Сегодня утром, в самый разгар подготовки к пиршеству при луне, мой телефон вдруг начинает вибрировать. — Ответь, — говорит Ришар, — я справлюсь. Я иду за телефоном, оставленным в углу, и улыбаюсь. Похоже, кто-то захотел сюда вернуться? Надо помочь с лужайкой, мадам Люзен? — Ришар? — Да? — Ты ничего не имеешь против гостя на нашем сегодняшнем вечернем пиршестве? — Нет-нет, конечно, нет. Ты… ты кого-то ждешь? — Возможно… Кого-то, хорошо знавшего Бенжамена. Он сдвигает брови, но я больше ничего не говорю и переключаю внимание на экран своего телефона. Я уверена, что Ришар будет рад познакомиться с Микой. Привет, Мика. Лужайка уже подстрижена. Что скажешь насчет скучного ужина во взрослой компании? Я бы хотела познакомить тебя кое с кем. Тариф тот же, что в прошлый раз, а потом я отвезу тебя на вокзал, чтобы ты успел на поезд в двадцать два тридцать. Неуклюже добавляю смайлик и возвращаюсь к Ришару, который сражается с ножницами. — Надо будет съездить прикупить вина? — спрашивает он. — М-м… нет, не думаю… Телефон снова жужжит, прерывая наш разговор. Ок, а можно привезти подружку на ваш скучный ужин? Я поднимаю глаза на Ришара, сосредоточенного на своей скатерти, и спокойно говорю: — В конечном счете нас будет четверо. Ришар ни о чем не спрашивает, он для этого слишком хорошо воспитан. Он кивает, а я улыбаюсь. Мне кажется, я поступаю правильно. Это пиршество при свете луны представлялось мне ужином в одиночестве. Моментом единения. Чем-то священным и довольно серьезным. Но жизнь решила иначе… Ближе к вечеру я одна еду в Клермон-Ферран встречать на вокзале Мику и его подружку — Ришар непременно хотел заняться качелями. Он выбрал сосну с ветками достаточно толстыми, чтобы выдерживать вес Мэй по крайней мере до шести лет. Отыскал у меня на чердаке доску, оставшуюся от старого ставня. Теперь он ее пилит и шлифует. Солнце уже клонится к западу, но у нас есть еще не меньше двух часов дневного света. Фрукты уже разложены в красивые серебристые чаши, которые я нашла в кладовке мадам Юг, но — визит Мики и его подружки обязывает — мне пришлось добавить к моим фруктам чипсы, замороженные пиццы и бутылку кока-колы. Едва припарковавшись у стеклянных вокзальных дверей, замечаю их. Лохматого рыжего Мику, выросшего, кажется, еще сантиметров на десять, и девушку рядом с ним. Красивая брюнетка с очень светлой кожей, в черном платье с оборками. Готический стиль, довольно сдержанный. Мика обнимает ее за талию, но, увидев меня, отпускает. — Добрый вечер, мадам Люзен. — Привет, Мика. Поворачиваюсь к девушке, она робко протягивает мне руку. — Это Лола, — сообщает Мика. — Певица из нашей группы. Он с беспокойством всматривается в меня, и я улыбаюсь девушке. — Рада с тобой познакомиться, Лола. Я прекрасно помню, что Мика в прошлый раз сказал про Лолу. Она бы рада поехать, но говорит, что так не принято… Потому что она с вами не знакома. — Вам надо было мне об этом сказать. Конечно же, она могла приехать. — И еще она была немного влюблена в Бенжамена, так что… С удовольствием отмечаю, что теперь она уже не боится встречи со мной и что Мика стал ее новой любовью. — Ну, садитесь. Рюкзак можете положить в багажник. Мика спокойнее, чем в прошлый раз, более основательный, более взрослый. Это потому что сейчас он влюблен… Они оба садятся сзади, я впереди одна, как таксист. В зеркале заднего вида мне видна его рука, лежащая на колене девушки, я замечаю, как они смотрят друг на друга и заговорщически улыбаются. У меня слегка сжимается сердце. Не то чтобы я не радовалась, глядя на влюбленных. Нет, тут другое… Может быть, мое одиночество напоминает о себе. — У вас сейчас каникулы? — спрашиваю я, чтобы завязать разговор. — Нет, мадам Люзен! Зимние каникулы недавно закончились. — Вот как? — Да. Февральские. Мы уже две недели учимся. Я окончательно отстала от жизни… — Вы катались на лыжах? — Нет. Лыжи — это для буржуев. — А… Так вы оставались в Лионе? — Да. Работали над спектаклем к Празднику музыки. Знаете, что мы готовим? — Нет… — Перепеваем хиты Cranberries. Знаете их? — Да, немножко знаю. Это группа из наших времен… — Вот как? Мика, похоже, разочарован этим. Я едва удерживаюсь от смеха. Лола продолжает молчать. Наверное, все еще немножко меня стесняется. — Так, значит, ты поешь по-английски? Она слегка вздрагивает, щеки розовеют. — Я? — Да. — Ну… да… То есть пытаюсь. — Она скромничает, — решительно вмешивается Мика. — Мадам Смит говорит, что Лола сверходаренная в английском. — Мадам Смит? — Училка по английскому. Лола что-то шепчет, я более или менее разбираю: — Она не сказала одаренная, она сказала способная. Они начинают спорить. — Способная — это ни о чем. — Нет, это значит, что я бегло говорю. Но не значит, что у меня отличный английский. — Это одно и то же. — Не совсем. — А еще ты зануда. Вечно себя принижаешь. — Я себя не принижаю. — Принижаешь. А я говорю, что ты талантище. И точка. Мика переводит взгляд на дорогу, а Лола с порозовевшими щеками качает головой, притворяясь рассерженной. Я, пряча улыбку, немного прибавляю громкость радио. — А кто у вас гостит? — через несколько километров