавшей в глазах служанки, и она вырвала руку из ее цепких пальцев.

— Что с тобой? Хочешь, чтобы я выгнала барона из его собственного дома после того, как все у него украла? Ну уж нет: я все ему расскажу. Просто мне нужно время, чтобы решить, как лучше это сделать. — Последние слова она произнесла скорее для себя, чем для горничной.

Когда Дафна попыталась отвернуться, Ровена опять схватила ее за руку:

— Вы не понимаете, потому что были совсем ребенком, когда Хью Редверса выслали из Англии. Это был хулиган, никудышный человек, дьявол во плоти — только и знал, что играть в карты, драться, пить и распутничать. Он творил такое, что язык не повернется произнести, из-за этого его и выгнали из престижной школы. Это был не просто непослушный ребенок, он само зло. Вернувшись с позором в Лессинг-холл, он убил одну из лошадей графа, заделал Мег Стендиш ребенка и бросил ее на произвол судьбы.

Дафна ахнула.

— Да, можете меня хоть испепелить взглядом, но это правда. К тому же Мег не единственная: в деревне не меньше дюжины белокурых зеленоглазых бастардов. Он дьявол с многолетним опытом… — Прищурившись, Ровена взглянула на амазонку Дафны. — Боже мой! Двух пуговиц не хватает, а это что… кровь? — Горничная едва не сорвалась на визг, взгляд ее темно-карих глаз ощупывал подопечную с головы до ног, словно она впервые увидела ее.

— Кровь не моя, а Малкольма, — пояснила Дафна рассеянно, все еще не придя в себя от услышанного.

Смертельная бледность покрыла лицо горничной.

— Малкольма? Что случилось? Он…

Дафна схватила ее за плечи:

— Ровена, прекрати! Нельзя так реагировать каждый раз, услышав это имя: ты же меня выдашь.

— Что случилось, миледи? — пробормотала Ровена.

— Пока Касвелл отошел к ручью, появился Малкольм и начал… донимать меня, прямо при детях.

Ровена задохнулась:

— Похоже, он давно за вами наблюдал — следил за домом и ждал, когда представится подходящий случай.

— Мы не можем знать наверняка, — возразила Дафна, хоть и подозревала, что Ровена права.

— Он как-то… навредил вам?

— Нет, скорее — я ему. Я… ударила его. — При воспоминании об окровавленном лице Малкольма Дафну бросило в жар: было и неловко, и в то же время она гордилась собой.

— Вы… что?

Дафна повернулась к зеркалу, давая возможность служанке наконец закончить ее туалет.

— Да, ударила, головой в лицо — возможно, даже сломала нос — оттуда и кровь на одежде, — а потом появился лорд Рамзи, и Малкольм сбежал.

Больше она ничего не сказала: какой смысл говорить истеричной горничной о шантаже Малкольма? Ее передернуло от одной мысли, что он угрожал ей рассказать всем, что отец ее детей вовсе не лорд Дейвенпорт, если она не согласится выйти за него замуж. Он предлагал дать ей время на размышления, но потребовал за это тысячу фунтов.

И уж точно не стоило рассказывать Ровене, как Малкольм схватил ее и грозился сделать для близнецов братика или сестренку, чтобы Дафна наверняка приняла верное решение. Вот тут-то она и ударила его головой. Сломанный нос не может исправить того, что сделал с ней Малкольм, как, впрочем, и ничто другое.

Дафна мрачно улыбнулась своему отражению и встретилась взглядом с отражением Ровены.

Лицо пожилой женщины окаменело от ужаса.

— Догадываюсь, зачем там был Малкольм, но с какой стати вас искать Хью Редверсу? Боже, что же ему нужно от вас, миледи, что? Зачем он вернулся спустя столько лет?

Дафна не могла осуждать служанку за то, что та высказала вопрос, который волновал и ее, вслух. Действительно, с чего бы ему возвращаться? И еще важнее: что он успел сегодня увидеть и услышать?

К тому времени как Хью удалось добраться до своей комнаты, там уже Кемаль возился с его одеждой и бормотал себе под нос что-то о заломах на ткани, которые видел только он. Хоть Кемаль и стал камердинером в преклонные годы, к своим обязанностям относился со всей ответственностью.

Мистер Босвелл крутился в своем деревянном домике, который был точной копией дома Хью в Шанхае, а два щенка-шарпея, Гораций и Горация, пристроились на большой бархатной подушке. Никто из них не обратил внимания на появление хозяина, кроме вездесущего попугая.

— Спасайтесь! Спасайтесь! — выкрикнула птица и разразилась демоническим хохотом.

— Надо было оставить тебя на «Призраке»! — пробормотал Хью.

Кемаль никак не отреагировал на это замечание и обратил взор на одеяние хозяина.

Хью, слишком уставший, чтобы терпеть дотошную возню слуги, попросил оставить его в покое, и тот заявил:

— Хорошо. Но пока наполнят вашу ванну, капитан, я вас хотя бы побрею.

— Прекрасно.

Пока Кемаль стаскивал с него сапоги, Хью мысленно перебирал события сегодняшнего дня.

Наблюдать, как прибытие «Призрака Батавии» в гавань взволновало весь город, было бы смешно, если бы местные констебли — компания неопытных блюстителей порядка, склонных сначала стрелять, а потом спрашивать, — не попытались его потопить. Никогда еще сборщики пошлин, трудившиеся на этом участке берега, не встречали подобных судов и отнеслись к его появлению скептически, даже увидев грамоту, которая позволяла капитану «Призрака» заниматься приватирством. Чтобы убедить их не препятствовать судну, потребовалась целая папка документов, в том числе письмо, подписанное самим адмиралом Нельсоном, который в свое время и убедил Хью заняться таким бизнесом.

