Погода постепенно улучшается, весна близка. Я думаю о Ришаре. У меня все больше планов: сделать из палет садовую мебель, повесить качели для Мэй. Я собираюсь летом пригласить ее к себе. Анна заверила меня, что Янну с Кассандрой это пойдет на пользу, им не помешает немного отдохнуть, да и мне тоже. Сад теперь не дает мне ни минуты передышки: сажаю то одно, то другое, выпалываю сорняки, поливаю, убираю укрытия, ворошу компост, втыкаю вокруг растений раздавленную яичную скорлупу, чтобы прогнать слизняков, серых червей и улиток — еще один секрет мадам Юг. Снова вспоминаю про Ришара… В моей новой книге по садоводству множество подсказок для такой начинающей садовницы, как я. Например, я узнаю, что в природе земля голой не остается, это противоестественно. Книга советует исправить это, покрыв землю соломой, и я покрываю ее — вместо соломы — древесными стружками, опавшими листьями, сосновой корой, травой из газонокосилки. Я решила косить сама. Думаю, Мика больше не появится, и я его понимаю. У него есть другие занятия, куда более интересные для шестнадцатилетнего парня. С утра до вечера работаю в саду. Навещаю Бенжамена, когда есть время. Теперь я прихожу к нему не каждый день, но это не мешает мне думать о нем. И о Ришаре тоже. Как заманить его сюда? Я уверена, что несколько дней в моем старом доме вернули бы ему немного радости. Иногда я приношу к священной сосне свой приемник и включаю для Бенжамена наши любимые мелодии. В такт покачиваю ногой и головой. Птицы смотрят на меня странно. Вечером я полностью поглощена созерцанием луны. Сейчас она в первой четверти. Я подсчитала дни. До полнолуния остается восемь дней. И я, сидя в сером кресле, прикрыв глаза, представляю себе пиршество под ивой при лунном свете. Я собираюсь вытащить наружу кухонный стол, застелить его красивой белоснежной скатертью, поставить подсвечник. Конечно, будет вино. И фрукты. Я думаю, что и платье могла бы надеть белое, чтобы воздать почести ее фосфоресцирующему свету. И музыка будет. Пока не решила, что выбрать: скрипичную классику? Я очень люблю скрипку. Или, может, пианино? А почему бы не Эллу Фицджеральд? Я всегда была к ней неравнодушна… Сегодня утром, возвращаясь от священной сосны, я спотыкаюсь о толстый корень и в последний момент выставляю вперед руки. Мои колени не успевают коснуться земли. И только когда уровень адреналина падает, сердце снова начинает биться в нормальном ритме и я медленно встаю, правое запястье пронзает боль. Я пробую им подвигать. У меня это получается, боль не такая уж сильная. Вот и хорошо. А то как бы я продолжала все свои работы с вывихнутым или сломанным запястьем? И тут я расплываюсь в улыбке и хватаюсь за телефон. — Анна, привет, это Аманда. Можешь позвать Ришара? Вопросительное и опасливое молчание. — Ришара? Явно боится, что я ее выдам. — Да, хочу попросить его об услуге. Боюсь, он мне на какое-то время понадобится здесь, у меня дома. — Ой… правда? А что… что случилось? — Ничего страшного. Упала неудачно. Потянула запястье. — Досадно. Снова пауза. Она что-то заподозрила или поверила в мою историю? Хотя какая разница. — Врачу показала? — Да. Сказал, лучше его не нагружать. Но я же не могу оставить сад в таком состоянии. И потом, мне надо превратить палеты в садовую мебель. Само собой, это не срочно, но, поскольку Ришар сейчас на больничном… На этот раз она меня разоблачила. Почти слышу, как она улыбается в трубку. — Ты права. Лучше сад в таком виде не оставлять. И потом, Ришар отлично управляется с палетами и с деревом вообще. — Именно так я себе и сказала. Кажется, нас с ней это одинаково забавляет. Слышу, как Ришар издали спрашивает: — В чем дело? Ей нужна помощь? И Анна отвечает: — Сейчас я дам тебе трубку, и она сама тебе объяснит. На прощание она лукаво говорит мне: — До скорого, Аманда. И береги себя. В трубке что-то шуршит, а потом раздается на удивление звонкий и веселый голос Ришара. — Как дела, Аманда? — Хорошо. А у тебя? — Отлично. Врунишка… Кто бы его сейчас услышал — не поверил бы, что он на больничном из-за депрессии. — Что случилось? — обеспокоенно спрашивает он. Попался на крючок. У Ришара есть потребность всем помогать — это его слабое место, но в то же время главное достоинство. — Я неудачно упала и сильно потянула запястье. Врач сказал, что требуется полный покой. Проблема в том, что я много чего начала делать в саду и не только… Я знаю, что ты очень занят на работе, но подумала, что, может быть, у тебя получится приехать в какие-нибудь выходные… — Знаешь… Я сейчас в отпуске. — Правда? — Да. Так что могу приехать, не дожидаясь выходных. — Как тебе удобнее… Пауза на несколько секунд. Ришар, похоже, задумался. — Завтра днем мне надо к врачу, а вечером могу ехать. — Не торопись. Никакой срочности нет. — Тогда давай послезавтра. Я могу выехать рано утром и тогда к полудню доберусь до тебя. Тебя это устроит? — Конечно. Вполне. — Надо заехать за какими-нибудь лекарствами? Может, нужна мазь от воспаления? — У меня есть все, что надо. — Хорошо. Значит, договорились. И я поспешно прибавляю: — Возьми с собой какую-нибудь одежду, которую не жалко запачкать. У нас будет работа в саду. — Хорошо. — И электропилу, если она у тебя есть. Мне надо, чтобы ты разрезал палеты. — Я привезу свою пилу и шлифовальную машинку. — Отлично. — Что-нибудь еще? — Пижаму и зубную щетку. Возможно, за день мы не управимся. Он смеется. Мне удалось рассмешить Ришара. Я соврала и теперь должна вести себя так, чтобы он ничего не заподозрил. Прежде всего мне надо наложить убедительную повязку на правое запястье и приучить себя поменьше двигать этой рукой, как будто мне больно. Затем — палеты, я же сказала, что они у меня уже есть, значит, надо их найти. И на это у меня всего один день. К счастью, Жюли рассказала мне про завод в двадцати километрах от дома, где я смогу взять эти самые палеты. Назавтра же с утра еду туда. — Сколько вам их надо? Я слегка теряюсь. — Штук двадцать… как минимум. — Повезете на своей машине? Он усмехается, не вынимая изо рта сигареты. Он прав. — Я могу пару раз съездить туда-сюда. — Вам понадобится ездить туда-сюда не пару раз, намного больше. Я смущена, и он это чувствует. — Далеко вы живете? — Около двадцати километров отсюда. — В какую сторону? — В сторону Сейса́. Он выплевывает окурок и чешет грудь. — Тогда сделаем вот как: вы заберете с собой столько палет, сколько можно загрузить в вашу машину, а остальные я доставлю вам сегодня вечером, когда поеду домой. У меня фургон. Я живу в Сент-Урсе. Мне по пути. Даже не знаю, что сказать. Он продолжает: — Так устраивает вас это или нет? — Дело в том, что… Спасибо… Я не хотела бы вас затруднять… — Я же вам говорю, что мне по пути! — Хорошо… Спасибо. Кивнув на мою машину, он прибавляет: — Опустите сиденья, я сейчас принесу палеты. Опустив все сиденья, мы запихиваем назад четыре палеты. Несчастные четыре палеты. — Я же вам говорил. Вы со своими двадцатью палетами не управились бы. — И правда… — Пишите адрес. Он вытаскивает из кармана клочок бумаги, и я записываю. — Не раньше восьми, — предупреждает он. — Ничего страшного. Ришар изо всех сил старается показать мне, что он в отличной форме, но я вижу, что он осунулся, лицо у него усталое. Он вылезает из машины, я встречаю его, помогаю вытащить из багажника дорожную сумку. — Хорошо доехал? — Не бери, я сам отнесу, у тебя же рука. Я и забыла, что потянула запястье. А ведь у меня на руке повязка, наложенная почти профессионально. Четыре раза переделывала, чтобы добиться такого результата. — Как тебя угораздило? — Споткнулась о корень. — Легко отделалась. Могла лоб расшибить. — Руки меня спасли. Придерживаю дверь, чтобы он мог войти. Серый кот тут как тут, подстерегает гостя. — Ну вот, можешь отнести сумку в мою спальню. Ночевать будешь там. — А ты? Где ты будешь спать? — В гостиной. У меня теперь есть раскладная кушетка. Но Ришар не соглашается. — Нет, об этом не может быть и речи. Оставь кушетку мне. — Поздно. Я уже постелила тебе в спальне. Ришар не сдается. Аргументы у него двух видов: он никогда не допустит, чтобы женщина спала на диване. И никогда не допустит, чтобы женщина, у которой что-то болит, ворочалась на неудобной кушетке. Собственно, моего мнения он и не спрашивает, он уже идет в большую комнату. — Ты готовила? С больной рукой? Он принюхивается к запаху ризотто, которое подогревается на маленьком огне. Я делаю виноватое лицо — вранье обязывает. — Не можешь же ты работать голодный. Он оглядывает комнату: новую кушетку, не подходящую ко всему остальному, белый листок с надписью Чествовать на стене, сад за окном. — Красиво — все эти яркие цвета… — Да. Ты заметил… Он смотрит на дерево Поля, дерево с тысячей лент, и я вижу на его лице улыбку. Грустную, никому не предназначенную улыбку. — Будешь аперитив? У меня есть портвейн и сладкое белое вино… — Белого вина выпью с удовольствием. Только ты сядь, я сам нам налью. Я предоставляю ему действовать. Во всяком случае пока. Видно, как он рад, что может обо мне позаботиться. Ришар хлопочет у меня на кухне. Ему мало подать аперитив, он хочет накрыть на стол, помешать ризотто, полить мой фикус. — Садись. Все будет хорошо. Я не полностью парализована. Фикус я уже полила сегодня утром. Он, застеснявшись, останавливается, и я ему улыбаюсь. — Иди сюда, давай выпьем. Мне кажется, я не ошиблась. Ему надо чувствовать себя полезным, забыться за делом. Мы пьем сладкое белое вино и разговариваем, в основном про Мэй. Еще недавно она безмятежно спала и почти никогда не плакала, а теперь показывает характер. Подает голос. Кассандра говорит, что в ее возрасте была такой же, и я вспоминаю наш с ней разговор в доме Люзенов. Мы приступаем к ризотто, и Ришар принимается расспрашивать о моих планах на ближайшие дни: садовая мебель, посадки, поливка и все мелкие задачи, которые мое запястье, как он считает, помешает мне выполнить. — Я видел, что у тебя весь западный фасад зарос плющом, — прибавляет он. — Я тебя от него избавлю. — Мне нравится плющ… — Он в конце концов весь дом закроет. — Он хорошо изолирует. — Как хочешь. Я вижу, что он придумывает себе работу, и тут же отвечаю: — Я хотела бы повесить для Мэй качели на ветке какой-нибудь из сосен. Ты сможешь мне с этим помочь? — Ну конечно. — И еще я подумала… Может, перекрасим ставни? Они скучного коричневого цвета и все облупились. Что скажешь насчет зеленого? Светло-зеленого? Ришар кивает, зачерпывает еще ризотто. — Еще я хотела бы заново покрасить зонт от солнца в розовый. И сделать пугало, чтобы отгонять птиц от сада. У него загораются глаза. Думаю, он не скоро отсюда уедет. — Доедаем — и за работу! — говорит он. Я беру с собой портативный приемник. Серый кот растягивается в тени плакучей ивы. Солнце сияет. Уже по-весеннему тепло. Я качу красную тачку, куда свалены все садовые инструменты, под причитания Ришара: — Не надо, руку повредишь! Взяв пакетики с семенами, я присаживаюсь на корточки у грядки. Сегодня мы сажаем редиску. Ришар внимательно слушает мои наставления: хорошо вскопать землю, наметить длинные борозды на расстоянии тридцати сантиметров одна от другой — перед тем, как Ришар рядком разложит в них красноватые семена, я добавлю в каждую самодельное удобрение. Так что Ришар копает и старательно проводит борозды, а я тем временем готовлю натуральное удобрение из свежего компоста, кофейной гущи и яичной скорлупы. Я сыплю свою смесь, Ришар — семена. — Вот так? — Отлично. Теперь присыпь землей на сантиметр и слегка утрамбуй. Потом польем. Я так хорошо усвоила все, что написано в книге по садоводству, что мне кажется, будто я всю жизнь этим занималась. Ришар берется наполнять лейки, ходит взад и вперед между домом и огородом. — Тебе надо бы купить шланг. Разумеется, надо, только я, кажется, предпочитаю поливать по старинке, вручную, хоть это и утомительно. Я готовлю для нас чай со льдом. Ришар под тремоло Азнавура поливает остальную часть сада. — А дальше что? Чай остужается в холодильнике, а мы пока укрываем землю. Палетами и проектом садовой мебели займемся потом. — Ты знаешь, чего хочешь? Показываю ему фотографию, которую