спрашивает Мика. — Хорошо, что спросил… Я бы так и забыла вам сказать. Включаю поворотник и съезжаю на проселочную дорогу. — Отец Бенжамена. — Да ну? Мика удивленно распахивает глаза. — Что он у вас делает? — Отдыхает. Он немного устал. — М-м. — И еще помогает мне кое с какими мелкими работами. И снова тишина. Мика молча качает головой. Лола не произносит ни слова. — Я подумала, что он рад будет с вами познакомиться, послушать ваши рассказы про ДМК. — Ну, этого вы наслушаетесь! Смотрю на Лолу в зеркале заднего вида, она робко кивает. — А что? — Новый воспитатель с каждым днем все отстойнее! Мы написали петицию, чтобы его уволили! Уже собрали сорок две подписи. — Да что ты! И что же он сделал? — Вы даже себе представить не можете, что он предложил хору! Лола кивает, на лице написано негодование. — Он хотел распустить хор? — Нет! Хуже! — Хуже? Не представляю… — Он хотел заставить их петь церковное! Я повторяю, все с большим трудом сдерживая веселье: — Церковное? И тут впервые в разговор вмешивается Лола. По голосу слышно, как она потрясена: — Он хочет, чтобы они спели «Аллилуйя». Мика приставляет палец к виску, изображая пистолет. Я не могу удержаться от смеха, а Лола повторяет, будто не в силах поверить: — «Аллилуйя, слава Тебе». Теперь в моих ушах звучит и смех Бенжамена. Его смех, который я так люблю, идущий откуда-то из самой глубины. Ты это слышишь, Пупсик? Разве не кощунство? И я смеюсь вместе с ним, а эти двое на заднем сиденье напускают на себя угрюмый вид. Мы, все трое, вылезаем из машины. Ришар идет нам навстречу. Он явно не ожидал увидеть меня в компании двух подростков. Здоровается, протягивает им руку. — Это Мика и его девушка Лола. Она знали Бенжамена по ДМК. Они смонтировали видео про него к Рождеству и добились, чтобы на двери музыкальной комнаты была табличка с его именем. Мика серьезно пожимает руку Ришару. Того, как мне кажется, захлестнули эмоции, он немного растерян. Мне надо было его предупредить. Рассказать заранее про табличку и про видео. Почему мне это не пришло в голову? Лола тоже здоровается и пожимает ему руку, более робко и слабо. Ришар молчит. Не знаю, то ли он на меня сердится, то ли просто взволнован. Лучше дать ему время опомниться, и я киваю остальным на дверь со словами: — Хотите отнести вещи в дом? И я вам чего-нибудь налью. Они идут за мной, но взгляд Мики задерживается на Ришаре и на веревке, оставившей на траве белесый след. — Что он делает? — Качели для Мэй. — Мэй? Это еще кто? — Моя племянница. Внучка Ришара. — Ой… Извините, а я подумал… Я отмахиваюсь от его извинений. Мы входим в большую комнату. Я оставила окна открытыми, чтобы во всем доме пахло весной. — Что будете пить? Кока-колу? Лола соглашается, но Мика подошел к открытому окну и смотрит, как Ришар протягивает веревку через отверстие в сиденье и завязывает ее надежным узлом. — А как он подвесит качели? — Влезет на лестницу и подвесит их к ветке. — Думаете, он справится один? Может, ему помочь? — Думаю, ты можешь спросить у него. Мика, довольный, соглашается и вылезает в окно — ему не терпится приняться за работу, он не может идти через весь дом. Лола ласково его бранит, но он уже снаружи. — Налить тебе кока-колы? — Да. Спасибо. Подаю ей стакан, предлагаю сесть. Когда мы снова выглядываем в окно, видим, что Мика стоит на лестнице и ловит конец веревки, которую бросает ему Ришар. — Не может усидеть на месте, — несмело замечает Лола. Показываю ей на окно. — Хочешь присоединиться к ним? Она пожимает плечами, ей явно неловко бросать меня в кухне. — А я пока накрою на стол, — прибавляю я, чтобы ее успокоить. И в подтверждение своих слов начинаю составлять тарелки в стопку на кухонном столе. Немного погодя Лола в своем черном платье уже сидит под сосной, скрестив ноги по-турецки. Срывает маргаритки и каким-то удивительным способом их сплетает до тех пор, пока у нее не получается браслет, который она надевает на запястье, — и тут же начинает плести второй. Время от времени до меня долетают ее робкие смешки, и тогда я вижу, что Мика, страшно гордый, стоя на лестнице, кого-то гротескно изображает. Но самое прекрасное в этой картине — Ришар, растерянный прораб, толком не понимающий, что он здесь делает, но все же блаженно улыбающийся. Стол накрыт, свечи расставлены, Лола закутана в мое пальто, на ней мои штаны и толстые серые носки, которые я ей дала. Мика уверяет, что ему не холодно в джинсовке, я предлагала ему теплую кофту, но он отказался. Он вытаскивает из рюкзака упаковку пива и пакетик с табаком — и я, глядя на него, снова улыбаюсь сюрпризам, которые приберегает для нас жизнь. — А может, разведем огонь? — предлагает он. — Пицца на мангале — обалденно вкусно. Лола его поддерживает. Бенжамен хихикает мне в ухо: Убери свои серебристые чаши, ты отстала от жизни. Ришар неуверенно и вопросительно смотрит на меня, и я говорю, что если кто-то за несколько минут смастерит мне мангал — я не против. — Мой папа сделал мангал из старого водонагревателя, — с самым серьезным видом заявляет Мика. Ришар спасает нас, предложив развести костер, над которым мы установим на камнях одну