Хью занимался контрабандой, когда впервые встретил «Агамемнон», корабль Нельсона, уходивший от преследования французской эскадры. Поняв, что соотечественник в беде, Хью отвлек флагман французской эскадры выстрелом из пушки, после чего спешно отступил и едва успел сам спастись из передряги. Благодаря ему Нельсону удалось спастись и продолжить сражение.

Через несколько месяцев Хью встретил Нельсона в Тунисе, где история о его бегстве распространилась, как сирокко, еще до его появления.

Нельсон отблагодарил его пожалованием документов, которые помогли бы в трудных ситуациях, а также поспособствовали получению грамоты на занятие приватирством. Знаменитый адмирал отблагодарил его первым, но в последующие годы многие другие представители британского флота, от простых матросов до высших чинов, высоко оценили помощь «Призрака Батавии» и его капитана Редверса.

Хью набросил один из своих самых любимых ярких халатов — изумрудно-зеленый с золотом, подарок любовницы из Нового Орлеана, — стащил повязку с глаза и бросил на столик в гардеробной, устраиваясь поудобнее перед зеркалом, пока Кемаль готовил все для бритья. Отражение не порадовало: лицо изможденное, испещренное шрамами, кожа серая, как у много пожившего и едва ли не глубокого старика. Свет играл на бритве, которую натачивал Кемаль, напоминая Хью о другом, не менее остром лезвии, которое пятнадцать лет назад располосовало ему глаз пополам. Веко спасло то, что, когда вонзилось лезвие, глаза были открыты. Только спустя какое-то время он по-настоящему оценил свою удачу. Хью знал, что ему повезло лишиться лишь одного глаза, но до сих пор приходил в ярость при виде шрама. Хью убил пятерых из тех, из-за кого стал калекой, но последний — и самый худший — все еще жил и дышал. От этой мысли шрам, как всегда, заныл, и это будет продолжаться до тех пор, пока Хью не покончит со всеми своими обидчиками. Но с этим придется подождать: сперва нужно заняться письмами с угрозами, которые показал ему Уилл.

Перед его мысленным взором всплыло очаровательное личико. Было весьма непросто сопротивляться отстраненной неприступной красоте графини и ее в высшей степени материальному телу, но сильнее всего захватили его внимание строгие взгляды, которыми она отвечала на его подтрунивания.

— Капитан?

Хью моргнул и взглянул в зеркало. Пока он предавался мечтам о своей цветущей молодой тетушке, Кемаль закончил его брить.

Хью встал, сбросил халат и направился в ванную, облицованную серым и белым мрамором, где его ожидала горячая вода в облаке пара. Суставы хрустнули, а мышцы заныли, когда он опустился в необычно длинную ванну, изготовленную в свое время для его деда, который был еще выше. Хью откинулся на спинку и предался размышлениям, по мере сил заставляя себя думать не о своей обольстительной тетушке, а о проделанном пути.

Уже направляясь в Англию в ответ на письма Уилла, он получил срочное сообщение от женщины, которую не видел с тех пор, как сбежал из дворца султана Баба Хасана.

Она была еще девочкой-подростком, когда грозный капитан пиратов Фейсал Барбаросса захватил ее в плен вместе с Хью и еще десятками мужчин и женщин и передал султану. Даже сейчас ему было мучительно вспоминать тот день. Когда ее утащили прочь, девочка кричала так, словно ее сердце рвали на части. Хью по неосмотрительности бросился за ней, но люди Барбароссы схватили его и высекли бичом до полусмерти.

На протяжении двух лет Хью старался не думать о ней, боясь спятить, если не перестанет представлять себе ее дальнейшую жизнь в гареме султана — так близко от того места, где он ежедневно трудился под кнутом надсмотрщика, — но так и не забыл и рискнул жизнью, отправив ей весточку о своем намерении бежать. Она так и не ответила тогда, а теперь вот сама ему написала. Ей как-то удалось все эти годы выживать во дворце султана, но, по всей видимости, удача ей изменила и теперь она оказалась в страшной опасности. В письме она умоляла Хью о помощи и просила приехать в Оран как можно скорее.

Если бы не послания Уилла Стендиша, Хью отправился бы в Оран сам, но в этих записках было столько отчаяния, что он оставил трех своих лучших матросов на острове Гран-Канария с приказом нанять первый же корабль, который держит курс в Средиземное море. Добравшись до Орана, они должны были отыскать женщину и ее сына и позаботиться об их безопасности, пока за ними не вернется «Призрак Батавии».

Намыливая испещренную шрамами левую руку и грудь, Хью размышлял о следующем путешествии корабля — путешествии, в которое он отправится без своего капитана. Теперь, раз уж он в Англии, надо остаться и выяснить, что за письма с угрозами приходили к леди Дейвенпорт. Он уже подготовил судно к скорому — возможно, уже завтра — отходу с его старшим помощником во главе. Хью хотел отослать корабль до того, как слух о его возвращении достигнет ушей газетчиков и превратит Истборн в настоящий цирк. Он поморщился. Скорее рано, чем поздно, этот взрыв прогремит, и Хью должен оказаться поблизости, чтобы погасить бушующее пламя.

Хью думал над записками, которые ему показал Уилл. Пока что первым и единственным в списке подозреваемых оставался Малкольм Гастингс, и для начала следовало выяснить, не был ли он автором писем, их причиной или совершенно не связанной с ними угрозой.

Он погрузился в воду по шею, чтобы смыть остатки мыла. Ему неприятно было отправлять свой корабль навстречу опасности без капитана, но не игнорировать же опасения Уилла и покидать Лессинг-холл, не разобравшись в ситуации.

Хью фыркнул. Если уж не лгать самому себе, причина в том, что ему приходилось постоянно бороться со своей страстью к красавице вдове.