прислала Жюли. Угловой диван, собранный из отшлифованных и покрашенных в белый палет, на сиденье подушка красивого голубого цвета. Что касается стола, там работа попроще: составить одну на другую и соединить между собой три палеты, сверху положить стекло. Вижу, что на Ришара это производит впечатление, и проект, кажется, его увлекает. — Как по-твоему, могу я прямо сейчас за это взяться? — Тебе решать. — Хорошо… Схожу за пилой… Сегодня вечером мы не слишком разговорчивы. Усталость одолела нас, как только мы, приняв душ и переодевшись в чистое, сели за стол. Радио вываливает на нас новости, мы рассеянно слушаем. Ришар ест, глядя в пустоту. Когда я подаю яблочное пюре, он внезапно прерывает молчание: — А не надо ли приделать колесики к твоему садовому столу? Тебе проще будет его двигать. Я не сразу откликаюсь. Далеко убрела от своей садовой мебели. — Да… да, хорошо бы. Мы добавляем эту работу в список наших планов на завтра. После кофе я, заметив, что он совсем вымотан, уступаю ему гостиную, а сама вместе с серым котом иду к себе. Пытаюсь почитать какой-нибудь из старых романов, но не могу сосредоточиться. Наверное, сегодня вечером подцепила уныние от Ришара. Выключаю лампу у изголовья и натягиваю одеяло до подбородка. Лежа в постели, думаю про Ришара, который выглядит еще более подавленным, чем раньше. Я тоже через это прошла несколько месяцев назад, когда бродила, накачавшись снотворным, из комнаты в комнату и не открывала ставни. Но я доверяю своему дому, его покою, его чарам, ярким лентам и тихому перезвону «музыки ветра» на иве, запаху одуванчиков, которых все больше в траве. В конце концов Ришару станет легче. Как мне. Что можно сказать о его первых днях в моем доме? По-моему, итог так себе. Каждый день повторяется один и тот же ритуал: завтрак в залитой солнцем кухне, запах кофе и поджаренного хлеба. Серый кот слизывает остатки джема с наших ложечек. Наши взгляды прикованы к саду, к пляшущим на ветру лентам. Нотка спокойного счастья. Каждый день в этот момент я думаю: Ришар выздоровеет. И всегда в эти же минуты мы вспоминаем Бенжамена. Я тебе рассказывал, как заставил его остричь волосы? Он улыбается. Он говорил, что ему плевать, что он потом отрастит себе дреды и меня уже слушать не станет. После завтрака мы принимаемся за работу. Едем по хозяйственным магазинам. Покупаем болты, электродрель, обмеряем стекла, выбираем подушку для садового дивана. Грузим громадное стекло на заднее сиденье машины, приподняв крышу, привязываем веревками. Затем, на следующий день, начинаем мастерить садовую мебель. Ришар запрещает мне поднимать что бы то ни было, и я переключаюсь на покраску ставней, это занимает целый день. Я стряпаю, завариваю травяные чаи. Когда Ришар переходит к шлифовке палет, он наконец снисходит до того, чтобы согласиться на мое участие. Я держу деревяшки, он работает шлифмашинкой. Мы вместе красим палеты. После обеда непременно обходим сад. Выдрать сорняк. Пощупать землю. Если надо — полить. Там поправить листик, здесь выпрямить стебель. Похвалить все эти чудесные растения. Ришар втягивается в игру наравне со мной. С заходом солнца мы возвращаемся в дом. Как правило, с приближением вечера мы делаемся все более молчаливыми. Ришар замыкается в себе. Я думаю о священной сосне, о словах, которые мне хотелось бы прошептать Бенжамену до того, как пойду домой ужинать. Все совсем не так, как с мамой. Когда она гостила здесь, у каждой из нас было личное пространство. Ришара я боюсь оставить одного в саду даже на десять минут. Мне кажется, он забеспокоится. Он считает, что присматривает за мной, я — что присматриваю за ним. По вечерам мы не играем в карты, как с мамой. К тому времени, как мы, около половины девятого, допиваем кофе, он окончательно выдыхается, и я уверена, что он сразу после ужина ложится в постель. Наверное, он не может уснуть? Наверное, ему приходится принимать снотворное? Он часами ворочается в постели? Как бы там ни было, в гостиной тихо, и я делаю из этого вывод, что он выключает свет, как только я выхожу из комнаты. А я читаю. Перечитываю романы, которые уже прочла в прежней своей жизни, и нахожу в них другой смысл, как будто мое восприятие изменилось, как будто я уже не совсем та. Перед тем как уснуть, я смотрю на ночь за окном, на почти уже полную луну. Как я расскажу Ришару про ночное пиршество? А отказаться от этого я не могу. Я пообещала… Сегодня я заметила, что он впал в уныние раньше обычного. Уже во время обеда, который мы едим наскоро. К вечеру мы закончим садовую мебель. Нам останется только закрепить стеклянную столешницу. Мы заглатываем макароны с томатным соусом, торопясь снова приняться за работу, но я вижу, как у Ришара вытягивается лицо. — Все в порядке? Вместо ответа он улыбается, но ему не удается меня обмануть. — Отдохни сегодня после обеда. У нас много времени. Я могу закончить и одна. Вот уже два дня как я забываю перевязать запястье, но я не уверена, что Ришар это замечает. — Нет, я сам этим займусь. Больше он ничего не прибавляет. Продолжает есть. А у меня пропал аппетит. Я не знаю, что сказать. Убирая со стола, я делаю еще одну попытку: — Знаешь, рука у меня уже не болит… Если тебе хочется вернуться к Анне и остальным, я пойму. Он качает головой и так морщит лицо, что я опасаюсь, как бы он не расплакался. — Когда я тебя позвала, я не хотела тебя измучить. — Я знаю. Голос у него странно осипший, но он сдерживается. — Я думала, что тебе хорошо будет в тишине этого дома. Прости… — Мне трудно от того, что я так далеко от кладбища. — Прости. Пауза. Я пытаюсь сглотнуть. — Не надо было мне тебя сюда вытаскивать. — Нет, дело во мне. Очень глупо, но я привык ходить туда каждый день. Мне так легче. Но я там ничего такого не делаю, просто стою какое-то время. Полный идиотизм. — Нет, это вовсе не… — Меня это успокаивает. Хотя это всего лишь белый камень… Я оставляю грязную посуду в раковине. Ругаю себя. Думаю, что надо было раньше сообразить. — Пойдем, Ришар, я хочу тебе что-то показать. Он сдвигает брови, но я тяну его в сторону двери. — Я тоже делаю всякие глупости, идем-идем. На крыльце я обуваюсь в резиновые сапоги, Ришар — в старые, заляпанные грязью кроссовки. Он, с его смертельно бледным лицом, кажется очень старым. Глубокий старик. — Смотри под ноги. Там я и навернулась. Веду его за дом. Я иду быстро, наверное, слишком быстро для него. Мы углубляемся в лес. Тишина становится более плотной. Слышны только наши шаги и прерывистое дыхание. — Куда мы идем? — К священной сосне. — К священной сосне? Я ускоряю шаг. Нет никаких слов для описания этого места таким, каким я его задумала. Он сам поймет, так будет лучше. Вскоре мы подходим к сосне. — Что это? — восклицает Ришар, глядя на венки и гирлянды из засушенных цветов, маленький табурет с подушкой и сидящую у подножия сосны тряпичную куклу, мой последний личный штрих. — Вот здесь я с ним разговариваю. Он таращит глаза на сосну, потом, ничего не понимая, переводит взгляд на меня. — К этому привыкаешь. Это место более живое, чем камень. Здесь полно жизни, соков, муравьи копошатся… Он стоит перед моей сосной, слегка растерянный. Моргает. Старается все разглядеть. — Видишь дупло в стволе чуть повыше? — Да. — Я засунула туда свое обручальное кольцо и свой бразильский браслет. И получилось, как будто он там, понимаешь? Не знаю, понимает ли Ришар. Сейчас он больше похож на маленького мальчика, чем на старика. И тут я начинаю говорить не умолкая, толком не понимая зачем, разве что теперь, когда я открыла ему секрет священной сосны, мне совершенно незачем скрывать от него остальное. — Я прихожу сюда с ним поговорить. Иногда приношу радио и включаю для него музыку. Но это еще не все. Я стала чествовать ветер в деревьях, развешивая на ветках кухонные приборы, консервные банки и ракушки. Я отпраздновала рождение Мэй и моей капусты, разодрав простыни на полоски и развесив их на плакучей иве. Я по любому поводу зажигаю свечи на окне. И разговариваю с овощами, с древесной корой и даже с луной. И, кстати, знаешь что? Я теперь чествую полную луну. Я собираюсь устроить пиршество по случаю следующего полнолуния, оно будет через три дня. Пиршество при лунном свете под ивой. Я боялась заговорить с тобой об этом. Глупо, да? У нас у всех есть свои верования и свои ритуалы. Я на мгновение прерываюсь, чтобы заглянуть ему в глаза. Ришар стоит, разинув рот. — У вас с Анной есть церковь и надежда на рай. Правда? А у меня — вот это: земля, деревья, растения, которые рождаются и умирают, но потом возрождаются, у меня есть ветер, который поет и заставляет плясать яркие краски на деревьях. Я чествую жизнь во всех ее проявлениях и я верю, что Бен затаился в стволе сосны. Это совершенно бессмысленно, и в то же время в этом очень много смысла. Все, что я знаю, — насколько же мне, черт возьми, от этого легче! Ришар смеется. Я спохватываюсь: — Не надо было чертыхаться при тебе! Он продолжает смеяться. На ветку прямо над нами садится птичья пара. Две малиновки. Крохотные, кругленькие, гордые. С интересом смотрят на нас. — Если бы здесь не было тебя, я поговорила бы с ними. Ришар улыбается. Я прекрасно вижу, что он утратил дар речи, не может найти слов, и потому говорю ему: — Давай я оставлю тебя здесь? Можешь сесть на табурет, он для того и поставлен. Если боишься не найти дорогу домой, я могу на обратном пути бросать сосновые шишки. Но Ришар качает головой. — Спасибо, дорогу я, наверное, найду. Тогда я на цыпочках ухожу. Гора с плеч свалилась. Думаю, он вернется домой не скоро. Он давно не был на кладбище, ему надо наверстать упущенное. Я иду посмотреть на свои цветы: тюльпаны, гиацинты, крокусы, нарциссы. Всего через несколько недель они распустятся. А может быть, даже и через несколько дней. Пока что они закрытые и слабенькие, но краски уже угадываются. Особенно нежно-лиловый оттенок крокусов. Что мне делать со всеми этими цветами? Со всеми этими красками? Плести венки. Маленькие корзинки, я смогу опускать их в ручей, чтобы плыли по течению в честь весны. Сердце у меня пускается вскачь. Да, точно. Праздник весны. Цветочные плотики поплывут, чаруя другие глаза. Я возвращаюсь домой взволнованная. Варю суп, заглядывая в одну из записных книжек мадам Юг. Суп-пюре из брюквы. По радио поет Жак Брель. Есть два вида времени: одно ждет, другое надеется… А потом на голос Бреля накладывается голос Ришара: — Они украли твое обручальное кольцо и браслет. Я оборачиваюсь, от неожиданности едва не порезавшись, и вижу перед собой лицо Ришара — совсем не такое, какое было у него всего-то час назад. Слезы промыли ему глаза и многое унесли с собой. — Твои кольцо и браслет исчезли, — повторяет он. — Правда? — Это чета малиновок. — Откуда ты знаешь? — Как только ты ушла, они забрались в дупло. Я туда заглянул. Там больше ничего нет. Только гнездо. Наверное, я должна была разозлиться или расплакаться, огорчиться, утратив то, что теснее всего связывало меня с Бенжаменом, но я улыбаюсь. Улыбаюсь и говорю: — Я же тебе так и сказала… Это место куда более живое, чем камень. Тем же вечером мы накрываем стол в саду. Ришар сам предложил. — Зачем ждать полнолуния? — спросил он. Диван из палет готов принять наши седалища, и стеклянная столешница уже прикреплена на место. Ришар подвел туда электричество, чтобы мы видели свои тарелки, но я предупредила его: и речи не может быть об электрическом свете во время пиршества, при искусственном освещении ничего не осталось бы от священного мгновения. Мы кутаемся в пледы и старые пальто. Здесь даже за несколько дней до весны воздух все еще прохладный. — Я кое-что придумал для церемонии полнолуния, — говорит Ришар, на минутку перестав хлебать суп. — Вот как? — Я мог бы вырезать что-нибудь для священной сосны. Тотем. Какой-то предмет. Пока не знаю что. — У тебя с собой инструменты? — Я всегда вожу их с собой в багажнике. — Это было бы неплохо… — Отнесем это туда, к сосне, в ночь полнолуния. Я горячо одобряю, мне нравится эта мысль. Я так счастлива, что разделила с Ришаром тайну своих странных действий. И вдвойне счастлива от того, что он ко мне присоединится.

