На следующий день совместная жизнь с мамой худо-бедно налаживается. Я знаю, что она любит поспать подольше, и утром пользуюсь этим, чтобы спокойно позавтракать с котом на коленях, глядя в окно. Не спеша пью кофе, потом иду работать в саду. Копать, выпалывать сорняки, опрыскивать землю водой с солью и уксусом. Готовить ее к новым посадкам. Вернувшись в дом посмотреть на часы, застаю маму на пороге спальни — волосы спутаны, глаза заспанные. — Встаешь? — Да. Уже поздно? — Почти одиннадцать. Похоже, она удивилась. — Давно я так хорошо не спала. — Я же тебе говорила, что здесь тихо и спокойно! Показываю ей кофеварку, замороженный хлеб, тостер, джем. — Будь как дома. Мне надо закончить пару-тройку мелких дел, это самое большее на полчаса. И убегаю, как школьница, прогуливающая уроки. Несусь в своих резиновых сапогах и старом свитере Бена по тропинке позади дома, той, что ведет в лес. Пробки и другие вешки исчезли, теперь я знаю дорогу наизусть. Разве что розовая чешуйка мне еще нужна, чтобы высмотреть мою сосну среди ей подобных. Мое святилище выглядит уже не так скромно. Там есть перевитая плющом гирлянда из сосновых шишек, которую я сделала своими руками, и маленькая табуретка, которая стояла под раковиной, я не понимала, куда ее приспособить. А потом положила на нее тонкую синюю подушку и теперь могу сидеть лицом к сосне. Еще между двумя толстыми корнями лежит почти разложившаяся, изъеденная червями мышка, но как я могла отказаться от подношения серого кота Бенжамену? — Привет, Бен. Устраиваюсь на своей табуреточке, складываю руки на коленях. Я все так же счастлива, когда прихожу сюда. — Так вот… Приехала мама, как я тебе и говорила… Ну и ладно. Пока все неплохо. Я сдерживаюсь. Она, думаю, тоже. Уживаемся без особо неприятных замечаний. Улыбаюсь стволу и особенно розовой чешуйке. — Теперь мне надо будет что-то придумывать, чтобы приходить с тобой повидаться. Найти отговорку, суметь улизнуть. И речи не может быть о том, чтобы я рассказала ей, чем здесь занимаюсь! Она в конце концов сдаст меня в психушку! Мы вместе смеемся, во всяком случае так я себе представляю. — Знаешь, год назад я сама бы подумала, что это шутка… Но что говорить, все мы сильно изменились. А знаешь, что она еще учудила? Моя мама обзавелась женихом! Его зовут Даниель. Или нет, она настаивает, чтобы его называли Дан. Рассказать тебе? Священная сосна нужна еще и для этого, чтобы можно было беззлобно посмеяться над мамой. — Что тебе приготовить? — Не знаю… — У меня есть мускатная тыква. Можно сделать запеканку. — Давай. Я прекрасно вижу, что маме здесь уже наскучило, хотя она приехала только вчера. Ни телевизора, ни радио, есть всего несколько книг, она уже начала их листать. — Если тебе скучно, можешь помочь мне в саду. Она не отвечает, но я умею читать по ее лицу. К счастью, приготовление запеканки из мускатной тыквы занимает нас часа на полтора. Обедаем поздно. Мама вежливо расспрашивает про мой сад, а я делаю вид, будто не замечаю, что единственная ее цель при этом — заполнить паузы в разговоре. — У тебя есть соседи? — Наверное, но довольно далеко. Внизу. — Ты с ними ни разу не встречалась? — Нет. — Тебе не слишком тяжело совсем одной? — Да нет. Мы убираем со стола, и я говорю ей, что мне надо во второй половине дня заглянуть к зеленщику. Она отвечает, что останется здесь, посидит на солнышке, чтобы ее загар не поблек. Мы сохраняем дистанцию — вот и хорошо. К вечеру жить вместе становится труднее. Молча ужинаем, тщетно отыскивая тему для разговора, которая не подняла бы волн, затем устраиваемся с чаем в сером кресле и на сине-зеленой кушетке. Теперь непременно надо придумать, что сказать или сделать. Обычно я, устав копаться