Когда трое мужчин въехали во двор Лессинг-холла, было уже совсем темно. На стук копыт по булыжнику из конюшни вышел заспанный парень и часто заморгал. Двое из прибывших уже спешились, а третий, сбросив тяжелую седельную сумку на землю, развернул коня и поскакал во весь опор в сторону города.

— Задай лошадям тройную порцию зерна: они знатно потрудились — и не спи, скоро здесь будет Мартен.

Хью широким шагом направился к парадному входу, следом за ним поспешал Кемаль.

Массивная парадная дверь распахнулась еще до того, как Хью добрался до верхней ступеньки. В дверях стоял Гейтс со свечой в руках, как обычно, если не считать довольно экзотического красного шелкового халата и вышитого ночного колпака.

— Милорд.

— Прости, что прерываю твой сон, Гейтс. — Хью не смог сдержать улыбки при виде странного наряда старика.

— Что вы, милорд. Бетси пошла приготовить вам комнату. Желаете что-нибудь: перекусить, выпить?

Измученное тело Хью преисполнилось благодарности, и он бросил пыльную шляпу и перчатки на столик в передней, направляясь к лестнице. Гейтс следовал за ним по пятам.

— Да, поесть на троих… нет, на четверых, и пару бутылок бордо — получше, из погребов. Пусть принесут не ко мне в комнату, а в библиотеку. А еще отправьте весточку Уиллу Стендишу, чтобы явился немедленно. Когда закончишь с этим, можешь идти досыпать. Больше нам сегодня ничего не понадобится.

— Очень хорошо, милорд. — Гейтс изобразил поклон и направился вниз по лестнице, а барон повернулся к Кемалю, который стоял подле него, сгибаясь под тяжестью сумок, пистолетов и огромного гессенского меча.

— Давай сюда. — Хью забрал у слуги меч и точильный камень, свисавший с рукояти в кожаном мешочке. — Остальное отнеси ко мне в комнату, а потом приходи в библиотеку.

У Хью будет прекрасная возможность наточить эту штуковину в ожидании спутников. Пока Мартен и Делакруа не вернулись, больше все равно нечем заняться. Он вошел в библиотеку и щедро плеснул себе бренди, чтобы взбодриться, и, когда янтарная жидкость обожгла горло, а по телу разлилось тепло, отставил полупустой стакан и распутал кожаный шнурок, которым меч был примотан к ножнам. Металл с тихим шелестом вышел из ножен. Хью отбросил их и внимательно осмотрел клинок, зловеще посверкивающий под дюжиной свечей. В этом оружии не было изящества: слишком тяжелый и широкий клинок, чтобы тягаться по красоте с фехтовальной рапирой; не хватало ему и экзотического очарования восточных сабель, с которыми Хью приходилось иметь дело в Средиземном море.

Нет, этот меч был выкован с единственной целью: убивать, — конечно, если попадал в умелые руки.

Меч достался ему после гибели одного из бывших рабов, бежавшего вместе с ним из плена, Вюстенфалька из Гессена. Как и Хью с Делакруа, он пережил пытки, которым их подвергли из-за предательства Калитена. Рослый немец был с Хью на «Призраке Батавии» с самого начала, они сражались плечом к плечу в самые ранние и самые опасные годы, но погиб почти десять лет назад, во время заварушки с Калитеном и еще одним пиратским кораблем. Сражение было недолгим, но яростным, и обе стороны понесли тяжелые потери.

Рана в живот не убила Вюстенфалька сразу. Гессенец находился на грани между жизнью и смертью несколько дней, слабея все больше и больше, пока, измученный болью, не начал умолять Хью избавить его от страданий, и сделать это с помощью его собственного меча — Кралле, как он его называл. День, когда Хью исполнил последнюю волю друга, был один из худших в его жизни.

Лишь спустя полгода Хью узнал, что неудача, которую Калитен потерпел, пытаясь вновь захватить «Призрак Батавии» в тот судьбоносный день, стала той самой соломинкой, которая разрушила дружбу между капитаном пиратов и его капризным хозяином султаном Хасаном. Калитен взбунтовался и захватил один из кораблей султана, чем навлек на себя на многие годы гнев и ненависть бывшего патрона. С тех пор Калитену пришлось залечь на дно — за его голову была назначена награда, а союзников у него не имелось.