из моих решеток для духовки. Этого вполне достаточно, чтобы раздуть угли энтузиазма Мики. С банкой пива в руке («Хотите пива, мадам Люзен?») и сигаретой в углу рта он хлопочет, ходит взад и вперед, таскает из леса камни и ветки, а Ришар складывает их в определенном порядке. Лола, чья робость постепенно испаряется, открывает пиво и протягивает по бутылке Ришару и мне. — Нам нужна газетная бумага, чтобы подсунуть под веточки, — говорит Ришар. Я приношу из дома старые газеты. Лола раздирает страницы, я сминаю их комками. На все про все у нас уходит добрых полчаса. Завершают наше творение несколько толстых поленьев, которые Мика отыскал в лесу. Когда огонь наконец разгорается, мы с удовольствием пристраиваемся рядом и говорим, что не отказались бы выпить еще по пиву. Вот как выглядит мое пиршество: странный костер, вокруг него двое подростков, счастливый с виду мужчина шестидесяти лет и тридцатилетняя женщина, раскрасневшаяся от спиртного. Не знаю, может, я слегка захмелела, но мне трудно следить за разговором. Да и совершенно не хочется вообще-то. Мне больше нравится смотреть на луну, на огонь, на звезды, на три лица рядом. Время от времени я улавливаю какое-нибудь слово, слышу взрыв смеха и улыбаюсь. Кажется, Мика пытается объяснить Ришару, чем отличаются друг от друга типы гитар. Лола впитывает каждое слово, убирает прядь волос за ухо, облизывает губы. Мне она кажется трогательной, и я задумываюсь, замечал ли Бенжамен, что она в него влюблена. Мы раскладываем пиццы на решетке, и я про них забываю, но Ришар спасает их от верной гибели в огне. Потом мы снова пьем пиво. Мика спрашивает, нельзя ли включить музыку, и я пристраиваю свой приемник под ивой. Мике удается подключить его через порт USB к своему телефону. — Вот что мы будем петь двадцать первого. Из моего маленького приемника вырываются первые аккорды гитары, затем слышится неповторимый тембр Долорес О'Риордан, о которой кто-то сказал, что у нее был ураган в голосе. Я слушаю, закрыв глаза. Мне кажется, что Мика стучит по воображаемой ударной установке, в такт качая головой, и я вроде бы различаю, как Лола шепотом подпевает. Когда я через несколько мгновений открываю глаза, Ришар улыбается, ни на кого не глядя, Мика курит самокрутку, а Лола сидит, положив голову ему на плечо. Потом они рассказывают про нового воспитателя — его зовут Реми де ла Годийер, а они его прозвали Реми де ла Гадильер — и что нового в группе: отец Иссама разбил его гитару после того, как был вызван к директору из-за прогулов сына, Натан зазнался и больше не приходит, Тео пытается строить из себя главного… Ришар всем интересуется, задает вопросы. Я вижу, что сегодня вечером он совсем другой, так и светится. А потом неминуемо вспоминают благословенные времена. Золотой век ДМК. Когда группа еще была сплоченной, когда Бенжамен был еще с ними, когда Элия хохотала и приходила их послушать, когда репетиции в маленькой музыкальной комнате затягивались допоздна, когда Ильеса, если его «заносило», запирали в шкафу с нотами, когда Бенжи устраивал им головомойки, но всегда угощал конфетами. «Клубнички Tagada! Самые вкусные!» Ришар странно молчалив, и я знаю почему: он все запоминает, каждое слово, чтобы потом перебирать в памяти. Я иду открыть бутылку красного вина, а когда возвращаюсь, Ришар перечисляет группы его времени: Rolling Stones, Pink Floyd, Queen… Мика что-то ищет в своем телефоне, и мое маленькое радио играет нам «Another Brick in the Wall», «Bohemian Rhapsody», «Start Me Up»1… — Да… И правда неплохо. Костер гаснет. Мика смотрит на часы и резко вскакивает. — Мадам Люзен, мы не успеем на поезд! Уже десять минут одиннадцатого! Наверное, если бы не Ришар, мы бы ни за что не добрались до вокзала вовремя. У Мики и Лолы не больше трех минут на то, чтобы купить билеты, но, похоже, это нимало их не тревожит. — Все путем, мадам Люзен, не волнуйтесь. Я протягиваю Мике обещанную купюру, но он решительно мотает головой. — В следующий раз позовите меня стричь газон. У вас плохо получается. — Вот как? — Я такого не ожидала. — Да. Я, представьте, заметил… Трава очень неровная. Лучше зовите меня. Приберегите бумажку для следующего раза. Я хотела было ответить, но что — толком не знаю, да и Мика не оставляет мне на это времени. Стрелка больших вокзальных часов только что сдвинулась еще на минуту, они в конце концов опоздают на поезд. — Спасибо за ужин и за то, что отвезли нас. До скорого, мадам Люзен. До скорого, месье Люзен. Они кивают Ришару за рулем. Я едва успеваю почувствовать прикосновение их щек к моим — и вот они уже убегают, держась за руки, скрываются за стеклянными дверями. Дом, когда мы через полчаса в него возвращаемся, кажется мне таким пустым. Угли потухли. Ива, садовая мебель, мой портативный приемник, пивные бутылки, грязные тарелки — все это освещено лишь серебристым светом луны. Ришар почти неслышно проскальзывает в дом. Я начинаю убирать со стола, рассеянно улыбаясь. Я не собиралась этого делать, но в конце концов разделила пиршество полнолуния с другими — не только с Ришаром, но и с Микой и Лолой, хотя они об этом и не