Мы с Ришаром могли бы вечно вот так жить вместе в старом доме. Мы из тех, кому легко ужиться друг с другом, потому что мы умеем молчать и сохранять расстояние, потому что мы зеркально отражаем друг друга. Время текло бы гладко и безболезненно. Но Ришар в конце концов уехал. Потому что Анна позвонила ему и напомнила: больничный заканчивается и в следующий понедельник его ждут на работе. Потому что ему стало лучше. Потому что Анне, Кассандре, Янну и маленькой Мэй он тоже нужен. Он взял с собой флешку, которую я несколько месяцев прятала в ящике с ножами. — Посмотрю, как только доберусь до дома, — пообещал он мне. Я поняла, что он будет плакать, увидев это, но и гордость тоже почувствует. Поэтому я ее ему и отдала. Ришар уехал, а у меня распустились цветы. Первыми были крокусы. Маленькие, но стойкие цветочки с лепестками насыщенного фиолетового цвета вокруг золотистой сердцевины и оранжевых тычинок. А вскоре к ним присоединились и нарциссы. Не успела я опомниться от восторга, как белые лепестки раскрылись, и показались ярко-желтые трубочки. Нарциссы, вестники весны… Я уже потянулась за телефоном, чтобы позвонить Жюли, но спохватилась — слишком рано. Лучше дождаться цветения хотя бы тюльпанов. Я сняла со стены листок с надписью Чествовать и прикрепила на его место новый. Делиться Я считала дни, совсем забросила овощи, уже начала представлять себе, как будут выглядеть мои венки или цветочные плотики. Назавтра, хотя тюльпаны еще не показались, я решила позвонить Жюли. — Я тут придумала одну странную штуку и хотела бы, чтобы ты мне помогла… Она отвечает, как будто речь о чем-то само собой разумеющемся: — Ну конечно. И что же ты такое придумала? Я с трудом подбираю верные слова. — Отпраздновать весну. — Отпраздновать весну? — Да. Чествовать распустившиеся цветы. — В саду уже все цветет, да? — Не совсем. Пока только крокусы и нарциссы. — Надо бы мне приехать. — Когда ты возвращаешься? — В эти выходные. Пригласишь меня пообедать? — Нет. — Нет? — У меня другой план. Он еще не совсем сложился у меня в голове, но Жюли мне необходима. Она лучше меня знает эти края, и потом, у меня на стене написано: Делиться. Мне больше не надо быть одной, чтобы чествовать. — Я хотела бы устроить пикник на берегу ручья. Поблизости от дома. Это реально? — Да… Да, это реально. Но сад… я хочу посмотреть на цветы. — Заезжай за мной и увидишь сад. — Хорошо. Договорились. — И отпразднуем весну у ручья. Пауза. А затем я слышу чуть насмешливый голос Жюли. — Аманда, ты и раньше была немного странная, но мне начинает казаться, что со временем это усугубляется… — Нет. — Нет? Ты уверена? — Совершенно уверена. Когда ты в первый раз позвонила, ты была в двух шагах от того, чтобы найти меня бездыханной в моей постели. Из-за снотворного, которое я глотала весь день. Ей требуется несколько секунд, чтобы воспринять и усвоить эту информацию. Затем она ровным тоном спрашивает: — А теперь перестала? — Да, теперь я всего лишь хочу бросать венки в воду. Она смеется, и я ей вторю. — Хорошо. Я согласна. И согласна, что легкое улучшение есть, но пока незначительное… — Значит, договорились? В субботу в полдень? — Я привезу скатерть для пикника. Чудовищную. Красную с золотом. Это мамина. Она выглядит невероятно винтажной. Я верю ей на слово, и мы прощаемся, окончательно договорившись встретиться в следующую субботу. В ожидании Жюли я не сижу без дела. Я развешиваю по стенам гостиной все десять календарей мадам Юг. Они образуют фриз. Все они открыты на странице апреля, потому что сегодня шестое число именно этого месяца. Время бежит. Понятно, что на всех апрельских страницах фотографии цветов. Я узнаю нарциссы и крокусы, но что за красивые цветы на деревьях, я не знаю. Может быть, Жюли мне про них расскажет. Я собираю в лесу палочки, из которых смогу построить плотики для своих цветов. Располагаюсь в тени ивы на своей новенькой садовой мебели. Вместо того чтобы соединять палочки, большую часть времени я провожу в мечтаниях, пытаясь представить себе повседневную жизнь Поля и Люси. И все же дело двигается. Мои плотики обретают плоть. Я выкладываю палочки в ряд, а потом соединяю их белой веревочкой, той, которой подвязываю растения в саду. Той же веревочкой, когда настанет день Д, я привяжу к плотикам цветы. Я складываю плотики в спальне, на полу у кровати. Их дюжина. Вполне достаточно — так я решила с самого начала. А потом подумала, что двенадцать — идеальное число: двенадцать, по числу месяцев в году. Как-то днем я решаю покрасить сиденье сделанных Ришаром качелей в светло-зеленый цвет и прицепляю к веревкам, на которых они подвешены к сосне, десятки цветков одуванчика. В тот же день я замечаю первый росток гиацинта. Гроздь крохотных душистых сиреневых колокольчиков на одном стебле. Я вижу в этом знак: гиацинты вовремя явятся на мой весенний праздник. Еще нет десяти, а я этим субботним утром уже закончила украшать цветами свои плотики. Приготовила бутерброды и фруктовый салат, завернула все в пленку. И даже достала стаканчики и сладкое белое вино, все это красуется на кухонном столе. Да, я вполне готова. На два часа раньше. Сижу под ивой на садовой скамье, любуюсь дюжиной своих плотиков, на которых сплетаются между собой нарциссы, крокусы, гиацинты и дикие фиалки. Свежие. Прекрасные. Пахнут божественно. Кот обнюхивает кучку оставшихся цветов — я срезала слишком много, они не уместились на плотиках — и, щурясь, уходит. Для него они слишком душистые. А я любуюсь красками этой кучки, фактурой и формами венчиков, лепестков, колокольчиков, вдыхаю ароматы. «Напрасно пропадают, — думаю я. — Что с ними сделать? Все смешать и засушить? Нет, так они тоже пропадут напрасно. Отнести Бенжамену? Корни сосны и без того уже усыпаны голубыми, лиловыми, белыми и желтыми лепестками». Вытягиваю ноги, устраиваюсь поудобнее на своей скамье из палет. Мысли блуждают. Я думаю про качели Мэй, вспоминаю, как их подвешивали: Ришар держит веревку, Мика стоит на лестнице, Лола сидит в траве. Лола в черном платье с оборками срывает маргаритки и плетет из них браслеты небрежными, но все же грациозными движениями. Пальцы проворно двигаются, а глаза на них не смотрят, они устремлены на Мику, ловят его взгляд. Да, она сплетала маргаритки, не думая о том, что делает, и на ее хрупком запястье появился сначала один, потом два, три, четыре браслета. Я подбираю под себя ноги, встаю. Я знаю, что делать с лишними срезанными цветами. Шорох шин синей «Твинго» отвлекает меня от длинного ожерелья из нарциссов. Машина останавливается перед домом, из нее вылезает пара голых ног, хлопает дверца, и Жюли появляется вся целиком. На ней весеннее платье, белое в красных маках. Темные волосы развеваются вокруг лица. Она уверенным шагом идет ко мне — или к иве — и восторженно кричит: — Ты снова преобразила дом! Жюли обнимает меня за плечи, чмокает, обдавая ароматом духов, и продолжает, блестя глазами: — Ты перекрасила ставни, поставила садовую мебель — а что еще? Я показываю ей на недавно покрашенные качели, прячущиеся в тени сосен. — Это ты их сделала? — Мой свекор. — А это? Она показывает пальцем на мои неуклюжие цветочные украшения. — Да… Пробую… — Это красиво и необычно! Она поворачивается к плотикам. — Боже, до чего же ты творческий человек, Аманда! — Это просто поделки, чтобы скоротать время. — Знаешь, ты могла бы предлагать это для свадеб! Я подумала, что она говорит о моих плотиках, но она берет в руки браслеты. — Они недоделанные… — Конечно, у тебя же нет никаких материалов! Но если ты добавишь резинку, застежки, несколько крючков, получится готовая работа. Она берет длинное ожерелье, прикладывает к груди поверх цветастого платья. — Видишь, как выигрышно смотрится! Я не шучу. Представляешь себе концепцию? Эфемерные украшения из настоящих цветов. Я уверена, что в разгар сезона свадеб это выстрелит! А запах? Неподражаемый! Аромат свежих лепестков! Она закрывает глаза, осторожно приподнимает ожерелье, вдыхает запах. — Мне кажется, будто я вернулась в счастливые времена, когда здесь жила мама. Мой серый кот подходит к ней поздороваться, и она — что ей еще остается — открывает глаза. Мой дикий зверь любовно мурлычет. Будь на месте Жюли кто-то другой, я бы, чего доброго, приревновала. — Ну хорошо… Это еще не все. Нам надо доехать до места, — говорит она, распрямляясь. — Ты нашла для нас ручей? — Еще лучше. Мы садимся в машину Жюли, я пристраиваю на колени сумку с едой. Чудесный день, довольно прохладный, но солнечный. И пока мы выезжаем на проселочную дорогу, я невольно думаю, что мы с Жюли впервые вместе выбираемся за пределы моего дома, и это меня радует. Еще четверть часа, и мы паркуемся на стоянке, где, кроме нашей, всего одна машина. Жюли не хотела раскрывать мне секрет, но на указателе-то написано — КАСКАД СЭЙ. Сделав вид, будто не заметила его, иду следом за Жюли по каменистой тропе. Мы нагружены, и когда тропа превращается в склон, утыканный большими обомшелыми камнями, подниматься становится нелегко. Нам приходится изменить стратегию: Жюли взбирается первая, оставив сумки внизу, я протягиваю их ей и в свой черед взбираюсь наверх. Когда трудности преодолены, дорога становится приятной, не могу этого не признать: мягкий зеленый мох, журчание ручья, вдоль которого мы идем, солнечный свет, пробивающийся сквозь ветки, звуки наших шагов и катящихся камешков. Нам встречается гуляющая пара, вежливо с нами здоровается, затем Жюли, идущая впереди, опускает сумку на землю. — Мы пришли. Шум воды здесь громче, оно и понятно: мы стоим перед водопадом, конечной целью прогулки. Вода с силой бьет из скалы и обрушивается на камни. — Поедим здесь? — предлагает Жюли. — А твои плотики спустим на воду ниже… Тогда они не разобьются. Я радостно соглашаюсь, и мы идем искать плоский, нагретый солнцем камень, чтобы расстелить на нем плед. Сладкое белое вино. Вкусные бутерброды. Мне все еще трудно поверить, что я здесь, посреди Оверни, вне дома, вместе с дочерью прежней его владелицы. Моя жизнь не имеет ничего общего с той, какой она была десять месяцев назад. Я не имею ничего общего с той, кем была десять месяцев назад. Я в некотором смятении и предпочитаю слушать Жюли — она рассказывает про свою работу, про свою квартиру в Клермон-Ферране, про биполярную соседку и про невыносимого управляющего товарищества жильцов. Мы затыкаем пробкой бутылку с вином и упаковываем остатки еды, собираясь пройти по берегу и спустить мои цветочные плотики на воду ниже по течению. Я помогаю Жюли сложить скатерть мадам Юг, и мы трогаемся в путь. Навстречу нам двигается большая семья с мячом и корзиной для пикника. Мы осторожно, стараясь не поскользнуться, перебираемся с одного обросшего мхом камня на другой. Жюли подобрала большую ветку и опирается на нее как на туристическую палку. Пара малиновок, до странности похожих на обитателей моей священной сосны, некоторое время порхает вокруг нас. А потом Жюли спрашивает: — Аманда, могу я задать тебе нескромный вопрос? Я стараюсь не медлить с ответом, но это трудно, она застала меня врасплох. — Да. — Вот что… Я подумала… Ты встречаешься с другими людьми, кроме меня? Мне не по себе, тем более что я толком не понимаю, куда она клонит. — Да… Не так часто, но время от времени я встречаюсь с другими людьми… — С мужчинами? Так. Теперь я, кажется, поняла, куда она клонит, но лживо подтверждаю. — Да. — С мужчинами твоего возраста? — Не совсем… — Если ты про твоего свекра, строителя качелей, — это не в счет. Я не знаю, что ответить, и потому молчу. Мы идем дальше. — Давно его не стало? В ее голосе не слышно и тени осуждения, и потому я соглашаюсь ответить: — Через два месяца будет год. Жюли молча кивает. — Его звали Бенжамен, — прибавляю я. Жюли улыбается и тихонько повторяет: «Бенжамен», как будто оценивает звучание имени. — Говорят, траур в среднем длится год. Ты веришь в эти глупости? Я пожимаю плечами. Траур? Я не вполне понимаю, что означает это слово. И как тогда можно сказать, что он начался или закончился? — После папы мне стало лучше через полгода. Конечно, все было по-другому. Мама была еще жива, я только начала работать, у меня столько всего происходило в жизни. С мамой было намного дольше. Мне кажется, два года. Может, даже дольше… Так что в эту чушь насчет длительности траура я ни на секунду не поверю. Она с ангельской улыбкой поворачивается ко мне. — Все, что я знаю и что могу сказать, — ты молода и весна идет. Похоже, в ее словах есть какой-то намек, связанный с тем ее нескромным вопросом, но мы уже дошли до места, где ручей становится спокойнее и где нам будет удобно встать на колени, чтобы опустить цветы на воду, и я вместо ответа говорю: — Здесь лучше всего. Я бережно извлекаю плотики из своей полотняной сумки. Жюли сидит по-турецки на обомшелом камне. — Можно мне сказать несколько слов? Я поднимаю голову — вот неожиданность. — Несколько слов? — Да. По случаю официального спуска плотов на воду. — Ты смеешься надо мной? — Нет. Я подумала, что надо сказать несколько слов. Все еще не понимаю, шутит она или нет, но соглашаюсь. — Скажи, если хочешь. Жюли встает на своем обомшелом камне и, когда я направляюсь к воде с первым плотиком, торжественно откашливается. — Так… Значит, ты, Аманда, сегодня позвала меня сюда для того, чтобы отпраздновать приход весны. Но приход весны — это еще и выход из зимы. Завершение особого периода, который животные проводят в спячке, а мы, люди, привыкли в это время затаиваться, замыкаться в себе. Ничего удивительного… Еще древние китайские тексты описывали зиму как время отрешенности, погружения в свои мысли и чувства. Время, отведенное для возрождения. Знаешь, какие слова они использовали? Она ждет моего ответа, и я мотаю головой. — Они описывали зиму как время закрывать двери и хранить сокровище. Красиво, правда? — Да. Красиво. — Ну вот. Ты закрыла дверь, чтобы сохранить сокровище, а сегодня настало время ее открыть. Она церемонно наклоняет голову, подавая знак, что я могу опустить на воду свой плотик, и я это делаю. Он никак не выровняется, качается на волнах, его сносит течением, но я его отпускаю. Мои цветы, их венчики, их колокольчики, их ароматы и краски исчезают за поворотом ручья. И тогда Жюли, гордясь собой, спрыгивает с камня. — Можно мне кое-что добавить? — Да, конечно. — Это цитата, слова писательницы и куртизанки Нинон де Ланкло. Знаешь такую? — Нет. Губы Жюли подрагивают. На ее лице появляется веселая улыбка, и она громко, с силой произносит: «Пожалеем горлиц — они любятся только весной!» И тут я уже не знаю, злиться ли мне, удивляться, закатить глаза, выругаться или просто улыбнуться. Все, что я знаю: Жюли ждет, что я развеселюсь, и в моей новой жизни я именно ее, и ее одну, выбрала себе в подруги. Так что я хоть и закатываю глаза, но не забываю улыбнуться, и довольная Жюли заявляет: — Я спущу на воду следующий! Да, мои чествования и празднования решительно изменились, и даже очень, но Жюли права: закрывать двери и хранить сокровище надо зимой. Пришла весна. Доказательство этому черным по белому написано на стене моей кухни: Делиться.

