Дафна ощутила странную щекотку на губах и провела рукой по рту, злясь сквозь сон, что ее побеспокоили. Низкий смешок напугал ее до полусмерти, и, вскочив, она наткнулась на крепкое мужское тело. Сильные руки схватили ее за плечи и опять опрокинули на кровать. Бездонные глаза всего в паре дюймов от нее впились в нее взглядом.

— Ну-ну, миледи, не бойтесь, — тихо сказал Калитен, мягко убирая с ее лица непослушные пряди. Его глаза обездвижили ее вернее, чем руки. — Я не причиню вам вреда. — Он нежно коснулся ее подбородка. — Не хотите ли перекусить, то есть позавтракать? — Его взгляд задержался на ее корсаже, и он рассмеялся. — Вообще-то я пришел предложить вам приготовить нам завтрак, но вспомнил, что вы высокородная английская леди, а значит, не обучены таким приземленным занятиям, как приготовление пищи.

Он был прав: Дафне никогда еще не доводилось готовить. Как и у большинства леди, ее кулинарные навыки ограничивались способностью разливать чай и раздавать печенье.

— Плевать, — сказал Калитен, внимательно разглядывая ее и все еще поглаживая по волосам. — Жан-Поль неплохо готовит. Пойдемте.

Он взял ее за руку и поставил на ноги.

— Так можно все проспать. А что, если этот день окажется последним? Постарайся насладиться каждой минутой и расскажи о своих ощущениях. Не всем так везет — узнать, когда живешь последний день.

Он взял ее за обе руки и, притянув к себе, прижавшись к ней всем телом, от груди до бедер, с улыбкой сказал:

— Понимаешь, я дарю тебе то, о чем другие могут только мечтать. У тебя есть возможность подумать над смыслом прожитой жизни, прежде чем отойти в мир иной.

Он смотрел на нее едва ли не с благоговением, и Дафна поняла, что он совершенно безумен.

Он отпустил ее так же внезапно, как перед этим схватил, и Дафна последовала за ним, стараясь не злить и не раздражать. Они вошли в комнату чуть побольше, Дафна перевела взгляд со стола и трех стульев на матрас, где валялся без чувств Малкольм.

Калитен проследил за ее взглядом:

— А, ты смотришь на нашего маленького лорда. Беспокоишься о нем? Зря. Все с ним в порядке, просто выпил лишнего. Похоже, он не оценил дар осознанности в последний день жизни. Может, сегодня еще передумает, а? А пока садись. Жан-Поль приготовит нам завтрак, достойный стать твоей последней трапезой.

Второй мужчина склонился над дымящимся очагом, помешивая что-то вонючее в металлическом котелке.

Калитен, который, похоже, действительно был очень наблюдателен, обратил внимание, как дрогнули ее ноздри.

— О, какая жалость! — Он ухмыльнулся своему сообщнику. — Боюсь, твоя скромная стряпня недостаточно хороша для нашей леди, Жан-Поль. Может, у тебя еще что-нибудь найдется? Скажем, круассан или клубника со сливками?

Оба мерзко рассмеялись, и Дафна приказала себе получше прятать свои мысли в дальнейшем.

— Ничего страшного. — Он вдруг оказался совсем рядом с ней, двигаясь до жути стремительно. — К стряпне Жана-Поля надо привыкнуть, но подозреваю, что это произойдет очень скоро. — Он отломил кусок хлеба от большой черной буханки и, швырнув ей, приказал уже без всякого веселья: — Ешь!

Дафна не стала капризничать и последовала его примеру, макая кусочки хлеба в очень крепкий кофе. Сочетание оказалось неожиданно вполне приемлемым. За едой она украдкой разглядывала француза. Как и моряки на корабле Хью, Калитен и Жан-Поль выглядели закаленными, словно их обожгли в горне. Мелкая сетка шрамов, покрывавшая лицо и шею, делала их похожими на разбитый горшок, который второпях склеили заново. Очень мускулистые руки капитана лежали на столе, и под смуглой кожей бугрились мышцы. Руки были почти такими же крупными, как у Хью, и мозолистыми после долгих лет тяжелой работы. Вид у него был такой, словно он способен переломить Дафну пополам с той же легкостью, с которой отламывал куски от буханки хлеба.

