Когда Хью проснулся, солнечный свет лился из узкой щели между неплотно задвинутыми тяжелыми шторами. Проморгавшись и бегло оглядев комнату, никого, кроме Кемаля, сидевшего у окна с шитьем в руках, он не увидел.

На Хью накатили воспоминания о прошлой ночи, и он застонал, вспомнив, как не сумел удержаться. Вовсе не состояние после падения заставило его схватить Дафну. Он очнулся от беспокойного сна и увидел перед собой ее нежное лицо — такого выражения, по крайней мере по отношению к себе, Хью не ожидал.

— Вы проснулись, милорд.

Кемаль, как всегда бесшумно, приблизился к кровати и оглядел его.

— Да, проснулся, — кивнул Хью и поморщился от боли, когда попытался сесть, чтобы не смотреть снизу вверх, к чему не привык.

Кемаль поправил подушки, и скоро Хью смог с удобством сесть и даже выпить чаю со свежим хлебом и маслом.

— Что говорит доктор? — поинтересовался Хью, вдыхая душистый чай с бергамотом, приготовленный Кемалем по собственному рецепту.

— Врач сказал опасаться потери памяти, дезориентации и тошноты.

— Кто ты? Где я? Ой, тошнит! — изобразил симптомы сотрясения мозга Хью и, рассмеявшись, поднес чашку ко рту.

— Да, как-то так, милорд, — кивнул Кемаль, лишний раз убеждая Хью, что у него начисто отсутствует чувство юмора. Ему явно было интереснее приводить в порядок постель, чем беседовать с подопечным.

Хью не хватало Дафны.

— Как долго я должен оставаться под наблюдением?

— Два дня, милорд.

Хью фыркнул и, откусив теплого хлеба с тающим маслом, буркнул:

— Черта с два!

Он так долго не лежал в постели, даже когда ему рассекли лицо. Даже ради общества Дафны Хью был не готов сорок восемь часов валяться как бревно. Он ухмыльнулся: если, конечно, она разделит постель с ним, тогда другое дело.

— Что может быть лучше горячего хлеба с маслом! — провозгласил Хью, потянувшись за очередным куском.

Кемаль никак не отреагировал — только поднял брови.

Хью пил чай и думал о вчерашнем дне, пытаясь понять, как упал с лошади (чего с ним не случалось с детства). Последнее, что он помнил, это как он летит вниз, хотя ноги еще в стременах. Он нахмурился. Такого просто не может быть.

Он допил остаток стремительно остывавшего чая и доел хлеб. Надо было одеться и поговорить с Уильямом, а после этого с Гейтсом. Он почувствовал, что веки вдруг отяжелели… почему он такой уставший? Он поднял было чашку, но вдруг понял, что в руке у него ничего нет.

— Кемаль?

— Да, милорд?

Хью открыл было рот, но тут же забыл, что хотел сказать. Кемаль наклонился натянуть на него одеяло так близко, что поры на его лице показались громадными.

Хью попытался отстраниться, но тело слишком отяжелело, чтобы двигаться.

— М-м…

— Вам надо отдыхать, милорд.

Хью уставился на его почему-то жутко толстые волосы как зачарованный. Нос Кемаля изгибался и увеличивался в размерах, и Хью никак не удавалось вернуть ему прежнюю форму.

Пожалуй, я немного вздремну, да… только не больше получаса… нет…

— Да, милорд. — Его обычно серьезный слуга улыбался, а голос доносился откуда-то издалека.

Проснувшись в следующий раз, Хью увидел Кемаля, который сидел возле его кровати и что-то читал, и разочарованно вздохнул.

— Доброе утро, милорд, — сказал верный слуга, оторвавшись от книги.

Утро? Хью попытался отбросить волосы с лица, но охнул от боли. Голову как будто набили ватой, а потом поколотили доской.

Он подозрительно уставился на слугу.

— Подмешал успокоительное в чай, да?

— Да, милорд.

— Черт бы тебя побрал! — выругался Хью и прошипел: — Никогда больше не смей мне ничего никуда подмешивать, понял?

— Да, милорд, больше не буду, — согласился Кемаль и вернулся к чтению, словно Хью ему наскучил.

Подопечному это невнимание пришлось не по душе, и он сварливо проговорил:

— Какого черта происходит? Все что-то читают… Что там у тебя?