Несмотря на то, что мы с Жюли отпраздновали приход весны. Несмотря на то, что цветы раскрасили мой сад. Несмотря на робкое апрельское солнце. Я не могу избежать ее… Этой роковой даты. 13 апреля. День рождения Бенжамена. Ему должно было исполниться тридцать три года. Бенжамен был Овном. Не знаю, что говорит про его характер астрология. Я в нее никогда не верила. Я знала, что его знак — Овен, как знала, что он родился ровно в полдень. Если подумать, я знаю про Бенжамена много незначительных подробностей. Он всегда сначала съедал мясо, потом овощи. Утром мобильник будил его мелодией «The Power The Glory»2, и за завтраком она играла у меня в голове. Вообще-то его любимой песней Джимми Клиффа была «Rebel In Me»3, но ее он для будильника не выбрал, потому что она слишком медленная и сентиментальная, и ему захотелось бы остаться в постели и ласкать меня. Он отказывался срезать остатки дредов, потому что они напоминали ему о молодости, это был символ. Он всегда внезапно убегал в туалет, когда заканчивался слишком трогательный фильм. Он в самом деле думал, что я не разгадала его хитрость. Он носил только черные или темно-синие трусы-боксеры, и никаких объяснений для этого не было, во всяком случае разумных объяснений. Он больше любил кофе, чем чай, и все же с десертами часто пил «эрл грей», чтобы «поддерживать свой английский шик». Он смеялся по сто раз на дню. Ему больше нравилось целовать меня в волосы, чем в губы, он находил это куда более эротичным. Он брился только по средам и по субботам. А еще он обожал, когда я надевала огромные шерстяные носки и свитера, которые были мне велики, он мне сам их давал. Я так и не поняла почему. Думаю, по сути именно этим измеряется любовь, которую ты к кому-то испытываешь… множеством незначительных подробностей о ком-то, которые ты старательно собираешь. Я любила Бенжамена больше, чем саму себя. Кажется, сейчас я люблю его еще сильнее. Время поработало над болью, она теперь не такая острая, но любовь только растет. Так что чем ближе его день рождения, тем труднее мне сохранять легкость и безмятежность, которые я обрела за последнее время. У меня довольно серьезный рецидив. Я забросила свой сад, я не звоню ни Ришару и Анне, ни Янну и Кассандре. Они, наверное, тоже несут этот груз. Нет, 11 апреля, за два дня до его дня рождения, я делаю нечто непостижимое для себя самой — я беру телефон и звоню Элии, на ее номер в Доме молодежи и культуры. У нее обеденный перерыв, и она отвечает на звонок с некоторым удивлением в голосе. — Аманда? Мы с ней не виделись после похорон Бенжамена. Поначалу она присылала мне сообщения, на которые, в общем, незачем было отвечать. Мои мысли с тобой. В другой раз: Я рядом. И последняя эсэмэска: Надеюсь, у тебя все в порядке. Мои ответы были короткими и безличными. Спасибо, целую. Неизменно одно и то же. В конце концов она перестала писать. Не то чтобы я этого хотела, но у меня не было сил поддерживать отношения, как с ней, так и со многими другими. — Все в порядке? — спрашивает она, поскольку я не отзываюсь. — Да, все в порядке. Я… Не очень понимаю, зачем я сегодня ей звоню. Неловко подыскиваю слова. — Хотела узнать, как дела. Непостижимо, я сама для себя непостижима. На меня так подействовало то, что Мика сказал в прошлый раз? Что Элия так и не стала прежней и больше не заливается смехом? Или воспоминание о том, как годом раньше мы праздновали день рождения Бенжамена? Мы встретились в дальнем зале бара. Ирландского паба. Там были Янн и Кассандра, Элия со своим тогдашним дружком (забыла, как его звали), был Фред, директор ДМК, с женой Селиной, Юсеф, спортивный тренер, который приходил в ДМК каждую неделю на несколько часов, и стажер Элии, не то Энтони, не то Антонен, точно не помню, симпатичный и далеко не робкий молодой человек. У нас была отличная компания. Пиво лилось рекой. Меня усадили на банкетку, и я то и дело задевала стол объемистым животом. Они подарили Бенжамену футболку с надписью «Суперпапа» и кучу всего связанного с рождением Манон: беруши, снотворные, розовую бутылочку с соской, большую кофейную кружку, витамины и рюкзак-переноску для младенца с надписью I love my dad4. Я, конечно, пива не пила, но и без него была в легкой эйфории, или попросту счастлива. Мы поиграли в дартс, потом на бильярде, а когда стало очень заметно, что все перебрали, Кассандра помогла мне вытащить всю компанию наружу, а там круглосуточная и работающая без выходных закусочная только и ждала случая наполнить наши животы кебабами, способными впитать литры пива. Там мы и закончили вечер. Да, наверное, воспоминание об этом и подтолкнуло меня сегодня в полдень позвонить Элии. — Да так, все неплохо… — отвечает она. — Я хочу сказать… Здесь продолжается обычная жизнь. Детишки — совсем пропащие, маленькие гении, зануды. Как видишь, рутина. По тону ее голоса я чувствую, что Элия взволнована моим звонком. Еще бы… — А у тебя как дела? — спрашивает она. — Нормально. Мне больше нечего сказать. Я уже жалею, что позвонила. Пауза. Я слышу, как она откашливается и ерзает в своем кресле. — Слушай, очень удачно, что ты позвонила, мы… Мы тут хотели собраться и выпить, в среду. — В среду? — Тринадцатого числа. Снова пауза. Я открываю рот, но у меня в горле пересохло, и я молчу. — Мы давно тебя не видели. Знаешь, мы были бы рады. Мы часто тебя вспоминаем, но не решаемся позвонить… Я знаю, что теперь от меня требуется внятный ответ. Сглатываю комок в горле и говорю самым непринужденным тоном, каким только могу. — Я… Почему бы и нет, но… Знаешь, я сейчас далеко… — Ты могла бы переночевать у Янна и Кассандры. И снова пауза, и снова я слышу, как Элия ерзает в кресле. — Послушай, Аманда, мы встречаемся в восемь в «Джеймс-пабе» в Старом городе. Потом пойдем есть кебабы или пиццу. Если Янн и Кассандра не могут тебя принять или если ты боишься их побеспокоить, из-за ребенка, можешь переночевать у меня, поспишь на раскладном диване. — Спасибо, я… я что-нибудь придумаю. Я просто стараюсь выиграть время. Я сейчас неспособна ничего решать. — Перезвони мне во вторник, чтобы договориться, ладно? — Ладно. — Мы будем рады с тобой повидаться… Мой ответ тонет в криках где-то там, за спиной у Элии. — Аманда, мне надо идти, кажется, там двое дерутся. Позвони мне во вторник. — Хорошо. Она отключается. В оставшиеся дни я раз двадцать меняю решение. Из-за этого я плохо сплю. Я так и не могу собраться с мыслями, чтобы перезвонить Элии во вторник. Поздно вечером она оставляет мне голосовое сообщение, говорит, что на всякий случай разложила для меня диван. Не знаю, тронута я этим или напугана. Весь день 13 апреля для меня настоящая пытка. Меня бросает в холодный пот при мысли о том, что придется так далеко ехать на машине, а потом сидеть в дальнем зале бара под сочувственными взглядами Юсефа, Фреда, Селины и остальных. Я ни на чем не могу сосредоточиться, ничем заняться, я не в силах произнести ни слова у священной сосны. Только скребу кончиком ногтя розовую чешуйку коры и заламываю руки. Я знаю, что Бенжамен одобрил бы эту поездку, но ему-то легко, не он окажется в компании с тенью своего призрака над пивными кружками. Жюли звонит во второй половине дня, я, само собой, не отвечаю. Она оставляет голосовое сообщение, я его не слушаю. Когда я приняла решение? Сама не знаю. Во всяком случае ничего не делалось сознательно. И все же к шести вечера я каким-то образом стою накрашенная, надушенная и наряженная в черное платье перед зеркалом в ванной. Глаза у меня слишком черные, губы слишком розовые и свежие, волосы слишком чистые, и это платье, которое я приберегала для особых случаев, совершенно не подходит… Я знаю, что, если хочу вовремя добраться до паба, ехать надо прямо сейчас. И все же стою, застыв перед своим отражением, упираясь руками в края раковины. Составляю в уме список причин отменить эту встречу: будут другие случаи, я не обязана принимать приглашение. Серый кот еще не вернулся с охоты, я не могу уехать, оставив его на улице. День рождения Бенжамена — не самый подходящий повод для вечеринки с его друзьями. Я никогда не любила водить машину в темноте. Не знаю, какой довод оказывается главным, но в конце концов я беру ватный диск и средство для снятия макияжа и стираю все краски со своего лица. Так разумнее. Поеду в другой раз… Вечером я слушаю голосовое сообщение, оставленное Жюли. Голос у нее, как мне кажется, еще более радостный, чем обычно. «Аманда, перезвони, мне надо срочно что-то тебе рассказать». Вот и все ее сообщение. Довольно короткое. Я сижу в своем сером кресле. Телефон лежит на подлокотнике, показывая мне несколько слов, ответ Элии, который я получила несколько минут назад. Жаль, до следующего раза. Может быть, надо было сказать ей правду: я не готова, пока не готова — вместо того, чтобы чудовищно врать про жестокую мигрень. Чтобы больше об этом не думать, звоню Жюли. Голос у нее все такой же веселый. — Привет, Аманда! Вот хорошо, ты получила мое сообщение? — Да, только что. — Имей в виду, у меня отличная новость! — Вот как? — Я рассказала про твои цветочные украшения одной девушке на работе. Она тур-менеджер, как и я, только по зоне Прованс — Альпы — Лазурный Берег, но дело не в этом… Главное — она в следующем месяце выходит замуж, и ее очень заинтересовала концепция эфемерных природных украшений… Жюли умолкает, нетерпеливо ждет моей реакции, но она застала меня врасплох, и я слегка ее разочаровываю. — Аманда, ты здесь? — Да-да. — Ты слышала? — Да… — Она просит показать ей два-три образца того, что ты могла бы сделать. Ей хотелось бы браслет и венок на голову. Я сглатываю. Какого черта Жюли пытается меня в это втянуть? — Тебе необязательно куда-то ехать. Если ты согласна, я могу забрать их у тебя в эти выходные и в понедельник принести ей на работу. Как ты думаешь, это реально? — В понедельник… — У тебя будет три дня. Она делает паузу, чтобы я могла подумать. — Я… Ты же знаешь, я никогда всерьез этим не занималась… То, что ты видела, — всего лишь поделки, ничего серьезного… Я мастерила их, чтобы скоротать время. — Ты талантливо сочетаешь цвета и формы. А это главное, Аманда: глаз, а не техническая сторона. Для нее ты найдешь все, что тебе понадобится, в магазине для творчества и рукоделия. Застежки, клей, ну, я не знаю! Ты человек творческий, ты поймешь! — Жюли, послушай… Я встаю с кресла и начинаю нервно расхаживать по кухне. — Я никогда не… — Аманда, я не собираюсь на тебя давить, я просто предлагаю. Но она правда очень загорелась. Всего по два-три браслета и венка. Чтобы показать ей твою работу. — Три дня, говоришь? — Да. Я могу заехать за ними в воскресенье утром. Я останавливаюсь у окна. В темноте не могу подробно разглядеть сад, но помню, что сегодня утром видела первые цветы земляники. Нежные белые лепестки вокруг желтой серединки. Я знаю, что она станет расти и превратится в ягоду, сначала зеленую, потом красную. Мои тюльпаны еще не раскрылись. Это вопрос нескольких дней. Я пытаюсь представить себе браслеты и венки и думаю, что цветы земляники чудесно сочетались бы с моими крокусами и гиацинтами… — Аманда, я не хочу на тебя давить. Повторяю, я просто даю тебе шанс воспользоваться такой возможностью. Если все получится, мы сможем предлагать то же самое для других свадеб… А если ей не понравится — мы про это дело забудем, все очень просто. Я верну тебе твои браслеты, и не станем больше об этом говорить. — Я поняла… — Согласна попробовать? — Да. Ничего не обещаю, но попробовать согласна. — Отлично! Я приеду за образцами в воскресенье утром. Договорились? — Договорились. — Целую тебя. — И я тебя. — До воскресенья! Мы расстаемся. Не очень понимаю, во что ввязываюсь, но одно несомненно: Жюли только что вытащила меня из ямы и спасла от временного рецидива. Для начала я рисую на листке бумаги браслеты и венки, это мне помогает яснее представить их. Набрасываю сиреневые колокольчики моих гиацинтов, желтые трубочки моих нарциссов, темно-лиловые лепестки моих крокусов, плющ, соединяющий мои цветы и добавляющий зеленые штрихи, и простые, свежие маргаритки — для чистой белизны. Я придумываю разные модели. Одна — очень яркая, в синих, сиреневых и фиолетовых тонах, соединяет в себе крокусы, гиацинты и дикие фиалки. Она полна энергии и жизненной силы. Рисую более простую, сдержанную, белую модель. Маргаритки, нарциссы