Оба мужчины двигались как-то нервно, словно каждую секунду ожидали нападения. Жан-Поль казался напряженным, а Калитен выглядел так, словно вот-вот разлетится на куски: движения его были резкими и стремительными, казалось, он скрипел всеми своими шрамами-швами. Он ни минуты не сидел спокойно. Даже когда тело было неподвижно, глаза постоянно бегали и неустанно оглядывали комнату, словно волки, высматривавшие добычу. Иногда его губы беззвучно двигались, как будто он бесконечно спорил с самим собой.

Все это делало его совершенно непредсказуемым, и Дафна по-настоящему испугалась. Главное теперь — ничем не раздражать этого неуравновешенного типа. Из угла комнаты вдруг донесся страдальческий стон. Дафна и Калитен обернулись. Гастингс, обхватив голову обеими руками, вжался в стену, и это вызвало у Калитена презрительный смех.

— Что… что было в бутылке? — проскулил Малкольм.

— Всего лишь маленький раскат грома. — Губы Калитена изогнулись в усмешке. — Фирменный напиток Жана-Поля. Ты ведь не хочешь его обидеть?

Жан-Поль оторвался от своих дел и взглянул на дрожащего Гастингса.

— Нет! Я ничего плохого не хотел сказать: просто выпивка оказалась довольно… э-э… крепкой. Голова чертовски раскалывается. Можно мне чаю?

Дафна могла бы сказать кузену, что просить о чем-то этих людей, не говоря уже о чем-то настолько английском — а они явно ненавидели Англию, — это очень плохая затея.

Калитен схватил Малкольма за горло в мгновение ока и встряхнул с такой силой, что зубы у того клацнули, словно игральные кости. Он покосился на Жана-Поля, все еще сжимая горло пленника в здоровенном кулаке. — Что сказал его милость, Жан-Поль? Что он сказал? — прорычал он, брызжа слюной Малкольму в лицо.

Жан-Поль пожал плечами, прежде чем заговорить — впервые за этот день, — и ухмыльнулся.

— Он хочет le thé[11].

— Да, мне тоже так показалось. — Калитен нахмурился, словно не в силах решить, рад он или разочарован, что его догадка оказалась верна, и заморгал, глядя на Малкольма, словно не мог вспомнить, зачем схватил его за горло.

Малкольм задохнулся, и Калитен отпустил его так же внезапно, как схватил, бесстрастно глядя, как он опять снова сполз по стене на грязный матрас, хватая воздух ртом, точно выброшенная на берег форель.

Калитен указал на третий стул за маленьким столом.

— Вставай и подкрепись. Жан-Поль приготовит тебе хороший французский кофе, никакого le thé.

Гастингс с перекошенным от страха лицом поднялся на ноги и рухнул на шаткий стул, а когда Жан-Поль подошел к нему сзади и со стуком поставил на стол побитую миску с кофе, вскрикнул и сжался в комок.

Калитен наблюдал, как он смотрел на миску, а потом на их кружки, и на мгновение Дафне показалось, что ему достанет глупости потребовать кружку и себе, но тот взглянул на Калитена и прочел по его лицу что-то такое, что заставило его взять миску и сделать шумный глоток.

Калитен повернулся к Дафне с нехорошим блеском в глазах.

— Мы с Жаном-Полем не ожидали, что у нас будут гости: мы вообще не думали, что окажемся здесь, но всему виной его светлость. Пожалуй, я сам виноват: поверил его светлости на слово, что он привезет мои деньги. Поверил слову джентльмена, да, Жан-Поль?

Француз бросил на Гастингса очередной злобный взгляд.

Малкольм благоразумно разглядывал свою миску с кофе, избегая смотреть на обезумевшего пирата, с которым имел глупость связаться. Рука Калитена то сжималась в кулак, то снова разжималась, подергиваясь на столе, и Дафна ожидала, что он того и гляди ударит Малкольма, но он только отмахнулся эффектным равнодушным жестом.