Кемаль, не отрываясь от чтения, показал ему обложку. Ага, «Путешествия Гулливера». Значит, ночью здесь была Дафна, а Хью по милости Кемаля и его мерзкого снадобья ее так и не увидел.

— Положи эту треклятую книжку, принеси мой халат и распорядись, чтобы приготовили ванну! Больше ни минуты не проведу в этой чертовой кровати. — Он гневно взглянул на слугу, давая понять, что возражения не принимаются.

Кемаль едва сдержал улыбку, отправляясь организовывать своему капризному подопечному ванну. Он не раз видел капитана раненым, но ни разу — чтобы тот с такой кротостью позволял за собой ухаживать, как в эти несколько дней.

Улыбка превратилась в ухмылку: конечно, заметил Кемаль, большую часть этого времени его хозяин спал. Этим утром леди Дейвенпорт сообщила ему, что капитан проспал всю ночь напролет.

Графиня нравилась Кемалю. Вместе им удавалось ухаживать за раздражительным пациентом без лишнего шума. Хотя Кемаль предпочел бы заботиться о капитане в одиночку, но понял, что эта симпатичная женщина в очках наблюдает за бароном с большим интересом — особенно в том смысле, о котором английский доктор не упоминал.

Кемаль с лукавой усмешкой приготовил принадлежности для бритья. Он служил у Одноглазого Стендиша уже пятнадцать лет — с тех самых пор, как они сбежали от султана Хасана, — и не раз наблюдал, как Хью добивается женщин или они его. Кое-кому из них почти удавалось подчинить себе великана, в то время как другие просто выставили себя дурочками, как та итальянская герцогиня, которую они спасли с корабля пиратов. Пылкая аристократка была в бешенстве, когда капитан воссоединил ее с семьей, так и не попросив руки. Она шокировала своих гордых братьев и повеселила всю команду «Призрака Батавии», когда принялась швырять в капитана предметы одежды, туфли и даже рыбу с прилавка ближайшего торговца, так что он еле унес ноги.

Да, женщины не раз расставляли ловушки его хозяину, но все потерпели поражение. А вот в этой тихой серьезной красавице, как начинал подозревать Кемаль, барон наконец обрел достойного противника.

Он рассмеялся и покачал головой, сожалея лишь о том, что здесь нет Делакруа, который оценил бы такую прекрасную шутку, и уже в который раз пенял себе за то, что не заключил пари со старшим помощником до его отъезда. Это было бы отличной возможностью наконец-то стрясти немного золотишка с мудрого француза, который в свое время не раз обдирал его до нитки.

Мысли о Делакруа и «Призраке Батавии» отрезвили Кемаля. Часть его сердца жаждала оказаться на корабле, когда тот покинул Истборн. Ему уже много лет не доводилось столько времени проводить на суше. Капитан Стендиш понимал его тоску и даже предлагал вернуться на корабль, а вместо него — взять другого камердинера. Море было единственной любовью Кемаля, которая давным-давно поставила его на колени.

Ему отчаянно хотелось принять это предложение, но в конце концов он понял, что его место рядом с капитаном, которому он служит так давно. Если бы не Одноглазый Стендиш, Кемаль окончил бы свои дни прикованным к веслу на корабле Фейсала Барбароссы, обреченным жить и умереть на клочке палубы площадью в один квадратный фут.

Да, именно такая судьба его ожидала: у него не было богатой семьи, которая могла бы его выкупить. Больше того, ему вообще некуда было возвращаться, потому что корсары захватили всех до единого жителей его деревеньки, когда ему было всего десять. Еще девять лет он провел на корабле Барбароссы, прежде чем Одноглазый Стендиш обезглавил жестокого капитана корсаров и захватил его корабль.

Теперь его семьей стала команда «Призрака Батавии», а другой ему и не надо. Да, ему улыбнулась удача, когда в его жизни появился барон.

Кровавый был день, когда Кемаль впервые увидел, как Одноглазый Стендиш покоряется своим демонам и сам становится одним из них. Он лучше других знал, что истории, которые рассказывают о грозном пирате — якобы Стендиш однажды отбился сразу от семерых, — нисколько не преувеличены. Он видывал дни, когда демоны капитана никак не могли насытиться кровью, когда его ненависть к работорговцам и рабовладельцам становилась совершенно неуправляемой, он убивал всех на своем пути, даже тех, кто готов был сдаться.