и цветы земляники, оплетенные плющом. Проблема появляется из-за цветов земляники: не могу решиться их сорвать и погубить будущие ягоды. Обдумываю возможное решение: купить или посадить в своем саду другой вид. А пока придумываю третью модель, минималистскую: веточка плюща, обвивающая запястье и украшенная единственным нарциссом, как на американских выпускных балах. Для венков разрабатываю те же три варианта: яркий, светлый и минималистский. На следующий день я еду в торговый центр, чтобы купить все необходимое для моих украшений: цветочный клей, ленты и джутовый шпагат. На обратном пути заезжаю в магазин для садоводов. Я должна раз и навсегда уладить вопрос с заменой цветов земляники. — Вам нужны белые цветочки? Растения, которое цветет сейчас? Похоже, моя просьба удивила продавщицу, но та старается подойти к делу со всей серьезностью. — Цветочки какого размера? — Маленькие. Самые мелкие. Ее глаза на мгновение вспыхивают. Ей что-то пришло в голову. — Вы знаете иргу? — Иргу? Нет. — Это удивительное дерево. Скорее деревце. Сейчас она уже цветет, крохотными белыми звездочками. Они растут плотными гроздьями, и кажется, что все дерево окутано белым покрывалом. Это очень стойкое дерево, оно может выдержать морозы до тридцати градусов. Продолжая говорить, она жестом предлагает мне идти за ней. Мы выходим во внешнюю оранжерею. Я слушаю, и чем дальше, тем более отчетливым становится ощущение, что ирга — именно то растение, которое я искала. Тысячи белых звездочек… — Это дерево будет вас восхищать в любое время года. Весной — своими цветочками-звездочками, летом — сладкими и сочными плодами. Поначалу они красные, но потом становятся пурпурными. С виду они напоминают ягодки, и они съедобные. Из них получается превосходное варенье, с ними можно печь пироги. К этому моменту я уже покорена, но она добавляет, окончательно меня добивая: — А осенью ее листва становится бронзово-зеленой, потом темно-зеленой и наконец пылающей, медно-красной. Мы входим в оранжерею. Она на мгновение останавливается. — У меня есть несколько в той стороне… Я иду следом за ней, и мы подходим к трем деревцам в горшках. Все три украшены тысячами белых звездочек. У меня загораются глаза. — Именно то, что надо. В машине, на обратном пути, я все время поглядываю на свою иргу. Сегодня же, да что там — как только приеду домой, посажу ее в землю. Хочу видеть, как она живет в моем саду, как ее белизна смешивается с зеленью сосен, с синими и сиреневыми цветами. Где мне ее посадить? Я хочу устроить ее в самом лучшем месте. Чтобы там был солнечный свет, но не слишком много. Я хочу видеть ее из своей гостиной. Каждый день ею любоваться. А потом мне приходит в голову… У Поля была его ива. У мадам Юг — ее сад и ее яблони. У Бенжамена есть священная сосна. А ирга будет для Манон. Для моей прекрасной, чудесной Манон. Звездный дождь, сладкие плоды и сияние тысячи рубинов…

Мэй приедет ко мне первого мая. В праздник труда. Появится одновременно с ландышами. Так говорит мне по телефону Кассандра одним солнечным апрельским утром. Я все еще работаю над браслетами и венками, заказанными коллегой Жюли. Образцы, которые я передала ей, ее явно покорили. Для себя она выбрала белую сдержанную модель, а своих четырех подружек хочет украсить браслетами и венками в сине-сиреневых тонах. Совершенно неожиданный заказ на десять комплектов застал меня врасплох, но еще больше подогрел энтузиазм Жюли. «Я сделаю для тебя сайт», — заявила она. Теперь я только тем и занимаюсь, что придумываю эти украшения, потому что до свадьбы осталось всего несколько дней, и сажаю в саду новые цветы: георгины, калифорнийскую сирень, клематисы с крупными цветками — если появятся предсказанные Жюли новые заказы, мне надо будет как-то их выполнять. В этот прекрасный день в конце апреля Кассандра по телефону планирует доставку Блошки. — Мы могли бы приехать вечером тридцатого и переночевать у тебя. Ришар сказал, у тебя есть кушетка, на которой можно спать… Тогда Мэй первую ночь у тебя провела бы с нами… — Конечно. Я приготовлю вам ужин. — Ты просто чудо! Мы уедем первого утром. Янн забронировал для нас номер на два дня в спа-отеле. Мы приедем за Блошкой второго в конце дня, если ты согласна. Думаешь, так получится? — Конечно. Сыплются советы и рекомендации, я чувствую, что Кассандра немного беспокоится, расставаясь с Мэй на двое суток. Мне кажется, это вполне нормально, я реагировала бы так же. — Ладно, не буду больше морочить тебе голову, — под конец говорит Кассандра. — Я тебе все запишу, и потом, мы успеем поговорить об этом за ужином. — Конечно. — Десертом не занимайся, мы заедем в нашу кондитерскую за клубничным тортом. — Хорошо. Это замечательно, у них лучшие клубничные торты во всем Лионе… Я старательно готовилась к приезду Мэй. Вылизала каждый уголок своего дома. Собрала цветы и расставила везде букеты. — Ты принимаешь у себя английскую королеву? — удивилась Жюли, приехав утром двадцать девятого. — Нет, мою маленькую племянницу. Она восхищенно присвистнула и объявила, что никогда еще не видела дом таким сияющим. Жюли приехала за браслетами и венками: свадьбу празднуют сегодня. Она сама доставит все невесте и подружкам за небольшие комиссионные, так мы договорились. Я держу украшения в холодильнике, чтобы они сохранили всю свою свежесть. — Смотри, что я тебе привезла, — говорит Жюли, достав из сумки красивую перламутрово-серую шелковую бумагу. Мы тщательно заворачиваем браслеты и венки, каждый по отдельности. Получается очень профессионально, как десять раз подряд, все более восторженно, заверяет Жюли. — Включи в машине кондиционер, — советую я, — чтобы они до последнего момента оставались на холоде. — Хорошо. Уже на пороге Жюли протягивает мне чек, и мне приходится несколько раз перечитать, проверяя, не ошибаюсь ли я. Трехзначная сумма, которой я не ожидала. — Ты уверена? — Совершенно уверена. — Материалы стоят не так дорого… — А видение художника — так! Оставив меня в растерянности стоять на пороге, она увозит мои украшения на своей синей машине. Чек с трехзначным числом… Мой первый заработок за много месяцев. Мусака готова, дымится на кухонном столе, но у нас есть дела поважнее: восторгаться достижениями Мэй, смотреть, как она хватает все, до чего может дотянуться, и тащит в рот, переворачивается, хохочет, когда Янн появляется из-за дивана. С ума сойти, как сильно она изменилась за несколько недель. — Подержишь ее? Я покажу тебе ее игрушки. Думаю, это тест, который я должна пройти: они хотят убедиться, что я не уроню их драгоценное дитя, как только они выйдут за дверь. Я справляюсь без особых проблем. Кассандра выкладывает на пол в кухне игрушки из большой сумки. Мягкие зверюшки — некоторые были куплены для Манон, книжки со страницами из различных материалов, музыкальная шкатулка, поющая колыбельные, разноцветные погремушки и любимая игра Мэй… — Кукольный театр, она его обожает! — Правда? — недоверчиво переспрашиваю я, глядя на пестрые носочки, которые должны изображать льва, собачку и девочку. — Да. У Янна очень ловко получается. Он каждый вечер разыгрывает для нее маленький спектакль, разговаривая на разные голоса. Она хохочет во все горло — скоро сама увидишь! Из второй стоящей перед нами сумки Кассандра достает пластиковый таз, чтобы купать Мэй, и все необходимое для купания: нежное мыло, рукавичку из микрофибры, лягушку, которая плавает и плюется водой, противоскользящий коврик. — Хочешь, искупаем ее вдвоем? Наберешься опыта к завтрашнему вечеру. И мы ставим таз в ванну и опускаем в него Мэй. — Ты в любом случае будешь мокрая с головы до ног, — предупреждает Кассандра. — Иногда я сразу надеваю купальник. Так. Я предупреждена. Мы моем пухленькое тельце Мэй, а она брыкается, когда дело доходит до ножек, и трясет головой, когда мы протираем ее лицо рукавичкой. Должно быть, я неплохо справляюсь, потому что после этого Кассандра позволяет мне обсушить малышку, почистить ей ушки, надеть подгузник и теплую пижамку. Когда мы выходим в коридор, Янн, разложив складную кроватку, которую они привезли с собой, ставит ее у меня в спальне, где они, все трое, сегодня будут ночевать. — Если захочешь, можешь потом перенести ее в гостиную, как тебе удобнее. Я уже знаю, что Блошка будет спать в одной комнате со мной. Я слишком сильно боюсь, как бы с ней чего не случилось. — Ну хорошо, — говорит Кассандра. — Я ее уложу, а потом мы сможем спокойно поужинать во взрослой компании. Она уходит в спальню кормить ребенка, а мы с Янном идем в гостиную. — Садись, — говорю я, придвигая ему стул. Он садится. Я достаю из буфета бутылку портвейна, из холодильника — остатки сладкого белого вина. — Как дела на работе? — спрашиваю я, расставляя на столе бокалы для аперитива. — Думаю, меня понизят. — Понизят? — Им не слишком нравится, когда человек каждый день ровно в семнадцать часов уходит домой. — Но ты же справляешься с работой? — Конечно. Не хуже других. Но дело не в этом. В крупных конторах предпочитают тех, кого до двадцати часов видят в опен-спейс. Я горько улыбаюсь, показывая тем самым, что сочувствую ему, но он продолжает: — Да чего там, мне плевать! Думаю, они отстранят меня от этого нового проекта и снова отправят в отдел исследований и разработок заниматься каким-нибудь проектом, который годами не двигается с места. — Они тебя задвинут? — Наверняка. Но это позволит мне уходить каждый день еще раньше. Он улыбается. Он изменился. Может быть, из нас пятерых он изменился больше всех. Думаю, Бенжамен гордился бы им. Нет больше солдатика-наемника фармацевтической индустрии, который сидел тихо и старался не нарываться. — А что Кассандра? Вернулась в больницу? — На прошлой неделе. — И как все прошло? — Хорошо. И даже очень хорошо. Сколько бы она ни твердила, что была счастлива в отпуске по уходу за ребенком, думаю, ей не хватало врачебно-медсестринских сплетен. — А как Ришар себя чувствует? — Ему лучше. Он чаще выходит из дома, бывает в ДМК на репетициях у парнишки, который знал Бенжамена. Мика, если я ничего не путаю. Неожиданно, но я довольна. Наливаю нам аперитив. Янн берет бокал и в свой черед спрашивает: — А ты как? Когда заканчивается твой отпуск? Я долго цежу портвейн. С ним проще проглотить трудный вопрос. — Теоретически в июле. — Ага… — Ну да. Я прекрасно понимаю, что его «ага» требует от меня подробностей, но у меня их нет. Я так и не перезвонила начальнице отдела кадров, хотя с тех пор, как она оставила мне голосовое сообщение, прошло две недели. Она хочет знать, определилась ли я, намерена ли вернуться или нашла другую работу… Я пытаюсь выиграть время. Затаилась. — Ты справляешься? Я имею в виду… финансово? Еще глоток портвейна. Мой бокал почти пуст. — Да. Я смогу продержаться еще несколько месяцев. Арендная плата невысока, и трачу я мало. И потом, я, кажется, нашла способ добыть немного карманных денег. Его брови ползут вверх. Я разожгла его любопытство. — Я делаю украшения из цветов, растущих в моем саду. Эфемерные украшения, которые могут продержаться, пока не закончится праздник. — Необычно. Я пытаюсь прочесть на лице Янна хотя бы намек на скептицизм, но ничего такого там нет. Он отхлебывает портвейн, и его брови снова сдвигаются. — А постоянные? — Что? — Ты не думала о том, чтобы создавать долговечные украшения из цветов? — Нет… Как-то не думала… Растениям свойственно быстро вянуть… — Да-да, конечно. Но должен существовать способ закрепить твои цветы надолго. В нем проснулся инженер. — Что-то вроде технологии, позволяющей создать вечные розы? — Не думаю, что ты сможешь применить здесь метод лиофилизации растений, но должны же быть и другие способы… В этот момент возвращается Кассандра, спокойно застегивая блузку. — Блошка была не голодная. Она падает на стул напротив нас. Я встаю, чтобы сделать ей аперитив — безалкогольный, она же кормящая мать, — и слышу, как она спрашивает: — Что у вас тут за разговоры про лиофилизацию? Как хорошо, что они вдвоем сидят здесь, у меня на кухне. Кассандра, подтянув колено к животу, потихоньку выгребает из блюда мусаку, потому что «умирает с голоду», Янн, развалившись на стуле, звенит льдинками в своем бокале, а я, сидя на стуле по-турецки, поглаживаю серого кота, примостившегося у меня на коленях. Отсутствие Бенжамена по-прежнему над нами нависает, но мы так безмятежны, так расслаблены. Мы