знали. Составляю тарелки и думаю, что это чествование отличалось от прежних. Я была не одинока, а оно не было таким уж торжественным. Но мне после него намного лучше. Думаю, что, возможно, настало время переключиться на новую цель… Прикрепить на стену новый белый лист. И что на нем написать? Я не знаю. Позволяю мыслям блуждать. Делиться с другими? Открыться? Чему? Миру? Новому? Другим? Вздрагиваю, услышав шаги Ришара — он возвращается из дома. — Надеюсь, ты не забыла? Теперь, когда мы остались вдвоем, его голос снова звучит серьезно. У него в руках что-то есть, и он протягивает это мне. Поначалу в слабом лунном свете я различаю только какую-то темную лиану. Потом мне удается разглядеть очертания скульптуры. Ее удлиненную форму. Ее изгибы. Две змеи, которые на самом деле не змеи, обвиваются одна вокруг другой, растворяются одна в другой, а их человеческие головы сливаются в поцелуе. Это пара. Любовь. Союз. Ришар вкладывает скульптуру мне в руки, и я не нахожу слов. Могу только несколько раз кивнуть, чтобы выразить свою благодарность. — Уже поздно. Отнесешь ему завтра. Я снова киваю. Ришар легко касается рукой моего плеча и начинает убирать со стола, а я обращаюсь к луне, втайне благодарю ее. За Ришара. За этот вечер. За Мику и Лолу, которые любят друг друга. За деревянную скульптуру. За костер. За все прекрасное и неожиданное, что со мной случается.

Погода постепенно улучшается, весна близка. Я думаю о Ришаре. У меня все больше планов: сделать из палет садовую мебель, повесить качели для Мэй. Я собираюсь летом пригласить ее к себе. Анна заверила меня, что Янну с Кассандрой это пойдет на пользу, им не помешает немного отдохнуть, да и мне тоже. Сад теперь не дает мне ни минуты передышки: сажаю то одно, то другое, выпалываю сорняки, поливаю, убираю укрытия, ворошу компост, втыкаю вокруг растений раздавленную яичную скорлупу, чтобы прогнать слизняков, серых червей и улиток — еще один секрет мадам Юг. Снова вспоминаю про Ришара… В моей новой книге по садоводству множество подсказок для такой начинающей садовницы, как я. Например, я узнаю, что в природе земля голой не остается, это противоестественно. Книга советует исправить это, покрыв землю соломой, и я покрываю ее — вместо соломы — древесными стружками, опавшими листьями, сосновой корой, травой из газонокосилки. Я решила косить сама. Думаю, Мика больше не появится, и я его понимаю. У него есть другие занятия, куда более интересные для шестнадцатилетнего парня. С утра до вечера работаю в саду. Навещаю Бенжамена, когда есть время. Теперь я прихожу к нему не каждый день, но это не мешает мне думать о нем. И о Ришаре тоже. Как заманить его сюда? Я уверена, что несколько дней в моем старом доме вернули бы ему немного радости. Иногда я приношу к священной сосне свой приемник и включаю для Бенжамена наши любимые мелодии. В такт покачиваю ногой и головой. Птицы смотрят на меня странно. Вечером я полностью поглощена созерцанием луны. Сейчас она в первой четверти. Я подсчитала дни. До полнолуния остается восемь дней. И я, сидя в сером кресле, прикрыв глаза, представляю себе пиршество под ивой при лунном свете. Я собираюсь вытащить наружу кухонный стол, застелить его красивой белоснежной скатертью, поставить подсвечник. Конечно, будет вино. И фрукты. Я думаю, что и платье могла бы надеть белое, чтобы воздать почести ее фосфоресцирующему свету. И музыка будет. Пока не решила, что выбрать: скрипичную классику? Я очень люблю скрипку. Или, может, пианино? А почему бы не Эллу Фицджеральд? Я всегда была к ней неравнодушна… Сегодня утром, возвращаясь от священной сосны, я спотыкаюсь о толстый корень и в последний момент выставляю вперед руки. Мои колени не успевают коснуться земли. И только когда уровень адреналина падает, сердце снова начинает биться в нормальном ритме и я медленно встаю, правое запястье пронзает боль. Я пробую им подвигать. У меня это получается, боль не такая уж сильная. Вот и хорошо. А то как бы я продолжала все свои работы с вывихнутым или сломанным запястьем? И тут я расплываюсь в улыбке и хватаюсь за телефон. — Анна, привет, это Аманда. Можешь позвать Ришара? Вопросительное и опасливое молчание. — Ришара? Явно боится, что я ее выдам. — Да, хочу попросить его об услуге. Боюсь, он мне на какое-то время понадобится здесь, у меня дома. — Ой… правда? А что… что случилось? — Ничего страшного. Упала неудачно. Потянула запястье. — Досадно. Снова пауза. Она что-то заподозрила или поверила в мою историю? Хотя какая разница. — Врачу показала? — Да. Сказал, лучше его не нагружать. Но я же не могу оставить сад в таком состоянии. И потом, мне надо превратить палеты в садовую мебель. Само собой, это не срочно, но, поскольку Ришар сейчас на больничном… На этот раз она меня разоблачила. Почти слышу, как она улыбается в трубку. — Ты права. Лучше сад в таком виде не оставлять. И потом, Ришар отлично управляется с палетами и с деревом вообще. — Именно так я себе и сказала. Кажется, нас с ней это одинаково забавляет. Слышу, как Ришар издали спрашивает: — В чем дело? Ей нужна помощь? И Анна отвечает: — Сейчас я дам тебе трубку, и