Хоть Одноглазого Стендиша многие боялись и не могли понять, матросы его обожали: капитан трудился рука об руку со своими людьми и добычу распределял по справедливости. И все же тем, кто служил у него достаточно долго, удавалось заглянуть в его темное сердце, и они знали, что его гонит в шторма и бури что-то очень жестокое и страшное. Все, кто видел, как он орудует мечом, замечали, что его переполняет ярость. Кемаль не раз видел, как враги бросали оружие при одной лишь угрозе встретиться в бою с безумным великаном.

Он знал, что в плену у султана со Стендишем случилось что-то настолько ужасное, что, даже убив Барбароссу, который захватил его в плен, он не избавился от своих демонов. Пятнадцать лет после своего бегства капитан выслеживал всех, кто его предал, с целеустремленностью, граничившей с одержимостью. Кемаль знал, что в списке капитана остался всего один человек — Эмиль Калитен.

«Призрак Батавии» пятнадцать лет охотился за Калитеном, но Кемалю ни разу не довелось его увидеть. Он знал только, что этот знаменитый работорговец был самым близким другом капитана и предал его.

Однажды Делакруа, не расстававшийся со Стендишем с того дня, как они бежали из плена султана, сказал Кемалю, что, по его мнению, убив Эмиля Калитена, капитан наконец освободится от власти овладевших им демонов.

Делакруа знал Стендиша лучше всех, так что, возможно, он был прав, но Кемаль не верил, что убийство все исправит, и надеялся, что эта внешне холодная спокойная женщина и это мирное место исцелят наконец душевные раны одержимого великана.

Доктор Николс приехал вскоре после того, как Хью закончил мыться. Бегло осмотрев пациента, он объявил, что можно вернуться к привычной жизни, но не слишком напрягаясь физически. Хью немедленно воспользовался вновь обретенной свободой, тщательно с помощью Кемаля оделся и даже позволил ему повязать шейный платок. В этот момент кто-то принялся как ненормальный колотить в дверь.

— Иди посмотри, что там стряслось, — велел Хью, застегивая оставшиеся пуговицы жилета и морщась от боли.

Как только Кемаль открыл дверь, в комнату влетели два вихря, а сопровождавшая их Ровена осталась неловко стоять на пороге.

— Хью! Хью! Хью! — Крики приглушил сюртук, когда мальчишки обхватили его руками, не подозревая, какую боль причиняют, не говоря уже о помятой одежде.

— Кузены! — вырвалось у него вместе с воплем (слава богу, он сдержался и не выругался).

— Мама не позволяла нам тебя навестить! — пожаловался Ричард (Хью к этому моменту уже легко различал близнецов). — Каждый раз говорила, что ты спишь.

— Она сказала, что ты упал с Паши, — добавил Люсьен с недоверием в голосе, и это, несомненно, польстило Хью.

— Ну, — сказал он, мягко отстраняя мальчиков, — боюсь, что это правда. Паша на меня обижен и не хочет пускать к себе на спину, пока я не исправлюсь.

Ричард покосился на брата:

— Зря Люсьен это сказал. Мама говорила, что даже лучший наездник может упасть: ведь папа упал.

Хью понимал, что в глазах ребенка это весомый аргумент.

— Это правда. — Не разрушать же богоподобный образ покойного графа в глазах близнецов. — Ваш отец был, пожалуй, лучшим наездником из всех, кого я знал.

Ричард залился краской и стал невероятно похож на мать, не считая карих глаз.

Рядом раздалось покашливание, и Хью поднял голову.

— Люсьен, Ричард, вы повидали лорда Рамзи, и теперь вам пора возвращаться в классную комнату. — На него Ровена не смотрела.

— Вздор! — по-детски обрадовался возможности поспорить со старухой Хью. — Мальчики могут посидеть у меня в комнате, пока я привожу себя в порядок, и поделиться новостями, которые я пропустил, валяясь в постели.

— Мистер Филбин придет на урок через полчаса, милорд.

Ровене отчаянно хотелось назло ему увести мальчиков, но она не решалась, и он заверил ее:

— Они будут в классной комнате вовремя.

Ровена присела в приличествующем случаю реверансе и удалилась.

Хью улыбнулся мальчикам.