впервые настолько приблизились к тем, какими были до трагедии. Беззаботные, радующиеся тому, что мы вместе, непосредственные и веселые. И, поедая мусаку прямо с блюда — я так и не достала тарелки, — мы говорим о Бенжамене. Вспоминаем его день рождения в прошлом году, его сокрушительное поражение в дартс и музыкальный фестиваль Reggae Sun Ska, куда он затащил нас два года назад. Мы засиживаемся за столом до часа ночи, перемежая воспоминания о Бенжамене историями про Мэй. Оголодавшая Кассандра доедает мусаку. — Я же кормлю грудью, — оправдывается она. Мы мигом расправились с клубничным тортом, допили портвейн. В конце концов Янн, самый рассудительный из нас, около часа ночи говорит: — Пора бы уже лечь спать. Нам завтра в дорогу. Они встают, позевывая. Янн обнимает Кассандру, та прижимается к нему. И даже теперь, когда они напоминают мне о моей половинке, вырванной с корнем, я рада, что они у меня гостят. — Ну, пойдем спать. До завтра, Аманда. — До завтра. Приятных снов. — Спокойной ночи. Я смотрю им вслед. Они доходят до конца коридора, дверь моей спальни закрывается. Я еще немного под хмельком и укладываюсь на свою кушетку, не разложив ее и не раздеваясь. В начале мая у Люси Юг всегда было много дел, об этом свидетельствуют календари, развешанные по стенам гостиной. Сажать луковицы летних растений, черенковать цветы, расставлять герани на жардиньерках, сеять морковку, сажать помидоры, прореживать яблони… Я тоже очень занята в эти два первых майских дня, но у меня другие заботы. Кормить из бутылочки. Менять подгузники, трясти погремушки, играть в прятки, прикрывая лицо руками, и смотреть, как она заливается смехом. Знакомить ее с серым котом и подмечать любопытство в ее глазах. — Блошка, это мой кот. Это он приручил меня, а не я его. Кошки иногда так делают. Пойдем, Блошка, я покажу тебе тысячи белых звездочек. Иду с Мэй на руках к ирге. Позволяю ей обрывать крохотными пальчиками белые звездочки. Дую на них, и облако звездочек рассеивается. У нее блестят глаза. Несу ее к священной сосне и взволнованно представляю Бенжамену. — Бен, это Блошка… Вот она, твоя племянница. Смотри, какая красивая. Блошка мало что понимает про священную сосну. Уютно устроившись у меня на руках, тянет пальчики в рот. — Тебе, наверное, странно видеть меня с младенцем на руках… Мне и самой это странно… Я так рада, что Кассандра и твой брат мне ее оставили… Думаю, я хорошо о ней забочусь. Во всяком случае стараюсь как могу. Сейчас ей надо поспать, но потом я покажу ей кукольный спектакль… Она это обожает. Когда Мэй спит, я не решаюсь выйти из дома, боюсь не услышать, если она заплачет. Сижу в гостиной, но каждые десять минут подхожу к двери спальни послушать. Я придумываю для нее кукольные спектакли про львов, которые пытаются схватить маленьких девочек, и собак, которые спасают маленьких девочек, обращая в бегство львов. Во время купания я сочиняю сказку про лягушку, которая боялась воды, но ей приходилось мыться. Мэй ничего не понимает, но смеется. У нее громкий очаровательный смех, младенческий смех, от которого у меня наворачиваются слезы. Я уже люблю ее. Как же я буду любить ее, когда ей исполнится два года, потом пять, потом восемь, когда она будет приезжать ко мне на каникулы и помогать мне сажать луковицы, когда я буду печь для нее яблочные пироги и мы будем ходить гулять к водопаду. Вот бы Янн с Кассандрой вообще не возвращались. Мы качаемся на качелях, я на сиденье, она у меня на коленях. Она кричит, а когда я перестаю раскачиваться, машет ручками, чтобы я продолжала. А когда она ест из бутылочки, прикрыв глаза и урча от удовольствия, я целую ее младенческие волосы и считаю, сколько часов нам осталось побыть вдвоем. Иногда две картинки перемешиваются, и я уже не знаю, вдыхаю ли я младенческий запах Мэй или Манон; тогда мне достаточно взглянуть на ее темно-синие, как у Кассандры, глаза, и образ Манон исчезает. Да, мне хотелось бы, чтобы Янн с Кассандрой вообще не возвращались, и все же я рада второго мая видеть их у себя на крыльце, отдохнувших, с блестящими глазами. Думаю, эта передышка им помогла. Они тискают Мэй, осыпают ее поцелуями, а я стараюсь себя образумить. Но мне все равно больно… — Как вы тут? — спрашивает Кассандра, целуя ее пухлые ручки. — Очень хорошо… Правда. Наверное, она чувствует, что я взволнована, потому что гладит меня по щеке и говорит: — Ты прошла тест. Теперь ты можешь стать нашей официальной няней. У тебя абсолютный приоритет перед всеми членами наших семей. Клянусь! Я растрогана и улыбаюсь ей, стараясь не расплакаться. — И мы хотим видеть тебя почаще! — прибавляет Янн. — А то лишим звания! — подхватывает Кассандра. Мне, понятно, и самой этого хочется, и я дрожащим голосом обещаю: — Да… Я буду приезжать почаще, даю слово. — Аманда, только не плачь! — предостерегает Янн. — Нет-нет. Не буду. Он, смеясь, обнимает меня. И тут я и в самом деле начинаю плакать у него на плече, а он ерошит мне волосы.

В мае я за месяц больше раз выхожу из дома, чем за весь год до того. То и дело наведываюсь к зеленщику, запасаюсь семенами и луковицами. Везу кота на осмотр к ветеринару, а оттуда еду в аптеку за средствами от глистов и от блох. Или мне надо заглянуть в магазин садоводства. Я настолько продвинулась в этом деле, что теперь мне требуются более сложные инструменты. И еще я обновляю свой гардероб. Приходится смириться с очевидностью: килограммы, которые я потеряла после гибели Бенжамена, ко мне не вернутся. Моя фигура, наверное, уже никогда не станет прежней, и мне надоело, что с меня сваливаются штаны. Я все еще стараюсь обойтись безопасными вылазками, туда, где поменьше можно общаться, но первый шаг уже сделан. Жюли приезжает снова в середине месяца, все окна в ее синей «Твинго» открыты, ветер треплет волосы. Она вихрем врывается в сад. — Аманда! Я не могла приехать раньше. Они отправили меня в командировку в Марсель! Досрочный отпуск, но только на бумаге! Потому что за две недели у меня не было ни минуты передышки! Знала бы ты, как трудно вести дела с марсельцами! Она останавливается, чтобы расцеловать и оглядеть меня. — Как дела? — Хорошо. — Купила новые вещи? — Ага. — Так, у меня есть другие заказы для тебя! Я роняю грабли и вытираю перепачканные в земле руки о новехонькие штаны. — Извини, я не успела тебе отчитаться про свадебные украшения, но все, само собой, были в восторге, и невеста, и подружки! На свадьбе была двоюродная сестра невесты, а как же еще, и она выходит замуж в июне. Она хочет такой же венок. А браслет — в розовых тонах. У тебя что-нибудь найдется? Она, как всегда, застает меня врасплох. — Розовое? — Да, розовое. — Нет. У меня разве что тюльпаны… красные и желтые… но ничего розового. Надо подождать, пока распустятся мои георгины. Я посадила их меньше месяца назад. — Не переживай, мы что-нибудь найдем! Я улыбаюсь — мне нравится, что она включилась в этот проект. — Можно было бы добавить комнатные растения, которые уже цветут. Это позволило бы пополнить твою коллекцию и разнообразить предложение. Потому что на этом мы не остановимся. — Да? Она вытаскивает из кармана джинсов телефон и, разблокировав его, показывает мне несколько фотографий. — Я позволила себе сфотографировать твои украшения и выложить их в социальных сетях, чтобы прикинуть, как они пойдут. —Что? Никогда нельзя недооценивать решимость Жюли. Сегодня это послужит мне уроком. — Аманда, не падай в обморок! Люди спрашивают, есть ли у тебя онлайн-магазин, где они могли бы сделать заказ. Мои ошеломленные глаза распахнулись шире некуда. Жюли заходится от восторга. — Лучше и быть не может! Это означает, что спрос есть! Кажется, я в легкой панике — от энтузиазма Жюли, от неожиданности. Я же год не работала, замкнулась в себе и в этом старом доме. — Мы расширим сад. Построим теплицу. Мы… мы купим растения в горшках. Ты сможешь даже зимой выращивать их дома. По-моему, все происходит слишком быстро. Я почти задыхаюсь посреди своего сада. К счастью, Жюли это замечает и подхватывает меня под руку. — Пойдем выпьем чего-нибудь холодненького, такая жара. Когда мы вошли в дом и налили себе по стакану апельсинового сока, Жюли успокоилась и стала говорить помедленнее. — У меня есть для тебя еще одна новость, но сегодня и так слишком много волнений. Я не хочу, чтобы тебя хватил инфаркт. Она, конечно, мило подшучивает надо мной. — Это все твой избыток восторга, — отвечаю я. — Наскакиваешь на меня как щенок! — Ты прямо как бабулька, — говорит Жюли. — Бабулька? — Да. Бабулька, которая боится хоть на сколько-то отступить от своих привычек и теряет почву под ногами, как только речь заходит о чем-то новом. Я обиделась, но стараюсь этого не показывать. — Я никогда не создавала никаких предприятий. — А я тебе и не предлагаю это делать. Всей административной стороной займусь я. А ты будешь только творить. — Так что у тебя там за новость? На этот раз она уступает, довольная своей победой. — В Клермон-Ферране десятого и одиннадцатого июня будет салон искусств и ремесел. Я подумала, что можно было бы там выставиться. — Выставиться? — Показать на стенде твои работы. Это уникальная возможность заявить о себе. — Но… Она с притворным раздражением закатывает глаза. — Но? — Я пока что ничем таким не занимаюсь… Несколько частных заказов… — Вот именно. — Вот именно? — Это даст тебе возможность заявить о себе. Придумать название, сделать твою деятельность легальной, создать сайт… — Я не… — Я тебе уже сказала, что займусь этим. Само собой, если ты согласна. Я некоторое время молчу. Жюли глаз с меня не сводит. Она ждет. А я смотрю в окно, на дерево Поля с развевающимися лентами. Думаю, что так ничего и не ответила начальнице отдела кадров, вспоминаю наш разговор с Янном, сказавшим, что я могу предлагать и вечные цветы. А еще я думаю про Люси Юг, которая шила свои платья, занавески и покрывала прямо здесь, в этом доме, где жило счастье. Раз в неделю ездила в город, отвозила в лавки свои творения. Кажется, эта последняя мысль окончательно меня убедила. — Хорошо, — говорю я. — Согласна. Жюли довольна. Мы скрепляем сделку торжественным рукопожатием. — Должна предупредить тебя, старушка Аманда, там будет много народу. Очень много. Сотни посетителей. Не впадай в панику. Я предпочитаю пропустить это мимо ушей и встаю, чтобы налить еще стакан сока. — Ну, не сердись. Кстати, со всеми этими делами забыла тебе сказать… Ты просто прелесть в новых одежках. В этом вся Жюли. Хитрюга. Platters по радио поют «Only You»5— одну из моих любимых, у меня всегда была слабость к старым песням. Жюли, наверное, права, есть во мне что-то от бабульки… Ну и пусть, я подпеваю им во весь голос у себя в саду. Весна потихоньку, спокойно сменяется летом. Мои помидорные кусты растут на глазах. Мои георгины распустятся раньше, чем предполагалось. Мои первые цветы земляники наконец превратились в крохотные зеленые ягодки, которые будут день за днем впитывать солнце и нальются чудесным красным цветом. Мне придется еще потерпеть, но что такое несколько недель, если оглянуться на все, что уже сделано в саду? От этих мыслей я развеселилась и снова запела, перекрывая голос из радио. Моя земляника, солнце, сегодняшнее полнолуние, а еще украшения, которые я нарисовала, остается только в последний момент их собрать, — все это меня радует. Розовый цвет уже не проблема. По совету Жюли я купила луковицы безвременника, уже с цветами, и посадила. Они украсили мой сад и будут прекрасно смотреться на браслете невесты. Теперь Жюли озабочена июньским салоном, она все время меня теребит, требует всевозможные бумаги. Уверяет меня, что все очень просто. «Это для регистрации нашего акционерного общества». Я предоставляю ей действовать. У меня и так дел хватает… После сада мне надо будет заняться ароматизированными свечками для сегодняшнего ритуала полнолуния. Разумеется, он будет происходить у ирги. Под конец дня, перед тем как браться за свечки, мне захотелось сходить к священной сосне. И вот я уже стою на табуреточке и тяну шею, а глаза мои полны восторга. «Бен, надо же, поверить не могу…» Я так и знала, что в этом дупле что-то происходит… Самец пропал. Самка малиновки, когда я шла к сосне, странно на меня смотрела и необычно кричала… — Бен, с ума сойти, да? Их там… Щурюсь, пересчитываю. — Пять. Их там пять. Пять голубых яиц в красную