С этого времени Хью стал хозяином меча и использовал его так умело, что гессенец мог бы им гордиться. Приметное оружие, меч, который мог бы стать двуручным в руках кого-то поменьше ростом, заслужило не менее грозную славу, чем сам Хью. Одноглазый Стендиш никогда не отличался склонностью к мистике, но порой, орудуя мечом Вюстенфалька, невольно чувствовал его присутствие.

И не он единственный. До него доходили самые невероятные слухи о нем самом: будто он возродившийся нордический берсерк, которого так ослепляет ярость в пылу битвы, что он впадает в состояние транса. Хью разглядывал оружие в своей руке и уже в который раз гадал, не могут ли едва различимые руны под рукоятью меча быть древне-нордическими. Он достаточно хорошо понимал немецкий, чтобы видеть, что начертаны они на каком-то другом языке.

Так или иначе, это было великолепное оружие, которое внесло свою лепту в легенды, сопровождавшие Одноглазого Стендиша. Пугающая репутация — хороший помощник, когда живешь среди тех, кто понимает лишь язык страха.

Хью взял точильный камень и принялся править и без того острое лезвие, неторопливо и размеренно водя им по металлу. Какое-то время он трудился в тишине, и слышно было лишь тихий скрежет камня о край клинка.

Усталый разум начал подкидывать ему мысли о Дафне, но Хью не позволил себе идти у него на поводу. Нельзя было допустить, чтобы пустое беспокойство поколебало его решимость, так что он предпочел подпитать неутихающую жажду мести и обратился мыслями к Калитену.

Его поразило, что работорговец посмел сойти на берег на британской земле — в стране, которую отчаянно ненавидел. Несмотря на французское имя, Калитен вырос в Лондоне, но покинул Англию в юном возрасте из-за инцидента с убийством пэра. Он никогда не скрывал ненависти к представителям аристократии. Хью слышал, будто бы он бастард лорда, который изнасиловал его мать, служанку, что вполне возможно: многие джентльмены относятся к служанкам как к наложницам. Так же вели себя американцы — те из них, что владели рабами.

С точки зрения Хью, изнасилование было не лучше убийства, и любой, кто применял силу, заслуживал публичного позора, а то и смерти. И Хью не испытывал ни малейших угрызений совести при мысли, чтобы наказать насильника таким образом.

Он потрогал край только что наточенного лезвия большим пальцем: от легкого прикосновения остался крохотный порез, и, довольный, перевернув меч, начал точить другую кромку.

С тех пор как он в последний раз видел Калитена, прошли годы, но он знал, что тот часто ходит вдоль западного побережья Африки и зарабатывает на жизнь работорговлей. Доход его значительно возрос, когда в Америку был запрещен ввоз рабов и его бизнес стал нелегальным, как контрабанда.

В дверь тихонько постучали, вырывая Хью из его мыслей, и вошел Уилл, встрепанный и заспанный.

— Я пришел как только смог, милорд.

Хью отложил точильный камень и вернул меч в ножны. От этого движения Уилл разом насторожился, и остатки сна слетели.

Хью указал на кресло напротив стола:

— Садись. Хочешь выпить?

— Нет, благодарю, милорд.

Было видно, что он взволнован и удивлен столь необычным распоряжением барона.

Хью подлил себе еще бренди и откинулся на спинку кресла:

— Мартен уехал в Лондон с важной информацией.

— Да, я видел, как он ускакал.

— Очень вовремя он вернулся: Гастингс похитил леди Дейвенпорт.

Бледно-голубые глаза Уилла чуть не выкатились из орбит.

— Боже милостивый! Как? Когда?

Прежде чем Хью успел ответить, дверь распахнулась, с грохотом ударившись о стену, и вошли Мартен и Делакруа, которые кого-то за собой тащили. Было видно, что они уже успели тесно пообщаться с пленником. Один глаз у того опух и не открывался, а губа была разбита в кровь.

Хью поднялся на ноги.

— Кто это у нас тут?

— Мы поймали его по дороге из Лессинг-холла, — со злорадной ухмылкой на обветренном лице сообщил Делакруа и показал бумажный прямоугольник. — Похоже, он только что подложил вот это. По всей видимости, не хотел, чтобы его застукали. — Он выкрутил пленнику руку, побуждая ответить. — Расскажи-ка его светлости, почему ты так спешил покинуть его владения.

Хью усмехнулся, вспомнив, как развеселилась его команда, когда узнала, что Одноглазый Стендиш на самом деле английский лорд.