— Уверен, мистер Босвелл страшно по вам соскучился. — Хью знал, что все обстоит с точностью до наоборот, но счел, что вредная маленькая тварь заслуживает, чтобы ей намяли бока так же, как ему.

Услышав свое имя, мистер Босвелл выглянул из своего будуара и, с грациозной ленцой потянувшись, высокомерно посмотрел на мальчишек, надевая феску, а потом неторопливо поправил красную фетровую шапочку перед зеркалом, висевшим возле двери.

Близнецам понравилось это зрелище, и они принялись заглядывать к обезьянке в домик, открывать и закрывать хитроумно устроенные дверцы и оконца, а мистер Босвелл тем временем буравил их взглядом.

Хью поморщился, увидев, что Кемаль уже приготовил для него сюртук.

— А без этого никак?

Он сжал зубы, и Кемаль надел на него сюртук, после чего пристроил левую руку на перевязь, сделанную из старой куртки.

Хью ухмыльнулся:

— А ничего получилось, Кемаль. Прямо денди лондонский.

Камердинер едва заметно улыбнулся, подавая ему кольцо с печаткой и рубиновый брелок для часов.

Хью повернулся к мальчикам:

— Может, сходим на конюшню посмотреть, не пострадал ли Паша от моей неуклюжести?

— Ура! — воскликнул Люсьен.

Добравшись до конюшни, они застали там Уилла: он о чем-то разговаривал с конюхом.

— Милорд… — искренне улыбнулся он Хью, впервые с его возвращения.

Так значит все, что надо было сделать, чтобы вернуть его дружбу, это сломать несколько костей и взболтать мозги.

— Мы пришли к Паше. Надеюсь, с ним все в порядке?

— Да, милорд, он в добром здравии. — Уилл провел их мимо нескольких стойл к коню.

Огромный мерин стоял в ленивой позе у дальней стены и без особого энтузиазма жевал сено. Хью цокнул языком, и конь иноходью подошел к нему. Он погладил его по морде и что-то ласково сказал, прежде чем приказать стоять смирно, и предложил мальчикам:

— Можете зайти и его погладить.

Хью повернулся к Уиллу, стараясь не упускать близнецов из виду.

— Ну? Давай выкладывай — я же вижу: тебя что-то гнетет.

Уилл двинул челюстью, как будто у него рот был полон камней.

— Леди Дейвенпорт рассказала вам о седле?

— О моем седле? Нет. А что с ним не так?

— Кто-то подрезал подпругу.

У Хью челюсть отвисла.

— Что? Я не ослышался?

— Все обстоит именно так, как я сказал.

— Кто-то? — переспросил Хью, всматриваясь в его лицо. — Кто, черт побери, мог это сделать?

Уилл пожал плечами.

— Кто первым это заметил?

— Я, после того как мы привезли вас домой.

Хью прикусил губу. Видела ли это Дафна? Ведь это она притащила его седло. Она опытная наездница, но, возможно, в тот момент была слишком взволнованна.

— Когда это могло произойти?

— Ваше седло хранилось вместе с остальными в сарае, так что подпругу мог подрезать кто угодно. Это могло случиться в любой момент — даже до вашей последней поездки, — а лопнула она уже после того, как ее какое-то время использовали.

Хью припомнил день, когда с ним произошел несчастный случай, мысленно перебирая события того утра, пока одно воспоминание не выделилось из общей толпы.

— Как зовут бывшую горничную леди Дейвенпорт — ту, что все еще живет в Уиттон-парке?

Светлые брови Уилла поползли вверх.

— Вы о Фаулер… или, скорее, миссис Блейк?

— Да, о ней самой. Мы встретили ее вместе с мужем, мрачным таким типом, рядом с коттеджем Элм. Они о чем-то спорили. Думаю, они могли что-то сделать с моим седлом, пока мы были в коттедже.

— Но зачем им это?

Хью пожал плечами:

— Что, если они выполняли распоряжение Малкольма Гастингса?

— Хотите сказать, они хотели подстроить несчастный случай леди Дейвенпорт, но перепутали лошадей?

Хью фыркнул:

— Только полный идиот мог спутать Пашу с лошадью леди Дейвенпорт. — Он помолчал. — Если только они не подрезали обе подпруги.

Уилл покачал головой:

— Я уже проверил. С ее седлом все в порядке, и с остальными — тоже.

Хью уставился на мальчиков невидящим взглядом.