— Мне грех жаловаться. — Он наклонился вперед и взял руку Дафны в свою, чуть поглаживая, когда продолжил говорить. — Если бы не наш маленький лорд, я бы еще долго не воссоединился с моим добрым другом Одноглазым Стендишем. Мне не терпится увидеть, как удивится мой старый приятель: наверняка не меньше, чем я, когда узнал, что он, оказывается, лорд Рамзи, а? Барон даже, Жан-Поль! Ты можешь в это поверить? — Он перевел взгляд с Дафны на немногословного француза.

— La vérité est plus étrange que la fiction, — сказал Жан-Поль, пренеприятно улыбнувшись.

Калитен тоже взглянул на Гастингса, напоминая при этом сорванца, который собирается оторвать мухе крылья.

— Вы ведь поняли, что сказал Жан-Поль, а, милог'д? Вы же образованный британский аристократ и наверняка свободно владеете несколькими языками. — Когда племянник смущенно покачал головой, глаза Калитена порочно блеснули, и он опять рассмеялся — словно собака залаяла, — и повернулся к Дафне, пристально ее разглядывая, словно пытался что-то прочесть по ее лицу. — Вы умная леди, не то что ваш невежественный спутник, а? Скажите милог'ду, что это значит.

— Правда причудливее вымысла, — перевела Дафна, и уголок ее губ чуть приподнялся в некоем подобии улыбки при взгляде на несчастного Малкольма.

Несмотря на нависшую над ней самой угрозу, она поистине наслаждалась унижением этого мерзавца, которому его подверг настоящий безумец. Калитен заметил ее улыбку и расхохотался; на этот раз смех был искренний.

— Мне кажется, леди вы не особенно по нраву, милорд.

Дафна поняла, что сумасшедший намеренно присваивает Малкольму титул, который ему не принадлежит.

Безумец перевел взгляд с Малкольма на Дафну.

— С вашим amour[12], лордом Рамзи, мы — как бы это выразиться — были последние несколько лет не в самых дружеских отношениях. Слишком уж он обидчивый, знаете ли. — Он поднял руки, очень по-галльски, и пожал плечами. — Я не такой, как он. Бизнес есть бизнес. Понимаете? — Кажется, наконец это был вопрос, требующий ответа.

— Да. — Дафна ответила так, как он хотел, постаравшись сохранить нейтральное выражение лица.

Калитен, словно в глубокой задумчивости, продолжил свой монолог:

— Мне годами приходилось терпеть Стендиша и его жажду мести. Он — как это будет по-английски? — словно бульдог, вцепившийся в добычу, а? — Калитен с отвращением покачал головой. — Ему бы следовало быть мне благодарным, вместо того чтобы затаить обиду. — Он стукнул кулаком по столу, явно что-то вспомнив, и его глаза остекленели. — Да, лучше бы спасибо мне сказал. Если бы не я, он бы принял смерть от руки султана. Это я убедил Баба Хасана не убивать его, когда план побега раскрылся: дал понять, что Стендиш его еще знатно развлечет. — В его мертвых черных глазах вспыхнули язычки пламени. — Если бы не я, твой барон уже давно бы сдох. Но разве он меня поблагодарил? Нет!

Он подался вперед, нависнув над ней на несколько бесконечных секунд, но Дафна сидела совершенно неподвижно, и он опять плюхнулся на стул.

— Ничего подобного. Он меня изводит, мучает и загоняет как дикого зверя, так что мне и податься-то некуда: всюду за мной охотятся ради награды, которую он объявил за мою голову.

Калитен смотрел не на Малкольма, а сквозь него, сжимая и разжимая кулаки, сжимая и разжимая, и на мгновение Дафне показалось, что остатки разума вот-вот покинут его и он положит конец жизни ее незадачливого кузена.

Но он расслабился, напряжение каждой мышцы схлынуло, словно вода сквозь решето. Его руки, которые только что угрожающе подергивались, теперь лежали на столе неподвижно, словно парочка дохлых крабов после отлива.

Его лицо исказилось, но Дафна не могла понять отчего, и он впился в нее едва ли не просящим взглядом.