крапинку лежат в гнезде на дне дупла. В моей священной сосне пять яиц. Это не менее прекрасно, чем мои распустившиеся цветы или завязавшиеся зеленые ягодки. Сама жизнь гнездится повсюду вокруг моего старого дома. Мне неудобно так стоять, но я долго остаюсь в этой позе под полным недоверия взглядом мамы-малиновки. — Это ты сделала? Сама? Она не сводит с меня круглых черных глаз. — Молодчина. Отлично получилось. Сразу пять малышей. Она легонько покачивает головой. Мне хотелось бы думать, что она понимает мои слова и реагирует на них, но на самом деле она, скорее всего, меняет угол зрения, чтобы лучше за мной следить. — Ну ладно, не переживай. Я не сделаю ничего плохого твоим птенцам. Я знаю, что это такое… И вообще я уже спускаюсь, видишь? Я спрыгиваю с табуретки, ставлю ее на прежнее место, накрываю голубой подушкой. — Знаешь, я пришла, только чтобы поговорить с Беном, я не хотела тебя тревожить… Домой я вернулась затемно, но я так давно не разговаривала с Бенжаменом. Я готовила ужин и одновременно растапливала остаток воска для свечек. Обожгла пальцы, чертыхалась, ругалась, опрокинула на пол кастрюлю с воском, но мне все же удалось отлить десяток свечек в крышечках от пластиковых бутылок. Сегодня вечером я хочу поставить свечки под иргой. Не в память об умерших, нет. Сегодня вечером — нет. А в честь всех, кого я знаю и кто в последние несколько месяцев делал мою жизнь более радостной, кто заслуживает особого внимания, благодарности. Чтобы луна присматривала за ними, как присматривает за мной… Я наскоро ужинаю, глядя, как луна медленно поднимается в черное небо. Кот сидит на подоконнике. Он тоже ее ждал. Когда я выхожу, луна уже высоко в небе. Мой сад неподвижен. Лишь сосны чуть покачиваются под легким вечерним ветерком. Ветви ивы замерли. Она снова оделась листвой. Дерево Поля выглядит теперь не таким меланхоличным, оно посвежело и повеселело. Вообще все, что окружает мой дом, с приходом весны стало выглядеть по-другому. Я тихо ступаю по высокой траве. Серый кот быстро, бесшумно крадется в моей тени. Ну вот. Мы пришли. Передо мной моя ирга. Ее белые звездочки в лунном свете отливают серебром. Она такая красивая сейчас. Красивее, чем при дневном свете. Ее окутывает аура таинственности. Я зажимаю между пальцев несколько крохотных звездочек. Представляю их на своем безымянном пальце, потом в ушах и на запястье, в вырезе платья. Надо найти способ сделать их вечными. Во что бы то ни стало. Этим я займусь потом. А сейчас мне надо зажечь свечи, по огоньку на каждого человека, о котором я подумаю. Первая свечка предназначена Ришару. Почему? Сама не знаю. Наверное, из-за родов. Мне кажется, в тот день между нами возникло нечто большее, чем просто моя благодарность. Так что первую свечку я зажигаю для Ришара. Чтобы он надолго поправился. Нет, окончательно. Следующая — для Анны. Анна, потерявшая своего ребенка, скоро поедет со своим классом к морю, она ищет свой огонек в глазах чужих детей. Еще две свечки — для Кассандры и Янна. Чтобы они оставались лучшими родителями, каких я знаю, чтобы и дальше любили друг друга, чтобы сдержали обещание. Я хочу сохранить свой абсолютный приоритет. Свечка для Мэй. Для Блошки. О ней луна должна будет особенно заботиться. Я присаживаюсь на корточки и несколько секунд смотрю на дрожащие в темноте огоньки пяти свечек. Но это еще не все. Теперь огонек для Жюли. Этого вихря жизни, непрошено ворвавшегося в мой дом, дорожащего этой старой халупой и бесцеремонно вытаскивающего меня из зоны комфорта. Пожалеем горлиц — они любятся только весной! Спасибо, Жюли. Аминь. С улыбкой зажигаю еще две свечки. Мика, конечно же, Мика и Лола. Чтобы они еще много лет любили друг друга, чтобы время от времени вспоминали про меня или хотя бы про мою лужайку. Каким был бы мир без их непосредственности? У меня остаются две свечки. Без большой охоты девятую зажигаю для мамы. Мы никогда по-настоящему друг друга не понимали, но потом появился этот портативный приемник… Когда хочешь быть в ладу с собой, всегда найдешь годное оправдание. Приемник вполне для этого подходит, так что мама присоединяется к кружку тех, кого я поручаю луне. Десятую я могла бы посвятить Даниелю. Не за его рецепт колбасного рагу, а чтобы он заботился о маме. Чтобы она наконец узнала настоящую любовь. Но я не могу отдать ему эту свечку. Остается Элия, которую я одно время считала соперницей. Мой десятый огонек предназначен ей, не столько из-за сообщений, которые она присылала после смерти Бенжамена, стараясь меня поддержать, или приглашения в «Джеймс-паб», я посвящаю ей огонек прежде всего за то, какое место она занимала рядом с ним все эти годы. Они были не просто коллегами, они были друзьями. Это была крепкая и искренняя дружба. Элия заслуживает свечки. Пусть она снова начнет хохотать. Не меньше получаса смотрю на десять подрагивающих в темноте огоньков, на мою залитую лунным светом иргу. Десять огоньков. Десять лиц. А я до сих пор и не замечала, что вокруг меня столько огоньков… Я не слышала, как подъехала ее машина, и это неудивительно. Я была в лесу, у священной сосны. Птенцы вылупились. Я их не видела. Я их слышала. Пронзительный писк. Я не посмела влезть на табуретку, чтобы рассмотреть их. Я бы травмировала мать и малышей. — Я тебя везде искала! Жюли спешит и озабочена, но, само собой, не перестает улыбаться. Она целует меня и тут же поворачивается к своей машине. — У меня для салона есть всё! — Всё? — Подставка. Красивый стеклянный ящик, чтобы разложить твои украшения. Скатерть и ткань для фона. Я выбрала бледно-розовый цвет. Что скажешь? Я еле поспеваю за ней, Жюли и на каблуках бежит рысцой. Она открывает багажник. Я вижу розовые ткани очень красивого оттенка и горячо одобряю. — И тот же цвет мы возьмем для флаеров, визитных карточек, оформления сайта, — прибавляет она. — Вообще-то тянуть больше нельзя. Нам надо как-то называться! Я предоставила тебе полную свободу выбора. Ты что-нибудь придумала? Я сглатываю. Конечно, придумала, и уже предвижу вопросы Жюли. — Ну так? — Да. Я… У меня есть название. — Чудесно! Так скажи мне. Может, если я произнесу это самым естественным тоном, она просто примет предложение, может, ей не придет в голову спросить… — Цветы Манон. Мне хотелось бы, чтобы мы назывались так. Ее брови приподнимаются. От вопроса не отвертеться. Она удивилась, что вполне логично. А кто бы не удивился? — Манон? Сглатываю, по-прежнему прикидываясь безразличной. — Да. — Почему Манон? Лучше бы она спросила меня, кто такая Манон, но в конечном счете это одно и то же. — Потому что… Ты… кофе хочешь? Она, должно быть, видит, что ее вопрос меня смущает, сразу соглашается, и мы идем в дом. Лучше я скажу ей все на ходу. — Знаешь, когда… когда Бенжамен в июне прошлого года попал в аварию… Я не оборачиваюсь. Она идет следом и в конце концов отзывается у меня за спиной: — Да? — Так вот… Я ждала девочку. Я отчетливо слышу, что она остановилась, но не хочу оборачиваться. Вхожу в кухню и принимаюсь маниакально хлопотать около своей кофемашины. — Ты никогда мне не говорила… Она уже рядом, но я по-прежнему стою к ней спиной. — Шок спровоцировал схватки. Слишком рано. Сначала она не находит слов. Потом спрашивает, хотя спрашивать уже незачем, она и так знает: — Ее должны были звать Манон? — Да. Мы больше ни слова не произносим до тех пор, пока я, заполнив фильтр, не включаю кофеварку. Тогда мне приходится обернуться, и я вижу, что Жюли сидит за столом и что-то черкает в своем блокноте. — Что ты делаешь? — Придумываю для нас флаеры. «Цветы Манон» — крупно, белыми буквами, курсивом, шрифтом, напоминающим о школьных тетрадках, а внутри буквы «о» — цветочек. Видишь? Я склоняюсь над ее блокнотом, радуясь, что она не стала дальше выспрашивать. — Да… Красиво… — Здесь я бы разместила хорошую фотографию какого-нибудь твоего украшения. А внизу — ссылка на наш сайт… Она продолжает черкать, время от времени останавливаясь и покусывая ручку. Я молчу. Жюли приняла название — все остальное неважно.

Она предупредила меня, что народу будет много, но я не представляла себе, насколько много. Сейчас всего половина восьмого, в огромном дворце спорта никого, кроме участников выставки, а я уже чувствую себя совершенно потерянной. Не знаю, понимает ли Жюли, сколько усилий мне пришлось прикладывать в последнее время… Она заставила меня сделать полтора десятка украшений: браслеты, кольца, ожерелья, венки и повязки на голову, и вдобавок ко всему этому еще один заказ к свадьбе — для очередной знакомой, сколько же их у нее? Я почти забросила сад. Я почти перестала навещать священную сосну и птенцов малиновки — но я их уже видела! И потом, я много работала над своим секретным проектом. Это проект «вечные звездочки ирги». Я попыталась засушить их между страницами романа. Лепестки раскрошились. Я хотела поместить их под стекло, в подвеске или кольце, но не стала этого делать — под стеклом растения утрачивают свежесть. Я уже собиралась позвонить Янну и попросить его мне помочь, но заснула в старом сером кресле, и мне приснился странный сон про забинтованные мумии, веками хранящиеся в саркофагах. Проснувшись, я не сразу увидела связь между способами бальзамирования, которые тогда применяли, и сохранением моих цветов. Только через несколько часов до меня дошло. И я растерялась, потому что понятия не имела, каким образом египтяне сохраняли тела. Какие средства они использовали? Какие меры предосторожности принимали? Но решение пришло само. Надо обмазать мои цветочки чем-то прозрачным, в чем они застынут навсегда. Я вспомнила свои поделки в начальной школе, как мы наклеивали салфетки на коробочки ко дню матери. Мы использовали клей-лак. Вязкий прозрачный состав, который после высыхания очень долго удерживал салфетки на месте. Много лет. Назавтра я купила в торговом центре баночку клея-лака и занялась опытами. После множества попыток я добилась того, чего хотела. Я невольно расплываюсь в улыбке — в конце концов мне удалось. Коробочка с браслетом из вечных цветков ирги лежит на дне моей сумочки. Я приберегаю этот сюрприз для Жюли на вечер — когда мы, усталые, будем приводить в порядок стенд. Если ей понравится, я смогу повторить опыт с более крупными цветками: колокольчиками гиацинта, лепестками крокуса и какими-нибудь еще, пока не знаю. Никогда у меня не было такого дня, вопросы сыпались один за другим: — Какие цвета вы предложите к осеннему сезону? — Вы думаете расширять вашу цветочную линейку? — Конечно! — воскликнула Жюли, поспешившая мне на помощь. — Мы думаем расширить сад и поставить теплицу на зиму. Она была полна уверенности и энергии, сильно контрастировавшими с моими робостью и неловкостью, но мне кажется, мы обе нравились людям и она, создающая динамичный образ нашего маленького предприятия, и я, ловко создающая украшения. Около шести вечера толпа рассеялась, и Жюли придвинула мне стул со словами: — Я заслужила бокал хорошего сладкого рислинга… Я приблизительно подсчитываю наши флаеры. Их расхватали как горячие пирожки. Надо будет быстро напечатать еще. Жюли записала в свой блокнот заказы, которые надо будет подтвердить после отправки сметы. Я устала, совсем вымоталась, но я счастлива. Кто бы несколько недель назад мог поверить, что дело примет такой оборот. Это все благодаря Лоле с ее браслетами из маргариток. Но в первую очередь — благодаря Жюли. — Ну пойдем, давай все так и бросим, — умоляет меня Жюли. — Закончим убирать завтра утром. Пойдем выпьем! — Хорошо. Стараюсь не думать о том, что это будет первый мой выход в свет за весь год, что для одного дня у меня слишком много волнений. К счастью, бар, выбранный Жюли, это крохотное заведение рядом с ее домом. Несколько пустующих столиков внутри и несколько во внутреннем дворике, среди зарослей растений в горшках. Мы устраиваемся рядом с особенно пышным филодендроном, и, пока Жюли изучает карту вин, я только и мечтаю поскорее оказаться дома, я уже соскучилась, мне хочется полить свою землянику, покормить кота и навестить птенцов малиновки. Мне хотелось бы сидеть на крыльце и ловить последние солнечные лучи, потягивая ледяной чай из своей мяты. Но пока что я сижу во внутреннем дворике этого бара и должна признать, что здесь, за этим столиком, мне тоже неплохо. Может быть, потом я сумею влезть в шкуру другой Аманды, той, что ходит куда-нибудь