она сама тебе объяснит. На прощание она лукаво говорит мне: — До скорого, Аманда. И береги себя. В трубке что-то шуршит, а потом раздается на удивление звонкий и веселый голос Ришара. — Как дела, Аманда? — Хорошо. А у тебя? — Отлично. Врунишка… Кто бы его сейчас услышал — не поверил бы, что он на больничном из-за депрессии. — Что случилось? — обеспокоенно спрашивает он. Попался на крючок. У Ришара есть потребность всем помогать — это его слабое место, но в то же время главное достоинство. — Я неудачно упала и сильно потянула запястье. Врач сказал, что требуется полный покой. Проблема в том, что я много чего начала делать в саду и не только… Я знаю, что ты очень занят на работе, но подумала, что, может быть, у тебя получится приехать в какие-нибудь выходные… — Знаешь… Я сейчас в отпуске. — Правда? — Да. Так что могу приехать, не дожидаясь выходных. — Как тебе удобнее… Пауза на несколько секунд. Ришар, похоже, задумался. — Завтра днем мне надо к врачу, а вечером могу ехать. — Не торопись. Никакой срочности нет. — Тогда давай послезавтра. Я могу выехать рано утром и тогда к полудню доберусь до тебя. Тебя это устроит? — Конечно. Вполне. — Надо заехать за какими-нибудь лекарствами? Может, нужна мазь от воспаления? — У меня есть все, что надо. — Хорошо. Значит, договорились. И я поспешно прибавляю: — Возьми с собой какую-нибудь одежду, которую не жалко запачкать. У нас будет работа в саду. — Хорошо. — И электропилу, если она у тебя есть. Мне надо, чтобы ты разрезал палеты. — Я привезу свою пилу и шлифовальную машинку. — Отлично. — Что-нибудь еще? — Пижаму и зубную щетку. Возможно, за день мы не управимся. Он смеется. Мне удалось рассмешить Ришара. Я соврала и теперь должна вести себя так, чтобы он ничего не заподозрил. Прежде всего мне надо наложить убедительную повязку на правое запястье и приучить себя поменьше двигать этой рукой, как будто мне больно. Затем — палеты, я же сказала, что они у меня уже есть, значит, надо их найти. И на это у меня всего один день. К счастью, Жюли рассказала мне про завод в двадцати километрах от дома, где я смогу взять эти самые палеты. Назавтра же с утра еду туда. — Сколько вам их надо? Я слегка теряюсь. — Штук двадцать… как минимум. — Повезете на своей машине? Он усмехается, не вынимая изо рта сигареты. Он прав. — Я могу пару раз съездить туда-сюда. — Вам понадобится ездить туда-сюда не пару раз, намного больше. Я смущена, и он это чувствует. — Далеко вы живете? — Около двадцати километров отсюда. — В какую сторону? — В сторону Сейса́. Он выплевывает окурок и чешет грудь. — Тогда сделаем вот как: вы заберете с собой столько палет, сколько можно загрузить в вашу машину, а остальные я доставлю вам сегодня вечером, когда поеду домой. У меня фургон. Я живу в Сент-Урсе. Мне по пути. Даже не знаю, что сказать. Он продолжает: — Так устраивает вас это или нет? — Дело в том, что… Спасибо… Я не хотела бы вас затруднять… — Я же вам говорю, что мне по пути! — Хорошо… Спасибо. Кивнув на мою машину, он прибавляет: — Опустите сиденья, я сейчас принесу палеты. Опустив все сиденья, мы запихиваем назад четыре палеты. Несчастные четыре палеты. — Я же вам говорил. Вы со своими двадцатью палетами не управились бы. — И правда… — Пишите адрес. Он вытаскивает из кармана клочок бумаги, и я записываю. — Не раньше восьми, — предупреждает он. — Ничего страшного. Ришар изо всех сил старается показать мне, что он в отличной форме, но я вижу, что он осунулся, лицо у него усталое. Он вылезает из машины, я встречаю его, помогаю вытащить из багажника дорожную сумку. — Хорошо доехал? — Не бери, я сам отнесу, у тебя же рука. Я и забыла, что потянула запястье. А ведь у меня на руке повязка, наложенная почти профессионально. Четыре раза переделывала, чтобы добиться такого результата. — Как тебя угораздило? — Споткнулась о корень. — Легко отделалась. Могла лоб расшибить. — Руки меня спасли. Придерживаю дверь, чтобы он мог войти. Серый кот тут как тут, подстерегает гостя. — Ну вот, можешь отнести сумку в мою спальню. Ночевать будешь там. — А ты? Где ты будешь спать? — В гостиной. У меня теперь есть раскладная кушетка. Но Ришар не соглашается. — Нет, об этом не может быть и речи. Оставь кушетку мне. — Поздно. Я уже постелила тебе в спальне. Ришар не сдается. Аргументы у него двух видов: он никогда не допустит, чтобы женщина спала на диване. И никогда не допустит, чтобы женщина, у которой что-то болит, ворочалась на неудобной кушетке. Собственно, моего мнения он и не спрашивает, он уже идет в большую комнату. — Ты готовила? С больной рукой? Он принюхивается к запаху ризотто, которое подогревается на маленьком огне. Я делаю виноватое лицо — вранье обязывает. — Не можешь же ты работать голодный. Он оглядывает комнату: новую кушетку, не подходящую ко всему остальному, белый листок с надписью Чествовать на стене, сад за окном. — Красиво — все эти яркие цвета… — Да. Ты заметил… Он смотрит на дерево Поля, дерево с тысячей лент, и я вижу на его лице улыбку. Грустную, никому не предназначенную улыбку. — Будешь аперитив? У меня есть портвейн и сладкое белое вино… — Белого вина