— Это из-за него мне приходится торговать рабами — а чем еще заработать себе на хлеб? Это из-за него мне все время приходится быть начеку, нигде не задерживаться надолго, постоянно гадать, не соблазнится ли кто-нибудь из моей команды наградой, обещанной за мою голову.

Он склонил встрепанную черноволосую голову, словно этот тяжкий груз давил на него прямо сейчас, а Дафна смотрела и представляла себе, как разобьет о нее полупустую кружку.

Он вскочил на ноги так резко, что стул отлетел назад и врезался в стену.

— Теперь я вижу, что возможность оказаться сегодня в этом домишке ниспослана мне Господом. Мусульмане называют это «кисмет» — ты об этом слышала? — спросил он Дафну непринужденным тоном, который никак не вязался с маниакальным блеском в глазах.

— Судьба.

Он радостно ухнул и врезал кулаком по столу, так что посуда запрыгала.

— Я начинаю понимать, почему Стендиш так вами очарован, миледи. Мне тоже нравится делить постель с начитанной дамочкой. Верно, Жан-Поль? — бросил он через плечо.

Француз улыбнулся.

Калитен подтащил к столу упавший стул и сел.

— Значит, будем ждать ночи, а с ней и Стендиша. И тогда, mon amour, — сказал он, мягко взяв Дафну за подбородок мозолистыми пальцами, — я заберу у него деньги и убью его, чтобы наконец-то со всем покончить. — Его улыбка казалась почти блаженной. — И завтра кисмет отвалит мучить какого-нибудь другого дурня.

И снова именно Гастингс отвлек безумца от Дафны:

— А что насчет нее?

Даже сейчас, на волосок от смерти, он не забыл о своей ненависти к ней.

Быстрее, чем вспышка молнии, Калитен замахнулся тяжелым как молот кулаком и врезал ему с такой силой, что тот развернулся на триста шестьдесят градусов, прежде чем шмякнуться на пол.

— А ты кто такой, чтобы меня о чем-то спрашивать? — завопил в ярости Калитен. — Ты мне вообще больше не нужен. Придет Стендиш или не придет, ты-то мне на что? Надо тебя прикончить. Или, может, это сделает она?

Он навис над скорчившимся пленником, и брови Дафны поползли вверх от этого внезапного предложения. Она задумалась, способна ли убить человека, даже такое ничтожество, как Гастингс.

Калитен, как обычно, мгновенно сменил тему.

— Ты дурак и слишком много о себе возомнил, как и все такие аристократишки. Я много повидал таких, как ты. — Он запрокинул голову и ликующе кукарекнул. — Я в родстве с такими, как ты. А, тебя удивляет, что какой-то отщепенец вроде меня претендует на родство с представителями высшего общества?

Калитен пнул Малкольма по заднице, но явно вполсилы, опять вернулся к столу и рухнул на стул с раздраженным фырканьем.

Малкольм же отполз по полу в темный угол подальше, где даже матраса не было, и Дафна решила, что он, пожалуй, наконец-то поступил мудро.

Жан-Поль подошел к столу и поставил перед Дафной и Калитеном две миски с едой, как обычно, не утруждая себя хорошими манерами. Для Малкольма у него ничего не было. Дафна сразу же взяла предложенную ложку и приступила к еде.

Калитен, погрузившись в мрачные раздумья и больше не обращая на нее внимания, подтащил к себе миску и принялся буквально закидывать в себя еду.

Казалось, целую вечность они ели в молчании, прежде чем Калитен со стуком положил ложку на стол.

— Да, я знаю благородных господ. — Его губы изогнулись. — Моя дражайшая покойная матушка тоже много узнала о благородных господах, к несчастью для нее. — Он обмакнул в миску кусок черного хлеба и сунул в рот, яростно прожевал, потом опять заговорил: — Ее привезли в Англию какие-то французские аристократишки, которые навещали там родичей. Их сынку приглянулась моя мать, очаровательная девчонка, которая не говорила по-английски.

Калитен прищурил черные глаза.