со своей подругой Жюли, выбирается из своего старого дома, старается быть среди людей, общаться с ними. Это ведь возможно — иногда, время от времени? Официант подходит принять у нас заказ, и вскоре мы потягиваем сладкое белое вино. Жюли спрашивает, почему у меня такое странное выражение лица. И тогда я достаю коробочку. Цветы с дерева Манон. — Смотри, я сделала их бессмертными. — Бессмертными? — Я покрыла их лаком… Они не увянут. Мне кажется, иногда Жюли бывает рада нашему сотрудничеству. Не тогда, когда я впадаю в панику, когда мямлю что-то невнятное, когда сомневаюсь во всем, а в такие вот минуты — да, она рада, что выбрала меня. Выбрала меня или навязалась мне, какая разница. — Аманда, ты — гений! — несколько раз повторяет она. И заказывает еще по бокалу белого. Думаю, завтра, когда придут посетители, у нас будет болеть голова… Второй день салона был таким же утомительным, как первый. Мне показалось, что толпа стала более плотной. Несмотря на то, что голова у меня с утра побаливала, сегодня все давалось легче. Проще было общаться с людьми, все получалось более естественно. Я сама записывала будущие заказы — за день прибавилось еще два — и адреса, по которым надо отправить сметы, раздавала визитные карточки. — Осваиваешься! — сказала Жюли. До своей машины на стоянке я добираюсь довольно поздно. Солнце уже садится. Нам надо было разобрать стенд, погрузить все в машину Жюли, поблагодарить организаторов и попрощаться с ними, вернуть бейджи. У меня все тело ломит, мне хочется в душ и выспаться, но до дома ехать еще полчаса. Я включаю в машине радио, открываю окна. В лицо мне ударяет горячий июньский воздух. Надо же, в конце дня такая жара, с ума сойти… Дома меня встречает серый кот. Я наклоняюсь, чтобы его погладить. — Все хорошо? Ты сторожил дом? Что новенького? Тогда он выходит в сад, трется о помидорные кусты, и, следуя за ним, я нахожу первые ягоды земляники. Немедленно сажусь по-турецки на все еще не остывшую от дневного зноя землю и кладу в рот красную ягоду. Закрываю глаза и блаженствую. Давлю зубами мякоть. По языку течет сладкий сок. Несравненный вкус. Вкус солнца, множества поливок, заботы, которой я окружала их зимой, надежд, которые я на них возлагала, пристального внимания. Вкус земли Люси и моих рук. С наслаждением съедаю еще две ягоды. В жизни не пробовала такой вкусной земляники… Вторая неожиданность подстерегает меня у священной сосны. Скоро стемнеет, и, если я хочу поздороваться с малиновками и Бенжаменом, мне надо поторапливаться. Там меня на мгновение смущает тишина: щебета не слышно. Я тут же придвигаю к стволу табуретку и влезаю на нее. Пустое гнездо. Ни следа птенцов и их матери. Даже перышка не осталось. Меня охватывает тревога. Темнеет, а я все стою, всматриваясь в другие сосны в надежде увидеть маленькое семейство малиновок, перебравшееся на новое дерево. Но ничего не происходит. Приходится мне, слегка приунывшей, идти восвояси. Назавтра, едва проснувшись, вижу, что пришло голосовое сообщение. Отдел кадров мэрии восьмого округа Лиона. «Здравствуйте, мадам Люзен, это снова мадам Омон из отдела кадров. Поскольку вы не перезвонили, я еще раз обращаюсь к вам… Как я и говорила вам в прошлом моем сообщении, заканчивается максимальный срок вашего неоплачиваемого отпуска… Мы договорились о максимальной продолжительности в один год, без возможности продления. Нам срочно требуется ваш ответ, поскольку, как вы догадываетесь, мы наняли временного сотрудника, чтобы он заменил вас на время вашего отсутствия, и нам надо предусмотреть или его наем на постоянную работу, или ваше возвращение… Ну вот, перезвоните мне до конца недели, не позже… пожалуйста». Сердце у меня колотится так, будто я только что пробежала десять километров. Я тут же отправляюсь к священной сосне, чтобы поговорить с Бенжаменом, спросить, что он об этом думает. Просто-напросто немного успокоиться. Сажусь на табуретку, стараюсь глубоко дышать. Все перемешалось: обрывки мыслей, связанных с мэрией, «Цветы Манон», пять еще не подтвержденных заказов, энтузиазм Жюли, мой страх, моя неуверенность, моя мама, наследство, старый дом, земляника. И тут я ее вижу. Крохотное кругленькое тельце. Черные бусинки пристально на меня смотрят. Она сидит на краю дупла. В пустом гнезде. Одна. Я узнала бы ее из тысячи. Это мать-малиновка. Я встаю, не сводя с нее глаз. — Ты вернулась? Она наклоняет голову, быстро-быстро поворачивает ее вправо-влево. — Где твои малыши? Она подпрыгивает на месте, меняет позу. — Они… Они научились летать, да? Как ужасно дрожит мой голос. Это смешно. — Ты их отпустила. Еще немного — и я бы расплакалась. Все произошло так быстро… Несколько недель назад они еще не вылупились из яиц, а сегодня их уже нет здесь. Летают под другими небесами. Ну, Пупсик, это жизнь. Так оно устроено у животных. — Нет, Бен, помолчи. Только не сегодня утром. Мне не надо напоминать о том, как устроена жизнь, ее природный цикл. Мне хочется, чтобы мне не мешали печалиться, сколько захочу. — Да, Бен, позволь на время забыть о тебе… Мне приходится дождаться вечера, чтобы набраться смелости сорвать прилепленный к стене листок с надписью Делиться, перевернуть его чистой стороной и взять ручку. Я пишу с той же яростью, какая охватила меня сегодня утром у священной сосны, когда я увидела одинокую малиновку и услышала комментарии Бенжамена. А потом смиряюсь — они правы. Я откладываю ручку, беру кусочек скотча и приклеиваю листок к стене. И только отойдя на несколько шагов, полностью осознаю смысл написанного на нем слова… Отпускать

Я начала с самого простого: позвонила начальнице отдела кадров мэрии восьмого округа. — Аманда Люзен? — Добрый вечер. Простите, что не позвонила раньше… Пауза. Дожидаясь, пока она что-нибудь скажет, я пересчитывала ленты на иве Поля. — У вас все в порядке? Вообще-то я не ждала такого вопроса, но ответила самым естественным тоном: — Да… Все в порядке. — Хорошо, — сказала она. — Мы рады это слышать. Вы приняли решение касательно вашего возвращения в мэрию? — Да. — Слушаю вас… Я улыбнулась. Мне стало легче, я наконец-то была уверена в своем решении. — Я отказываюсь от должности. В самое ближайшее время я пришлю вам заявление об уходе. Отправить его заказным письмом с уведомлением о вручении? Если она и удивилась, то ничем этого не выдала. — Да, конечно. Мы переведем вам остаток после окончательного расчета в первой половине июля. У вас все тот же банк? Реквизиты прежние? — Да, только адрес другой. Запишете? — Минуточку. Я подождала, пока она найдет, чем писать. Встала у окна. На душе было легко. — Слушаю вас, Аманда. — Сен-Пьер-ле-Шатель… Ландемен… — Сен-Пьер-ле-Шатель, Ландемен, — повторила она, записывая. — А номер дома? — Нет, мой дом здесь единственный. — Хорошо. Я слышала, как она что-то передвигает на своем письменном столе, наводит порядок в бумагах. — Что делать с вашими личными вещами? Прислать вам? Я толком не помнила, что могла оставить в кабинете. Наверное, кружку, чайное ситечко, коробку с заваркой и блеск для губ. — Нет. Можете выбросить или кому-нибудь отдать… Все равно. — Отлично. Она произносила еще какие-то положенные слова, благодарила за годы сотрудничества, чего-то мне желала, но я не слушала, я смотрела, как развеваются ленты на иве Поля. Мне непременно хотелось от всего освободиться к середине следующей недели, оставить все в полном порядке, перед тем как я в сяду в машину и на два дня уеду из дома. На следующий день я позвонила Анне во время ее обеденного перерыва. — Аманда? Как ты? — Хорошо. А ты? Она вернулась с классом из поездки на море, разбирала фотографии на ноутбуке, осваивалась с интернетом, чтобы попытаться потом сделать красивый альбом и напечатать его. — Ты хотела поговорить с Ришаром? — Нет. Она, похоже, удивилась, но это была не последняя неожиданность на сегодня. — Не могла бы ты прислать мне фамилию и номер телефона пары, которая взяла в поднаём квартиру? — Квартиру? Она хотела убедиться в том, что я и в самом деле говорю о нашей квартире в пригороде Лиона, той, где мы с Бенжаменом прожили несколько лет. — Да-да, конечно. Она ни о чем не спрашивала, но я с ней поделилась: — Я хочу окончательно уступить им аренду. Пауза. Может быть, Анна надеялась, что я снова там поселюсь? Рядом с ними? Рядом с кладбищем? Я никогда этого не узнаю, и, наверное, так лучше. — Я могу прислать тебе все это эсэмэской? — спросила Анна, и по голосу было понятно, что она немного огорчена. — Да. Я сразу же свяжусь с агентством, чтобы их предупредить. — Хорошо. Она больше ничего не сказала, и я не стала распространяться. Мне не терпелось положить трубку.

Я заканчиваю наводить порядок в доме. Доверху наполняю миску. Не хочу, чтобы моему серому коту чего-нибудь не хватало, пока меня не будет. — Мы уезжаем всего на два дня, — напоминает Жюли. Я знаю, но я так давно нигде не ночевала, кроме как у себя дома. Мне немного не по себе. Мне показалось бы, что все это почти невозможно устроить, если бы не Жюли, которая ласково меня тормошила. Я буду скучать по своему дому, знаю заранее. Ставни скрипят, когда я их закрываю. Уже знаю, что входная дверь точно так же заскрипит сейчас, когда я буду ее запирать, и что с замком придется помучиться. Все точно так же, как в первый день. Ничего не изменилось. И есть что-то утешительное в осознании, что мой дом пережил этот год, как пережил столько лет до моего приезда, невозмутимый и незыблемый. «Ну, всё?» — восклицает Жюли, вскакивая. У нее в ушах первые серьги из нашей коллекции «Снежные звездочки». Вечные цветочки ирги выглядят такими же живыми, как в день, когда они только распустились. Жюли непременно хотела первой в них покрасоваться. А я украсила звездочками Манон свои запястья. Два тонких браслета с джутовой нитью. И достала из коробки легкое платье. Белое летнее платье. — Ну, едем? — подгоняет меня Жюли. — Давай скорее, тебя там заждались… Я закатываю глаза и отпираю дверцы своей машины. — Мне казалось, он не в счет… — Я ничего такого не говорила! Я не успеваю ей ответить, потому что Жюли, едва устроившись на пассажирском сиденье, включает радио, и из старенького приемника вырываются голоса хорошо знакомой мне группы, мелодия песни, которую я пела несколько недель назад у себя в саду, думая о Бенжамене. Жюли прибавляет громкость и распевает во все горло: Only youuuuu can make this world seem right. Only youuuuu can make the darkness bright6. Машина выезжает на узкую дорожку, удаляется от моего дома под лирические завывания Жюли. Я вижу свое отражение в зеркале заднего вида. Я подкрасила губы розовой помадой, в волосах у меня нарцисс, и я улыбаюсь. Сегодня вечером мы с Жюли выходим в свет. Сегодня вечером я покидаю свой дом с легким сердцем, давно у меня на душе не было так легко. Сегодня вечером, пока Жюли заканчивала прихорашиваться, я сказала несколько слов Бенжамену у священной сосны. Прошептала наскоро, чтобы голос не задрожал от волнения. Слова о свидании, которого не случилось год назад. Сегодня 21 июня. Через несколько часов мы поедем по Лиону под грохот петард и оркестров, и Ришар будет стоять на пороге своего дома в красивой летней рубашке — ставлю на светло-серый цвет. Он не удивится тому, что со мной Жюли, я его предупредила, зато удивится, когда я поставлю машину на подземной парковке ДМК восьмого округа, Элия выдала мне разрешение. Я скрыла от него, зачем я его приглашаю. Он это поймет, когда мы пешком направимся к Дому молодежи и культуры, где Мика, Иссам, Лола, Натан, Ильес и другие будут стоять на сцене очень прямо, с напряженными от сосредоточенности лицами. Зазвучит голос Лолы, более нежный, чем у Долорес О'Риордан, и у меня сожмется сердце при мысли о том, что ты должен был бы сидеть здесь, вместе со мной, и держать меня за руку, а Манон — ерзать рядом в коляске. Но я торжественно клянусь тебе не обращать внимания на то, что сердце болит. Я выпью пиво, которое протянет мне Жюли, позволю ей понемножку меня напоить, а потом вытащу Ришара на импровизированную танцплощадку. Оба мы будем танцевать неуклюже, и сердца у нас будут болеть, но мы будем не такими уж печальными, Бен, потому что мы будем не одни. С нами будет наша любовь к тебе, мы до смерти тебя любим, но прежде всего эта любовь дает нам силы жить — жить и жить, чтобы воздать должное свету, который ты оставил после себя…