выпью с удовольствием. Только ты сядь, я сам нам налью. Я предоставляю ему действовать. Во всяком случае пока. Видно, как он рад, что может обо мне позаботиться. Ришар хлопочет у меня на кухне. Ему мало подать аперитив, он хочет накрыть на стол, помешать ризотто, полить мой фикус. — Садись. Все будет хорошо. Я не полностью парализована. Фикус я уже полила сегодня утром. Он, застеснявшись, останавливается, и я ему улыбаюсь. — Иди сюда, давай выпьем. Мне кажется, я не ошиблась. Ему надо чувствовать себя полезным, забыться за делом. Мы пьем сладкое белое вино и разговариваем, в основном про Мэй. Еще недавно она безмятежно спала и почти никогда не плакала, а теперь показывает характер. Подает голос. Кассандра говорит, что в ее возрасте была такой же, и я вспоминаю наш с ней разговор в доме Люзенов. Мы приступаем к ризотто, и Ришар принимается расспрашивать о моих планах на ближайшие дни: садовая мебель, посадки, поливка и все мелкие задачи, которые мое запястье, как он считает, помешает мне выполнить. — Я видел, что у тебя весь западный фасад зарос плющом, — прибавляет он. — Я тебя от него избавлю. — Мне нравится плющ… — Он в конце концов весь дом закроет. — Он хорошо изолирует. — Как хочешь. Я вижу, что он придумывает себе работу, и тут же отвечаю: — Я хотела бы повесить для Мэй качели на ветке какой-нибудь из сосен. Ты сможешь мне с этим помочь? — Ну конечно. — И еще я подумала… Может, перекрасим ставни? Они скучного коричневого цвета и все облупились. Что скажешь насчет зеленого? Светло-зеленого? Ришар кивает, зачерпывает еще ризотто. — Еще я хотела бы заново покрасить зонт от солнца в розовый. И сделать пугало, чтобы отгонять птиц от сада. У него загораются глаза. Думаю, он не скоро отсюда уедет. — Доедаем — и за работу! — говорит он. Я беру с собой портативный приемник. Серый кот растягивается в тени плакучей ивы. Солнце сияет. Уже по-весеннему тепло. Я качу красную тачку, куда свалены все садовые инструменты, под причитания Ришара: — Не надо, руку повредишь! Взяв пакетики с семенами, я присаживаюсь на корточки у грядки. Сегодня мы сажаем редиску. Ришар внимательно слушает мои наставления: хорошо вскопать землю, наметить длинные борозды на расстоянии тридцати сантиметров одна от другой — перед тем, как Ришар рядком разложит в них красноватые семена, я добавлю в каждую самодельное удобрение. Так что Ришар копает и старательно проводит борозды, а я тем временем готовлю натуральное удобрение из свежего компоста, кофейной гущи и яичной скорлупы. Я сыплю свою смесь, Ришар — семена. — Вот так? — Отлично. Теперь присыпь землей на сантиметр и слегка утрамбуй. Потом польем. Я так хорошо усвоила все, что написано в книге по садоводству, что мне кажется, будто я всю жизнь этим занималась. Ришар берется наполнять лейки, ходит взад и вперед между домом и огородом. — Тебе надо бы купить шланг. Разумеется, надо, только я, кажется, предпочитаю поливать по старинке, вручную, хоть это и утомительно. Я готовлю для нас чай со льдом. Ришар под тремоло Азнавура поливает остальную часть сада. — А дальше что? Чай остужается в холодильнике, а мы пока укрываем землю. Палетами и проектом садовой мебели займемся потом. — Ты знаешь, чего хочешь? Показываю ему фотографию, которую прислала Жюли. Угловой диван, собранный из отшлифованных и покрашенных в белый палет, на сиденье подушка красивого голубого цвета. Что касается стола, там работа попроще: составить одну на другую и соединить между собой три палеты, сверху положить стекло. Вижу, что на Ришара это производит впечатление, и проект, кажется, его увлекает. — Как по-твоему, могу я прямо сейчас за это взяться? — Тебе решать. — Хорошо… Схожу за пилой… Сегодня вечером мы не слишком разговорчивы. Усталость одолела нас, как только мы, приняв душ и переодевшись в чистое, сели за стол. Радио вываливает на нас новости, мы рассеянно слушаем. Ришар ест, глядя в пустоту. Когда я подаю яблочное пюре, он внезапно прерывает молчание: — А не надо ли приделать колесики к твоему садовому столу? Тебе проще будет его двигать. Я не сразу откликаюсь. Далеко убрела от своей садовой мебели. — Да… да, хорошо бы. Мы добавляем эту работу в список наших планов на завтра. После кофе я, заметив, что он совсем вымотан, уступаю ему гостиную, а сама вместе с серым котом иду к себе. Пытаюсь почитать какой-нибудь из старых романов, но не могу сосредоточиться. Наверное, сегодня вечером подцепила уныние от Ришара. Выключаю лампу у изголовья и натягиваю одеяло до подбородка. Лежа в постели, думаю про Ришара, который выглядит еще более подавленным, чем раньше. Я тоже через это прошла несколько месяцев назад, когда бродила, накачавшись снотворным, из комнаты в комнату и не открывала ставни. Но я доверяю своему дому, его покою, его чарам, ярким лентам и тихому перезвону «музыки ветра» на иве, запаху одуванчиков, которых все больше в траве. В конце концов Ришару станет легче. Как мне. Что можно сказать о его первых днях в моем доме? По-моему, итог так себе. Каждый день повторяется один и тот же ритуал: завтрак в залитой солнцем кухне, запах кофе и поджаренного хлеба. Серый