— Но маленькому лорду это было по душе. Он не искал изысканной беседы с простой служанкой. Когда он ее изнасиловал, мама — заплаканная, в рваной одежде — пошла к своей хозяйке и рассказала, что с ней сделал благородный английский лорд. — Калитен горько усмехнулся. — Хозяйка ударила ее по лицу с такой силой, что она упала, и обозвала путаной. Тебе знакомо это слово? — спросил он Дафну, но не стал дожидаться ответа. — Это значит «проститутка». Да, она назвала мою мать проституткой, лживой проституткой, и выставила из дома без единого пенни. И это в чужой стране, языка которой она не знала.

Калитен сжал ложку в кулаке как оружие.

— Так что матери пришлось зарабатывать на хлеб единственным доступным способом. Она и в самом деле стала проституткой. — Он так улыбнулся, что Дафну продрало холодом. — Да-да, перед тобой человек не ниже тебя по происхождению. Только подумай! Конечно, меня не растили в фамильном гнезде, но я часто его видел мальчишкой, по крайней мере снаружи. Может, отчасти я все же унаследовал замашки аристократа, а?

Его ноздри дрожали, выдавая бешеную ярость, взгляд черных глаз обжигал как пламя. Дафне даже показалось, что он вот-вот пронзит этой ложкой ей грудь, но вот он прикрыл глаза, и выражение его сурового лица сразу стало странно трогательным.

— Я вновь увидел своего дорогого папочку. Понимаешь, он женился и завел детей, моих сводных братьев и сестер. Конечно, мы вращались в разных кругах. — Он хрипло рассмеялся. — Однажды я даже поговорил с отцом, всего один раз, но мне этого хватило, чтобы обсудить с ним то, что меня волновало. — Калитен с болью взглянул на Дафну. — Не огорчайся, но он не встретил меня с распростертыми объятиями, и больше того: вообще отказался признать меня своим сыном! Это бы меня не слишком расстроило, но потом — ты можешь в это поверить? — он обозвал мать лживой французской потаскухой, которая его соблазнила.

Голос Калитена сорвался, и какое-то время он смотрел в пространство перед собой, прежде чем ударить по столу с такой силой, что тот чудом не развалился.

Его взгляд медленно сфокусировался на Дафне.

— Я ведь не мог этого так оставить? Ты бы стала сидеть и терпеть, как на твою мать возводят напраслину? И это после того, как она скончалась еще совсем молодой. Измученная жизнью, которую ей приходилось вести после него, бросила меня еще ребенком, так что мне пришлось пойти по ее стопам. Я все это ему высказал, и думаю, все же заставил его признать правду… в конце концов. Да, прямо перед смертью он попросил прощения за то, что так дурно обошелся со мной — со своим старшим сыном.

Положив руки на стол перед собой, он долго рассматривал их, словно видел впервые.

— Меня так расстроила его смерть, что пришлось покинуть Англию. — Калитен поднял взгляд, его тон стал доверительным. — Откровенно говоря, должен признать, что, когда в самом начале первого морского путешествия я попал в плен к корсарам, это было лучшее, что могло произойти с таким впечатлительным юношей, каким был я. Не верьте всему, что рассказывают об их злодействах, миледи, — произнес он с иронией. — Они дают возможности для развития, надо только их не упустить, когда представится случай. — Он вздохнул. — Стендиш этого никогда не понимал. Мне всегда было непонятно, с чего это он считал, что лучше меня, а теперь я узнал, что он просто еще один избалованный аристократишка. Вот увидишь: я ему скажу, что мы, возможно, даже родственники. — Он ухмыльнулся, и безумные глаза его сверкнули при мысли о воссоединении с Хью.

«Боже милостивый!»

Весь день Калитен говорил без умолку. Разум Дафны был до того истощен попытками скрывать любые эмоции и необходимостью слушать, как он бушует, что от этого выматывающего сочетания она сама едва справлялась с желанием наброситься на кого-нибудь с кулаками. Если однажды боевые навыки Калитена подведут, он всегда сможет использовать свои риторические способности: ему ничего не стоит заговорить человека до смерти.

Когда начали сгущаться сумерки, Малкольм собрался с мужеством и начал задавать вопросы, которые Дафна хотела бы задать сама, но не посмела.