в земле, засыпаю рано. Но сегодня вечером она сидит здесь, нервно качает ногой, и тут я вспоминаю про оставленную Микой колоду карт. — Хочешь сыграть в корсиканскую битву? — Что это за игра? — Очень простая, сейчас объясню. Убедившись, что реакции у меня быстрее, чем у мамы, и что я наголову разбиваю ее всякий раз, как надо ударить по кучке карт, я хмелею от восторга. Не такой уж неприятный получается вечер… Я думала, она здесь не задержится, найдет предлог сбежать на свой остров из дома в глуши, где только и есть что несколько книг, которые можно полистать, и блохастый кот, но вот уже четыре дня прошло, а она все еще здесь. Она спит по позднего утра. Я блаженствую с чашкой кофе и серым котом, тихонько благодарю небо за то, что оно такое голубое, машу рукой иве Поля, которая при каждом дуновении ветерка устраивает нам радугу, и планирую свое утро в саду. Разрыхлить землю на грядке, оставшейся от мертворожденного салатного цикория, она пригодится для порея. Посеять цикорий. Полить цветы и землянику. Срезать несколько одуванчиков — мне хочется сплести ярко-желтый венок для моей священной сосны, она на мой вкус еще недостаточно яркая. Все утро провожу вне дома, на свежем воздухе, даже если ветер холодный, даже если идет дождь. По-прежнему перед тем, как вернуться домой, хожу в лес поговорить с Бенжаменом. Это мой отдых. Для обеда мы всегда выбираем блюда, которые долго и сложно готовить, это позволяет нам чем-то заняться вместе — у нас ведь так мало общего. Так что мы стряпаем что-нибудь под соусом, оставляя это часами томиться на огне. Обсуждаем еду, выпиваем по стаканчику-другому вина, время от времени приподнимая крышку и притворяясь, будто нам не терпится попробовать. Какой приятный способ скучать вдвоем. Кажется, мне начинает это нравиться. Для того чтобы обедать снаружи, еще слишком прохладно, и мы едим в доме, а потом неспешно пьем кофе на крыльце, в это время залитом солнцем. Засиживаемся далеко за полдень. Как-то раз я выбираюсь в хозяйственный за секатором, лесенкой и полным руководством безупречного садовника (я рассчитываю продвинуться в этом деле намного дальше), и мама едет со мной, в другой раз мы вместе отправляемся в супермаркет, и мама затаскивает меня в парикмахерскую. — Тебе надо подрезать кончики и оживить все остальное. И мы оживляем мои волосы. Каждый вечер наскоро ужинаем, потом совершенствуемся в корсиканской битве. Ни конфликтов, ни ссор. — Ты еще видишься с его семьей? Этот вопрос во время ужина задан очень некстати. — С семьей Бенжамена? — Да. Люзены и моя мама так и не подружились. Ладят — не более того. — Да, недавно с ними виделась. Жена его брата, Янна, родила в конце января. — Вот как? — Девочку. Я чувствую, что мама растеряна. Она перестает жевать. Не печаль ли я вижу в ее глазах? Похоже на то. — Знаешь, — говорит она через несколько секунд, — если уж так случилось, значит, так и должно было случиться. Мне доводилось слышать и более утешительные слова, но буду довольствоваться этим. Она старается. Как может. Сегодня днем она поговорила по телефону с Даниелем. Закрылась в ванной, и я слышала, как она там хихикала. Вышла разрумянившаяся, с блестящими глазами, как девчонка. И я подумала, что мы с ней отчасти поменялись ролями. Я — старушка, живущая со своим котом и ради своего сада, она — беззаботная влюбленная женщина. На этот раз она перехватывает меня, когда я только-только вернулась от своей сосны. — Где ты была? — Нигде. Кота искала. Мне показалось, он ушел в лес. — Он в гостиной. — Правда? Я убедительно вру, а может, она думает о другом. — Ты меня искала? — спрашиваю я, замечая ее возбуждение. — Да… Тут какая-то дама. Она говорит, вы знакомы. Мы обходим