кот слизывает остатки джема с наших ложечек. Наши взгляды прикованы к саду, к пляшущим на ветру лентам. Нотка спокойного счастья. Каждый день в этот момент я думаю: Ришар выздоровеет. И всегда в эти же минуты мы вспоминаем Бенжамена. Я тебе рассказывал, как заставил его остричь волосы? Он улыбается. Он говорил, что ему плевать, что он потом отрастит себе дреды и меня уже слушать не станет. После завтрака мы принимаемся за работу. Едем по хозяйственным магазинам. Покупаем болты, электродрель, обмеряем стекла, выбираем подушку для садового дивана. Грузим громадное стекло на заднее сиденье машины, приподняв крышу, привязываем веревками. Затем, на следующий день, начинаем мастерить садовую мебель. Ришар запрещает мне поднимать что бы то ни было, и я переключаюсь на покраску ставней, это занимает целый день. Я стряпаю, завариваю травяные чаи. Когда Ришар переходит к шлифовке палет, он наконец снисходит до того, чтобы согласиться на мое участие. Я держу деревяшки, он работает шлифмашинкой. Мы вместе красим палеты. После обеда непременно обходим сад. Выдрать сорняк. Пощупать землю. Если надо — полить. Там поправить листик, здесь выпрямить стебель. Похвалить все эти чудесные растения. Ришар втягивается в игру наравне со мной. С заходом солнца мы возвращаемся в дом. Как правило, с приближением вечера мы делаемся все более молчаливыми. Ришар замыкается в себе. Я думаю о священной сосне, о словах, которые мне хотелось бы прошептать Бенжамену до того, как пойду домой ужинать. Все совсем не так, как с мамой. Когда она гостила здесь, у каждой из нас было личное пространство. Ришара я боюсь оставить одного в саду даже на десять минут. Мне кажется, он забеспокоится. Он считает, что присматривает за мной, я — что присматриваю за ним. По вечерам мы не играем в карты, как с мамой. К тому времени, как мы, около половины девятого, допиваем кофе, он окончательно выдыхается, и я уверена, что он сразу после ужина ложится в постель. Наверное, он не может уснуть? Наверное, ему приходится принимать снотворное? Он часами ворочается в постели? Как бы там ни было, в гостиной тихо, и я делаю из этого вывод, что он выключает свет, как только я выхожу из комнаты. А я читаю. Перечитываю романы, которые уже прочла в прежней своей жизни, и нахожу в них другой смысл, как будто мое восприятие изменилось, как будто я уже не совсем та. Перед тем как уснуть, я смотрю на ночь за окном, на почти уже полную луну. Как я расскажу Ришару про ночное пиршество? А отказаться от этого я не могу. Я пообещала… Сегодня я заметила, что он впал в уныние раньше обычного. Уже во время обеда, который мы едим наскоро. К вечеру мы закончим садовую мебель. Нам останется только закрепить стеклянную столешницу. Мы заглатываем макароны с томатным соусом, торопясь снова приняться за работу, но я вижу, как у Ришара вытягивается лицо. — Все в порядке? Вместо ответа он улыбается, но ему не удается меня обмануть. — Отдохни сегодня после обеда. У нас много времени. Я могу закончить и одна. Вот уже два дня как я забываю перевязать запястье, но я не уверена, что Ришар это замечает. — Нет, я сам этим займусь. Больше он ничего не прибавляет. Продолжает есть. А у меня пропал аппетит. Я не знаю, что сказать. Убирая со стола, я делаю еще одну попытку: — Знаешь, рука у меня уже не болит… Если тебе хочется вернуться к Анне и остальным, я пойму. Он качает головой и так морщит лицо, что я опасаюсь, как бы он не расплакался. — Когда я тебя позвала, я не хотела тебя измучить. — Я знаю. Голос у него странно осипший, но он сдерживается. — Я думала, что тебе хорошо будет в тишине этого дома. Прости… — Мне трудно от того, что я так далеко от кладбища. — Прости. Пауза. Я пытаюсь сглотнуть. — Не надо было мне тебя сюда вытаскивать. — Нет, дело во мне. Очень глупо, но я привык ходить туда каждый день. Мне так легче. Но я там ничего такого не делаю, просто стою какое-то время. Полный идиотизм. — Нет, это вовсе не… — Меня это успокаивает. Хотя это всего лишь белый камень… Я оставляю грязную посуду в раковине. Ругаю себя. Думаю, что надо было раньше сообразить. — Пойдем, Ришар, я хочу тебе что-то показать. Он сдвигает брови, но я тяну его в сторону двери. — Я тоже делаю всякие глупости, идем-идем. На крыльце я обуваюсь в резиновые сапоги, Ришар — в старые, заляпанные грязью кроссовки. Он, с его смертельно бледным лицом, кажется очень старым. Глубокий старик. — Смотри под ноги. Там я и навернулась. Веду его за дом. Я иду быстро, наверное, слишком быстро для него. Мы углубляемся в лес. Тишина становится более плотной. Слышны только наши шаги и прерывистое дыхание. — Куда мы идем? — К священной сосне. — К священной сосне? Я ускоряю шаг. Нет никаких слов для описания этого места таким, каким я его задумала. Он сам поймет, так будет лучше. Вскоре мы подходим к сосне. — Что это? — восклицает Ришар, глядя на венки и гирлянды из засушенных цветов, маленький табурет с подушкой и сидящую у подножия сосны тряпичную куклу, мой последний личный штрих. — Вот здесь я с ним разговариваю. Он таращит глаза на сосну, потом, ничего не понимая, переводит взгляд на меня. — К