— Не понимаю: на кой черт Гастингсу — или его слугам — убивать меня? Какая им от этого выгода?

— Разве вы его не избили однажды — в день деревенского праздника? Вы тогда второй год как уезжали учиться.

Хью поморщился, поправляя перевязь, и, порывшись в памяти, спросил:

— Боже милостивый, неужели это правда?

Уилл кивнул:

— Это было, когда мы застукали его за конюшней с дочерью старого викария: бедняжка была вся в слезах.

Какое-то время Хью стоял, прищурившись, молчал, потом тряхнул головой.

— Проклятье! Я и забыл об этом, — вскинув брови, он посмотрел на Уилла. — Дочка старого викария Хоторна, у нее еще…

Уилл хихикнул:

— Да, она самая. Вы спросили, почему она плачет, и она сказала, что Гастингс пытался ее поцеловать.

— Боже, как давно это было! Мы были еще совсем детьми — лет по тринадцать… Это полный бред.

— Вы его унизили при свидетелях.

Хью покачал головой:

— Нет, это слишком примитивно — даже для Гастингса.

— Кто еще мог это сделать?

— Понятия не имею. — Хью почесал голову там, где шрам исчезал под волосами. — Остается только предположить, что это как-то связано с теми письмами с угрозами. Похоже, с ними дело так и не продвинулось?

— Я как раз собирался вам рассказать. В тот день, когда вы разбились, я говорил с агентом, и он сказал, что Гастингс не только никого не нанимает, но и больше того: по всей видимости, вообще распустил почти всех слуг.

— Он что, разорился?

Уилл кивнул:

— Да, он бегает от кредиторов.

— Это неудивительно. Ну, раз уж он никого не нанимает, надо найти другой способ пристроить кого-нибудь в его дом. Я тут подумал, что для этого пригодится Мартен.

Уилл моргнул:

— Ваш второй помощник? А что он может сделать?

— Когда я с ним познакомился, он работал в борделе в Новом Орлеане. Женщины к нему так и липли.

Уилл побледнел при слове «бордель»: возможно, надо было сказать, что Мартен активный прихожанин и ухаживает за прокаженными?

— И как вы предлагаете использовать его навыки? — спросил Уилл и неодобрительно поджал губы.

— Пусть заведет знакомство с кем-нибудь из оставшихся в Уитттоне служанок.

— Собираетесь пустить козла в огород?

Хью пожал плечами.

— Это не мой огород. Кроме того, лучше пусть он пасется в Уиттон-парке, чем в Лессинг-холле. Мы окажем леди Дейвенпорт огромную услугу, если сможем направить его энергию в нужное русло. — Хью покосился на возмущенное лицо друга и еле сдержался, чтобы не расхохотаться. — Или, может, ты сам попробуешь кого-то очаровать?

Уилл бросил на него испепеляющий взгляд:

— Ваш корабль вернется еще неизвестно когда — что нам делать до тех пор?

— При благоприятном ветре «Призрак» вернется через несколько недель, а до того времени просто будем предельно осторожны: теперь мы знаем, что надо проверять седла, экипажи — все, что только можно. И смотри, чтобы ни леди Дейвенпорт, ни ее дети не выходили из дома одни.

Уилл недовольно кивнул: все его мысли явно были заняты Мартеном.

Мальчишки прилипли к многострадальному Паше, и тот бросал на хозяина полные лошадиного мученичества взгляды.

— Ладно, кузены, вам пора на занятия. — Хью повернулся к Уиллу. — Пока что просто передай своему человеку, чтобы глаз не спускал с Гастингса. Когда вернется Мартен, я передам его в твои руки: используй его как знаешь. — Хью помолчал. — Прошу, поверь: ты не единственный, кому приходится терпеть его хамство.

Он с трудом сдерживал смех при мысли, что благовоспитанному Уиллу придется иметь дело с этим безнравственным золото-глазым ловеласом. — Наверное, стоит тебя предупредить…

— Предупредить — о чем, милорд?

— Ну, если у тебя есть на примете женщина, к которой испытываешь чувства, держи ее подальше от Мартена. Сомневаюсь, что хоть кому-то удавалось перед ним устоять.

Уилл с отвращением фыркнул с самым неодобрительным видом.

Хью запрокинул голову и расхохотался, но тут же был наказан за это острой болью в ребрах.