дом. Перед ним блестит на солнце синяя машина. Рядом с ней — Жюли Юг в красном. — Сюрприз! Я вернулась из командировки! Я знакомлю их, чувствуя, что мама слегка растеряна. — Жюли, это моя мама, Кристина. Кристина, это Жюли. Они обмениваются несмелым рукопожатием, потом, в конце концов, целуются. — Я приехала взглянуть на огород и повидаться с начинающей садовницей! — говорит Жюли. — Ты как раз вовремя. — А что? — Мне надо обрезать яблони, но я никогда этим не занималась… — У тебя есть секатор? — Да. Только что купила. — Тогда сейчас покажу, как это делается! — обещает она и прибавляет, кивнув на машину: — Я привезла говядину с морковкой на обед. Там должно хватить на троих. Видя, что мы уходим за дом, к яблоням, мама предлагает: — Может быть, я разогрею обед, пока вы работаете в саду? — Отличная мысль, — одобряет Жюли. — Он на пассажирском сиденье. Я, стоя на своей новой стремянке, занимаюсь верхними ветками, Жюли, на своих каблуках, — нижними. Она показывает мне, какие ветки обрезать, перемежая указания болтовней. — Я не знала, что твоя мама приехала. — Она вроде тебя, заранее не предупреждает… — Не в бровь, а в глаз! Нет, не эту, повыше. — Как правило, она оказывает мне эту честь раз в год — живет далеко. — Где? — На Реюньоне. — Тебе не трудно жить так далеко от нее? — Нет. Так лучше. Благодаря этому мы не ссоримся. А эту? — Эту немного укороти. Из-за чего вы ссоритесь? — Взаимное непонимание. — Ага… — Мы — диаметрально противоположные женщины, не понимающие, как одна могла выйти из утробы другой. Жюли улыбается и нечаянно отпускает ветку — прямо мне в лицо. — Прости, прости! Еда разогрета. Стол красиво накрыт. Мама коротает время, листая роман. Завидев нас, она тут же вскакивает. — Все готово! Обед оказывается не таким скучным, как предполагалось. Жюли и моя мама лицом к лицу — на это стоит посмотреть. Две красивые женщины, одна другой элегантнее, одной в этой чужой обстановке не по себе, другая чувствует себя как рыба в воде, говорит о Люси, о Поле, о кормушке для птиц, о воскресных обедах под плакучей ивой. Мама кажется притихшей и оробевшей. Сказать, что мне грустно от того, что она завтра уезжает, было бы преувеличением. Я буду рада снова остаться в одиночестве, как хорошо, что мне больше не придется о ней заботиться, стараться вовлечь ее в свои занятия, чтобы не скучала. И еще я вернусь в свою спальню. И снова стану распоряжаться своим временем — а это очень ценно. И все же я и в самом деле, возможно, почувствую некоторую пустоту. И некоторую растерянность. — Бен, я не могу остаться надолго. У нас сегодня особенный ужин, она последний день здесь. И непременно хочет приготовить колбасное рагу по-реюньонски. Кажется, Дан выдающийся специалист по этому блюду! Что ты насмехаешься, это низко… Ну ладно… Это я насмехаюсь, но я уверена, что ты не отстаешь! Некоторое время смотрю, как копошатся черви в останках несчастной мышки. — Кстати о родителях, Бен, мне надо позвонить твоим. Давно не виделись… И мне не понравилось, как в прошлый раз выглядел твой папа. Надо бы позвонить сегодня вечером. Я это сделаю перед тем, как вернусь домой. А то потом на меня как нападут ароматы колбасного рагу — и кто знает, может, это мощный афродизиак… Тогда понятно, почему мама так млеет от Дана шестидесяти восьми лет… Звоню чуть позже, на обратном пути. К телефону подходит Анна. Где-то рядом во все горло орет Блошка. — Я не вовремя? — Нет, что ты, — отвечает Анна. — Мэй не в настроении, только и всего. — Я просто хотела узнать, что у вас слышно… Я узнаю, что Янн сегодня вечером повел Кассандру в кино, а с ребенком сидит Анна и что она наконец нашла место для своей «зеленой школы» в июне: досуговый центр в