этому привыкаешь. Это место более живое, чем камень. Здесь полно жизни, соков, муравьи копошатся… Он стоит перед моей сосной, слегка растерянный. Моргает. Старается все разглядеть. — Видишь дупло в стволе чуть повыше? — Да. — Я засунула туда свое обручальное кольцо и свой бразильский браслет. И получилось, как будто он там, понимаешь? Не знаю, понимает ли Ришар. Сейчас он больше похож на маленького мальчика, чем на старика. И тут я начинаю говорить не умолкая, толком не понимая зачем, разве что теперь, когда я открыла ему секрет священной сосны, мне совершенно незачем скрывать от него остальное. — Я прихожу сюда с ним поговорить. Иногда приношу радио и включаю для него музыку. Но это еще не все. Я стала чествовать ветер в деревьях, развешивая на ветках кухонные приборы, консервные банки и ракушки. Я отпраздновала рождение Мэй и моей капусты, разодрав простыни на полоски и развесив их на плакучей иве. Я по любому поводу зажигаю свечи на окне. И разговариваю с овощами, с древесной корой и даже с луной. И, кстати, знаешь что? Я теперь чествую полную луну. Я собираюсь устроить пиршество по случаю следующего полнолуния, оно будет через три дня. Пиршество при лунном свете под ивой. Я боялась заговорить с тобой об этом. Глупо, да? У нас у всех есть свои верования и свои ритуалы. Я на мгновение прерываюсь, чтобы заглянуть ему в глаза. Ришар стоит, разинув рот. — У вас с Анной есть церковь и надежда на рай. Правда? А у меня — вот это: земля, деревья, растения, которые рождаются и умирают, но потом возрождаются, у меня есть ветер, который поет и заставляет плясать яркие краски на деревьях. Я чествую жизнь во всех ее проявлениях и я верю, что Бен затаился в стволе сосны. Это совершенно бессмысленно, и в то же время в этом очень много смысла. Все, что я знаю, — насколько же мне, черт возьми, от этого легче! Ришар смеется. Я спохватываюсь: — Не надо было чертыхаться при тебе! Он продолжает смеяться. На ветку прямо над нами садится птичья пара. Две малиновки. Крохотные, кругленькие, гордые. С интересом смотрят на нас. — Если бы здесь не было тебя, я поговорила бы с ними. Ришар улыбается. Я прекрасно вижу, что он утратил дар речи, не может найти слов, и потому говорю ему: — Давай я оставлю тебя здесь? Можешь сесть на табурет, он для того и поставлен. Если боишься не найти дорогу домой, я могу на обратном пути бросать сосновые шишки. Но Ришар качает головой. — Спасибо, дорогу я, наверное, найду. Тогда я на цыпочках ухожу. Гора с плеч свалилась. Думаю, он вернется домой не скоро. Он давно не был на кладбище, ему надо наверстать упущенное. Я иду посмотреть на свои цветы: тюльпаны, гиацинты, крокусы, нарциссы. Всего через несколько недель они распустятся. А может быть, даже и через несколько дней. Пока что они закрытые и слабенькие, но краски уже угадываются. Особенно нежно-лиловый оттенок крокусов. Что мне делать со всеми этими цветами? Со всеми этими красками? Плести венки. Маленькие корзинки, я смогу опускать их в ручей, чтобы плыли по течению в честь весны. Сердце у меня пускается вскачь. Да, точно. Праздник весны. Цветочные плотики поплывут, чаруя другие глаза. Я возвращаюсь домой взволнованная. Варю суп, заглядывая в одну из записных книжек мадам Юг. Суп-пюре из брюквы. По радио поет Жак Брель. Есть два вида времени: одно ждет, другое надеется… А потом на голос Бреля накладывается голос Ришара: — Они украли твое обручальное кольцо и браслет. Я оборачиваюсь, от неожиданности едва не порезавшись, и вижу перед собой лицо Ришара — совсем не такое, какое было у него всего-то час назад. Слезы промыли ему глаза и многое унесли с собой. — Твои кольцо и браслет исчезли, — повторяет он. — Правда? — Это чета малиновок. — Откуда ты знаешь? — Как только ты ушла, они забрались в дупло. Я туда заглянул. Там больше ничего нет. Только гнездо. Наверное, я должна была разозлиться или расплакаться, огорчиться, утратив то, что теснее всего связывало меня с Бенжаменом, но я улыбаюсь. Улыбаюсь и говорю: — Я же тебе так и сказала… Это место куда более живое, чем камень. Тем же вечером мы накрываем стол в саду. Ришар сам предложил. — Зачем ждать полнолуния? — спросил он. Диван из палет готов принять наши седалища, и стеклянная столешница уже прикреплена на место. Ришар подвел туда электричество, чтобы мы видели свои тарелки, но я предупредила его: и речи не может быть об электрическом свете во время пиршества, при искусственном освещении ничего не осталось бы от священного мгновения. Мы кутаемся в пледы и старые пальто. Здесь даже за несколько дней до весны воздух все еще прохладный. — Я кое-что придумал для церемонии полнолуния, — говорит Ришар, на минутку перестав хлебать суп. — Вот как? — Я мог бы вырезать что-нибудь для священной сосны. Тотем. Какой-то предмет. Пока не знаю что. — У тебя с собой инструменты? — Я всегда вожу их с собой в багажнике. — Это было бы неплохо… — Отнесем это туда, к сосне, в ночь полнолуния. Я горячо одобряю, мне нравится эта мысль. Я так счастлива, что разделила с Ришаром тайну своих странных действий. И вдвойне счастлива от того, что он ко мне присоединится.