— Наши люди так и не вернулись. Похоже, Рамзи не обращался к властям. Скоро стемнеет, и что… что нам делать?

Уверенность явно покидала его с каждой секундой, когда приходилось выдерживать безумный взгляд пирата.

Калитен с усилием поднялся на ноги, подошел к маленькой нише за очагом и вернулся с двумя клинками, один из которых бросил Жану-Полю. Тот ловко поймал его на лету, несмотря на то что до этого, казалось, дремал в драном кресле возле матраса Малкольма.

— Пора подготовиться к встрече со Стендишем, а Жан-Поль возьмет на себя тех, кого он приведет с собой. Думаю, это будет его подручный с корабля, или кого там он еще держит при себе в том громадном доме. Если твои наемники справились со своей задачей, за ним не увяжется команда «Призрака Батавии» в полном составе. — Калитен извлек из узорчатых ножен грозную на вид кривую саблю и обернулся к Малкольму с улыбкой, от которой кровь стыла в жилах. — Но вообще-то мне плевать, кого он с собой приведет и сколько их будет. Мы в любом случае будем к этому готовы, а?

У Малкольма, который, похоже, так ничему и не научился, весь день наблюдая за непредсказуемыми скачками настроения их похитителя, оказались еще вопросы.

— Но что если мои люди не заметили, как Рамзи послал весточку на свой корабль? Что, если вся его команда придет к нему на помощь? Как вы сможете ото всех отбиться?

Калитен рассмеялся, и тут же послышался зловещий скрежет точильного камня о край кривой сабли.

— Но с нами же ты, так ведь? Это лучше дюжины человек. — Они с Жаном-Полем так расхохотались, что даже клинки точить перестали. Отдышавшись, Калитен поднял глаза. — Не рыпайся, малыш, сюда прибудут мои люди: у Рамзи не будет численного преимущества.

Он презрительно взглянул на Малкольма, после чего вернулся к смертоносному куску стали у себя в руках.

Малкольм открыл было рот, намереваясь еще что-то сказать, но в этот самый момент Калитен вскочил на ноги и прошипел, прислушиваясь:

— Тсс!

Все замерли, и Дафна услышала низкий трубный звук рога.

Губы Калитена изогнулись в злорадной улыбке, и, схватив поясной ремень со стола, он обернул его вокруг талии и сунул меч в ножны.

— Что? Что там такое? — воскликнул Гастингс.

Ему никто ничего не ответил: Калитен зажег единственный фонарь, а Жан-Поль подобрал два примитивных факела, валявшихся в куче на полу, и поджег оба от очага, потом они оба направились к двери.

— Пойдем! — приказал Калитен, подзывая Гастингса. — Держи девчонку — на это у тебя хватит сил, надеюсь?

Он распахнул дверь, и Жан-Поль последовал за ним, остановившись лишь для того, чтобы сунуть факелы в металлические кольца на деревянных столбах по обе стороны от двери.

— Ты заносчивый наглый ублюдок! — пробормотал Малкольм, проводив Калитена полным ненависти взглядом, и схватил Дафну за локоть. — Топай! И без глупостей, дорогуша, потому что я не в настроении: перережу тебе горло к чертям собачьим, и рука не дрогнет.

Чтобы подкрепить слова делом, он показал тот самый нож, которым запугивал ее в экипаже.

Дафна охотно пошла за ним, радуясь возможности покинуть проклятую лачугу, сразу поняла, почему там так сыро: она стояла всего в паре сотен шагов от маленькой бухты. Ноздри наполнились мерзкой вонью болота, а значит, здесь слишком мелко для больших судов.

На некотором расстоянии от берега она увидела огонек — к ним приближалась лодка. Кто бы это ни был, у них имелся совсем маленький фонарик, который мигнул и снова погас, словно люди на лодке не хотели быть замеченными.

— Эй, на лодке! — крикнул Жан-Поль.

Все четверо замерли в ожидании ответа, но тишину нарушал только плеск весел по воде. Жан-Поль уже приставил ко рту руки рупором, чтобы крикнуть еще раз, когда у них за спиной раздался знакомый голос:

— Эй, на берегу!