рыбацкой деревушке неподалеку от Марселя. — Четыре спальни, в каждой по пятнадцать кроватей. Игровая площадка. Столовая. Им там будет хорошо. Она находит маленькие радости в своей профессии учительницы. Это трогательно. — Ой, я же тебе не сказала! Мы с Кассандрой разобьем за домом мини-огородик. Для начала — помидорный куст на лето. Янн поможет нам копать. Это чудесно. Но я чувствую, что она уклоняется от расспросов о Ришаре, и потому иду напролом: — Как себя чувствует Ришар? В прошлый раз мне показалось, что он выглядел усталым… Пауза, которая следует за этим, подтверждает то, что я предчувствовала: Анна старается замять этот разговор. — У него небольшая депрессия. — Небольшая депрессия? Снова пауза. Анна мнется. — Одним словом, депрессия. Он на таблетках. Ему дали больничный на две недели. — Вот как? Это серьезнее, чем я думала. У меня сжимается сердце. — Он отвлекся на работе, — понизив голос, продолжает Анна. — И чуть не отрезал себе руку. Так спокойнее. — Что произошло? Это последствия? — Да. Врач именно так и сказал. Последствия. В эту минуту я проклинаю себя за то, что не подумала об этом раньше. Ришар — кремень, который поддерживает жену, бьющуюся в судорогах у искалеченного тела старшего сына, а сразу после этого сжимает мою руку в родовой палате и говорит, что я должна быть сильной, хотя уже понял, что Манон не выживет. Ришар занимается домом, пока Анна лечится, поддерживает Кассандру во время ее беременности, ободряет надломленного трауром Янна, которому вскоре предстоит стать отцом, и при этом никогда не забывает мне позвонить и убедиться, что я держусь. Все постепенно пришли в себя. Ришар смог выдохнуть, и тут на него навалилось горе. Как мы этого не предусмотрели? Несколько секунд сокрушенно слушаю, как Анна заверяет меня, что он от этого оправится, что он сильный. Глупо, но я чувствую себя виноватой. — Он мог бы приехать сюда, немного отдохнуть… Я говорю это робко, сдавленным голосом. — Аманда, это было бы просто прекрасно, но он взял с меня обещание, что я ничего тебе не скажу про его депрессию. Ты же знаешь, он не хочет, чтобы о нем беспокоились… Меня это не удивляет. Прощаюсь с Анной расстроенная, не могу отделаться от чувства вины. Мама совсем в другом настроении, скорее легкомысленном. И платье у нее легкое не по сезону. Помешивает свое колбасное рагу, попивая красное вино. Рада, наверное, что скоро увидит своего Даниеля. — Пожелала спокойной ночи своим овощам? Она надо мной посмеивается, но беззлобно. Это с Даниелем она до такой степени изменилась. Все эти десять дней она присмиревшая, невозможно это отрицать. — Да. И одеяла подоткнула. — Перекурим? От этого предложения я на несколько секунд теряю дар речи. — Мне казалось, ты бросила курить… — Покуриваю по праздникам. Сегодня, значит, у нас праздник… Ну что ж… — Пойдем? Рагу будет готово через несколько минут. — Хорошо. Не слишком охотно выхожу следом за ней на крыльцо. Она садится, вытягивает длинные загорелые ноги навстречу мартовской прохладе. Я в своих потертых джинсах следую ее примеру. — Во сколько тебе завтра надо быть на вокзале? — В восемь. Поезд уходит в четверть девятого. — Понятно. Смотрю, как она прикуривает, глубоко затягивается, потом предлагает сигарету мне. Не знаю, почему я ее беру, мне никогда не нравился вкус табака. Но сегодня вечером мне не хочется спорить. Так что я беру сигарету, прикуриваю и затягиваюсь. — На этот раз все прошло хорошо. Сдерживаю горькую улыбку. Да, на этот раз не придется просить Анну отвезти ее на вокзал. Какое-то время мы сидим молча. Солнце опускается за сосны. Я думаю о том, как мне посчастливилось оказаться здесь, насколько приятнее делает это место мою повседневную