— Я просто записку хотел оставить, э-э, ваша светлость, — прохрипел пленник, закашлялся и едва не подавился сгустком крови, который выпал на ковер.

— Проклятье! — выкрикнул Хью, едва успев убрать ногу, а то бы эта липкая дрянь плюхнулась ему на сапог, и, взглянув на перепуганного типа, пригрозил: — Еще раз выкинешь что-нибудь подобное, я тебе башку отрублю.

Ответ ему был не нужен, Хью развернул записку:

«Рамзи, твоя девка у нас. Если к вечеру не принесешь 50 штук в старый коттедж под маяком, можешь с ней попрощаться. Не пытайся тянуть время или, напротив, явиться раньше, чтобы застать нас врасплох: за тобой следят. Сделай все правильно или пеняй на себя».

Хью взглянул на пленника.

— Я так понимаю, ты — это те самые люди, которые за мной следят?

— Да, ваша светлость, — пробормотал пленник, глядя в пол.

— Ты хоть понимаешь, чем грозит участие в похищении аристократки и попытке получить выкуп за нее? — Хью не стал ждать ответа. — Если поможешь мне, возможно, я проявлю к тебе милосердие, а если соврешь, пожалеешь, что на свет родился. Ты меня понял?

— Я правду говорю, ваша светлость! Тот, кто заплатил нам с Джедом, велел доставить записку и ждать. Мне сказали присматривать за одноглазым здоровяком. — Он нервно взглянул на Хью. — Мне было приказано следить за вами, если вы куда-нибудь уйдете, и обещали потом заплатить.

— Где твой подельник?

— Отправился в Лондон, ваша светлость, с такой же запиской, на всякий случай.

Все им сказанное выглядело вполне правдоподобно.

— Кто-нибудь еще следит за домом?

— Нет, ваша светлость.

— Сколько народу в лачуге?

— Трое мужчин и девка.

Хью едва сдержался, услышав, как неуважительно он говорит о Дафне.

— Кто они?

— Я не знаю. Нам заплатил какой-то коротышка. Двое других были чудно одеты и говорили не по-нашему. Может, французы. Один сказал, что ждет корабль и убьет и лорда, и девку, если не получит денег до завтрашнего вечера.

У Хью мороз пробежал по коже от его слов. Он обернулся к Уиллу и Мартену:

— Вам известно, где у нас подземелье? Отведите туда это ничтожество и проследите, чтобы сидел тихо как мышь.

— С удовольствием!

Уилл схватил пленника за одну руку, а Мартен — за другую, и они выволокли его из комнаты.

Хью повернулся к Делакруа и указал на столик, на котором стоял поднос с холодными закусками: ростбифом, ветчиной, хлебом и сыром.

— Поешь и расскажи, что тебе удалось узнать о Калитене.

Делакруа не пришлось просить дважды: навалив еды на тарелку, он заговорил:

— Мы обнаружили «Серп» совсем не там, где искали, в излюбленных убежищах и бухтах контрабандистов; он оказался неподалеку от Плимута, на самом виду. Похоже, Калитен сумел подмазать кого следует. Я оставил «Призрак» всего в нескольких милях к востоку и распорядился, чтобы он следовал за «Серпом», если тот снимется с якоря. Мы ждем лишь ваших приказаний.

Он набросился на еду, а Хью взял бокал бренди и принялся медленно крутить его в руке, обдумывая ситуацию.

— «Серп» уйдет в море не позднее завтрашнего дня, если команде назначена встреча с Калитеном с наступлением темноты. Как только он снимется с якоря, вы уже будете его ждать.

Улыбка Делакруа не предвещала ничего хорошего для команды «Золотого серпа».

— Да. Давно пора с этим покончить, капитан.

Раздался тихий стук в дверь, и вошел Кемаль. Окинув взглядом хозяина, потом гостя, он вскинул брови и веско спросил:

— Милорд?

Хью почувствовал, как губы сами собой кривятся в мстительной усмешке.

— У меня тут зреет весьма неплохой план. — Он налил бренди в бокал и подал Кемалю.

По мере того как он думал о том, что произойдет в ближайшие двадцать четыре часа, улыбка становилась все шире, и, наконец, вскинув руку с бокалом, он провозгласил:

— Выпьем за то, чтобы раз и навсегда разделаться с Калитеном.