жизнь. — Знаешь, если тебе так уж здесь нравится, ты могла бы просто работать отсюда. — Работать отсюда? — Удаленно. Так теперь делают. Опять она про работу. — Мне по работе надо было приезжать в Лион. Я организовывала мероприятия. — Ты можешь поменять работу. — Да? И чем же мне заняться? Я слегка повышаю голос. Она пожимает плечами, выдыхает клуб дыма. — Не знаю. Какая разница. Главное — зарабатывать. Его наследства надолго не хватит. Он не был богачом. — Я знаю. Мне просто требуется время. От такого по щелчку не оправишься. — Дорогая моя, прошло уже девять месяцев. Чего тебе теперь-то еще надо? Я задыхаюсь от дыма и от возмущения. Зачем я курю? Зачем говорю с ней об этом? — Не знаю. Доброжелательности? Эмпатии? — И сразу громкие слова… — Собственно, в чем проблема? Я не прошу у тебя денег. И ни у кого не прошу! И тут я ляпаю, не подумав: — Не я живу за счет богатого пенсионера! Кто ты такая, чтобы судить? Я вскакиваю. Никотин не для меня. Я от него становлюсь слишком раздражительной. — Дорогая моя, не надо все портить! Мы так хорошо провели вместе эту неделю. — Все идет как нельзя лучше, когда каждая из нас занимается своей жизнью. — Я о тебе беспокоюсь, только и всего. — Ну так не надо обо мне беспокоиться. Мне давно не было так хорошо. Она похлопывает по каменной ступеньке крыльца, чтобы я снова села рядом с ней. Я подчиняюсь. Не ради нее, а чтобы не разругаться под конец. Нам остается провести вместе всего несколько часов. — Иногда мне бывает трудно понять ход твоих мыслей. Но если тебе лучше в одиночестве и бездействии… — Я не всегда одна и уж точно не бездельничаю. — Ты не понимаешь… — Понимаю. Ты думаешь, что среди незнакомых людей не так одиноко и что дело должно приносить доход. Она тушит сигарету о камень, ерошит свои светлые волосы. — Все, чего я хочу, это чтобы тебе было хорошо. — Считай, что так и есть. — Я все еще думаю, что ты заслуживаешь большего… Предпочитаю не отвечать. Не знаю, чего большего я заслуживаю. Настоящего дома? Настоящей профессии? Нового мужа? Мне надо быстренько завести нового ребенка, чтобы не горевать о потерянном? Завлечь короля колбасного рагу? Лучше мне уйти, пока не начала говорить гадости. — Пойду посмотрю, может, уже готово… Она не успевает меня удержать. Я скрываюсь в доме с окурком в руке и бешено колотящимся сердцем. К счастью, у меня есть серый кот, который тут же пристраивается у меня на коленях. Серый кот и красное вино. Конечно, у колбасного рагу горьковатый привкус, но Кристина изо всех сил старается загладить нашу размолвку на крыльце. — Я тебе кое-что привезла… Сегодня днем она ездила в ближайший торговый центр, я дала ей машину на то время, пока занималась своими яблонями. Она уходит в спальню и возвращается с большой коробкой, завернутой в ярко-синюю бумагу. — Мне здесь ничего не нужно… Я еще не забыла, как она упрекала меня в том, что трачу тощее наследство Бенжамена. — Это тебе нужно. — Да? Не спеша разворачиваю подарок и вижу ярко-розовый портативный приемник с плеером для дисков и портом USB. — Радио? — Всем надо немного музыки, разве нет? — Да… наверное. Она гордо улыбается и прибавляет: — Это портативное радио. Ты сможешь брать его с собой в сад. Ну ладно. Пожалуй, ей неплохо удается исправлять свои промахи…

Сегодня утром, в самый разгар подготовки к пиршеству при луне, мой телефон вдруг начинает вибрировать. — Ответь, — говорит Ришар, — я справлюсь. Я иду за телефоном, оставленным в углу, и улыбаюсь. Похоже, кто-то захотел сюда вернуться? Надо помочь с лужайкой, мадам Люзен? — Ришар? — Да? — Ты ничего не имеешь против гостя на нашем сегодняшнем вечернем пиршестве? — Нет-нет, конечно, нет. Ты… ты кого-то ждешь? — Возможно… Кого-то, хорошо знавшего Бенжамена. Он сдвигает брови, но я больше ничего не говорю и переключаю внимание на экран своего телефона. Я уверена, что Ришар будет рад познакомиться с Микой. Привет, Мика. Лужайка уже подстрижена. Что скажешь насчет скучного ужина во взрослой компании? Я бы хотела познакомить тебя кое с кем. Тариф тот же, что в прошлый раз, а потом я отвезу тебя на вокзал, чтобы ты успел на поезд в двадцать два тридцать. Неуклюже добавляю смайлик и возвращаюсь к Ришару, который сражается с ножницами. — Надо будет съездить прикупить вина? — спрашивает он. — М-м… нет, не думаю… Телефон снова жужжит, прерывая наш разговор. Ок, а можно привезти подружку на ваш скучный ужин? Я поднимаю глаза на Ришара, сосредоточенного на своей скатерти, и спокойно говорю: — В конечном счете нас будет четверо. Ришар ни о чем не спрашивает, он для этого слишком хорошо воспитан. Он кивает, а я улыбаюсь. Мне кажется, я поступаю правильно. Это пиршество при свете луны представлялось мне ужином в одиночестве. Моментом единения. Чем-то священным и довольно серьезным. Но жизнь решила иначе… Ближе к вечеру я одна еду в Клермон-Ферран встречать на вокзале Мику и его подружку — Ришар непременно хотел заняться качелями. Он выбрал сосну с ветками достаточно толстыми, чтобы выдерживать вес Мэй по крайней мере до шести лет. Отыскал у меня на чердаке доску, оставшуюся от старого ставня. Теперь он ее пилит и шлифует. Солнце уже клонится к западу, но у нас есть еще не меньше двух часов дневного света. Фрукты уже разложены в красивые серебристые чаши, которые я нашла в кладовке мадам Юг, но — визит Мики и его подружки обязывает — мне пришлось добавить к моим фруктам чипсы, замороженные пиццы и бутылку кока-колы. Едва припарковавшись у стеклянных вокзальных дверей, замечаю их. Лохматого рыжего Мику, выросшего, кажется, еще сантиметров на десять, и девушку рядом с ним. Красивая брюнетка с очень светлой кожей, в черном платье с оборками. Готический стиль, довольно сдержанный. Мика обнимает ее за талию, но, увидев меня, отпускает. — Добрый вечер, мадам Люзен. — Привет, Мика. Поворачиваюсь к девушке, она робко протягивает мне руку. — Это Лола, — сообщает Мика. — Певица из нашей группы. Он с беспокойством всматривается в меня, и я улыбаюсь девушке. — Рада с тобой познакомиться, Лола. Я прекрасно помню, что Мика в прошлый раз сказал про Лолу. Она бы рада поехать, но говорит, что так не принято… Потому что она с вами не знакома. — Вам надо было мне об этом сказать. Конечно же, она могла приехать. — И еще она была немного влюблена в Бенжамена, так что… С удовольствием отмечаю, что теперь она уже не боится встречи со мной и что Мика стал ее новой любовью. — Ну, садитесь. Рюкзак можете положить в багажник. Мика спокойнее, чем в прошлый раз, более основательный, более взрослый. Это потому что сейчас он влюблен… Они оба садятся сзади, я впереди одна, как таксист. В зеркале заднего вида мне видна его рука, лежащая на колене девушки, я замечаю, как они смотрят друг на друга и заговорщически улыбаются. У меня слегка сжимается сердце. Не то чтобы я не радовалась, глядя на влюбленных. Нет, тут другое… Может быть, мое одиночество напоминает о себе. — У вас сейчас каникулы? — спрашиваю я, чтобы завязать разговор. — Нет, мадам Люзен! Зимние каникулы недавно закончились. — Вот как? — Да. Февральские. Мы уже две недели учимся. Я окончательно отстала от жизни… — Вы катались на лыжах? — Нет. Лыжи — это для буржуев. — А… Так вы оставались в Лионе? — Да. Работали над спектаклем к Празднику музыки. Знаете, что мы готовим? — Нет… — Перепеваем хиты Cranberries. Знаете их? — Да, немножко знаю. Это группа из наших времен… — Вот как? Мика, похоже, разочарован этим. Я едва удерживаюсь от смеха. Лола продолжает молчать. Наверное, все еще немножко меня стесняется. — Так, значит, ты поешь по-английски? Она слегка вздрагивает, щеки розовеют. — Я? — Да. — Ну… да… То есть пытаюсь. — Она скромничает, — решительно вмешивается Мика. — Мадам Смит говорит, что Лола сверходаренная в английском. — Мадам Смит? — Училка по английскому. Лола что-то шепчет, я более или менее разбираю: — Она не сказала одаренная, она сказала способная. Они начинают спорить. — Способная — это ни о чем. — Нет, это значит, что я бегло говорю. Но не значит, что у меня отличный английский. — Это одно и то же. — Не совсем. — А еще ты зануда. Вечно себя принижаешь. — Я себя не принижаю. — Принижаешь. А я говорю, что ты талантище. И точка. Мика переводит взгляд на дорогу, а Лола с порозовевшими щеками качает головой, притворяясь рассерженной. Я, пряча улыбку, немного прибавляю громкость радио. — А кто у вас гостит? — через несколько километров спрашивает Мика. — Хорошо, что спросил… Я бы так и забыла вам сказать. Включаю поворотник и съезжаю на проселочную дорогу. — Отец Бенжамена. — Да ну? Мика удивленно распахивает глаза. — Что он у вас делает? — Отдыхает. Он немного устал. — М-м. — И еще помогает мне кое с какими мелкими работами. И снова тишина. Мика молча качает головой. Лола не произносит ни слова. — Я подумала, что он рад будет с вами познакомиться, послушать ваши рассказы про ДМК. — Ну, этого вы наслушаетесь! Смотрю на Лолу в зеркале заднего вида, она робко кивает. — А что? — Новый воспитатель с каждым днем все отстойнее! Мы написали петицию, чтобы его уволили! Уже собрали сорок две подписи. — Да что ты! И что же он сделал? — Вы даже себе представить не можете, что он предложил хору! Лола кивает, на лице написано негодование. — Он хотел распустить хор? — Нет! Хуже! — Хуже? Не представляю… — Он хотел заставить их петь церковное! Я повторяю, все с большим трудом сдерживая веселье: — Церковное? И тут впервые в разговор вмешивается Лола. По голосу слышно, как она потрясена: — Он хочет, чтобы они спели «Аллилуйя». Мика приставляет палец к виску, изображая пистолет. Я не могу удержаться от смеха, а Лола повторяет, будто не в силах поверить: — «Аллилуйя, слава Тебе». Теперь в моих ушах звучит и смех Бенжамена. Его смех, который я так люблю, идущий откуда-то из самой глубины. Ты это слышишь, Пупсик? Разве не кощунство? И я смеюсь вместе с ним, а эти двое на заднем сиденье напускают на себя угрюмый вид. Мы, все трое, вылезаем из машины. Ришар идет нам навстречу. Он явно не ожидал увидеть меня в компании двух подростков. Здоровается, протягивает им руку. — Это Мика и его девушка Лола. Она знали Бенжамена по ДМК. Они смонтировали видео про него к Рождеству и добились, чтобы на двери музыкальной комнаты была табличка с его именем. Мика серьезно пожимает руку Ришару. Того, как мне кажется, захлестнули эмоции, он немного растерян. Мне надо было его предупредить. Рассказать заранее про табличку и про видео. Почему мне это не пришло в голову? Лола тоже здоровается и пожимает ему руку, более робко и слабо. Ришар молчит. Не знаю, то ли он на меня сердится, то ли просто взволнован. Лучше дать ему время опомниться, и я киваю остальным на дверь со словами: — Хотите отнести вещи в дом? И я вам чего-нибудь налью. Они идут за мной, но взгляд Мики задерживается на Ришаре и на веревке, оставившей на траве белесый след. — Что он делает? — Качели для Мэй. — Мэй? Это еще кто? — Моя племянница. Внучка Ришара. — Ой… Извините, а я подумал… Я отмахиваюсь от его извинений. Мы входим в большую комнату. Я оставила окна открытыми, чтобы во всем доме пахло весной. — Что будете пить? Кока-колу? Лола соглашается, но Мика подошел к открытому окну и смотрит, как Ришар протягивает веревку через отверстие в сиденье и завязывает ее надежным узлом. — А как он подвесит качели? — Влезет на лестницу и подвесит их к ветке. — Думаете, он справится один? Может, ему помочь? — Думаю, ты можешь спросить у него. Мика, довольный, соглашается и вылезает в окно — ему не терпится приняться за работу, он не может идти через весь дом. Лола ласково его бранит, но он уже снаружи. — Налить тебе кока-колы? — Да. Спасибо. Подаю ей стакан, предлагаю сесть. Когда мы снова выглядываем в окно, видим, что Мика стоит на лестнице и ловит конец веревки, которую бросает ему Ришар. — Не может усидеть на месте, — несмело замечает Лола. Показываю ей на окно. — Хочешь присоединиться к ним? Она пожимает плечами, ей явно неловко бросать меня в кухне. — А я пока накрою на стол, — прибавляю я, чтобы ее успокоить. И в подтверждение своих слов начинаю составлять тарелки в стопку на кухонном столе. Немного погодя Лола в своем черном платье уже сидит под сосной, скрестив ноги по-турецки. Срывает маргаритки и каким-то удивительным способом их сплетает до тех пор, пока у нее не получается браслет, который она надевает на запястье, — и тут же начинает плести второй. Время от времени до меня долетают ее робкие смешки, и тогда я вижу, что Мика, страшно гордый, стоя на лестнице, кого-то гротескно изображает. Но самое прекрасное в этой картине — Ришар, растерянный прораб, толком не понимающий, что он здесь делает, но все же блаженно улыбающийся. Стол накрыт, свечи расставлены, Лола закутана в мое пальто, на ней мои штаны и толстые серые носки, которые я ей дала. Мика уверяет, что ему не холодно в джинсовке, я предлагала ему теплую кофту, но он отказался. Он вытаскивает из рюкзака упаковку пива и пакетик с табаком — и я, глядя на него, снова улыбаюсь сюрпризам, которые приберегает для нас жизнь. — А может, разведем огонь? — предлагает он. — Пицца на мангале — обалденно вкусно. Лола его поддерживает. Бенжамен хихикает мне в ухо: Убери свои серебристые чаши, ты отстала от жизни. Ришар неуверенно и вопросительно смотрит на меня, и я говорю, что если кто-то за несколько минут смастерит мне мангал — я не против. — Мой папа сделал мангал из старого водонагревателя, — с самым серьезным видом заявляет Мика. Ришар спасает нас, предложив развести костер, над которым мы установим на камнях одну из моих решеток для духовки. Этого вполне достаточно, чтобы раздуть угли энтузиазма Мики. С банкой пива в руке («Хотите пива, мадам Люзен?») и сигаретой в углу рта он хлопочет, ходит взад и вперед, таскает из леса камни и ветки, а Ришар складывает их в определенном порядке. Лола, чья робость постепенно испаряется, открывает пиво и протягивает по бутылке Ришару и мне. — Нам нужна газетная бумага, чтобы подсунуть под веточки, — говорит Ришар. Я приношу из дома старые газеты. Лола раздирает страницы, я сминаю их комками. На все про все у нас уходит добрых полчаса. Завершают наше творение несколько толстых поленьев, которые Мика отыскал в лесу. Когда огонь наконец разгорается, мы с удовольствием пристраиваемся рядом и говорим, что не отказались бы выпить еще по пиву. Вот как выглядит мое пиршество: странный костер, вокруг него двое подростков, счастливый с виду мужчина шестидесяти лет и тридцатилетняя женщина, раскрасневшаяся от спиртного. Не знаю, может, я слегка захмелела, но мне трудно следить за разговором. Да и совершенно не хочется вообще-то. Мне больше нравится смотреть на луну, на огонь, на звезды, на три лица рядом. Время от времени я улавливаю какое-нибудь слово, слышу взрыв смеха и улыбаюсь. Кажется, Мика пытается объяснить Ришару, чем отличаются друг от друга типы гитар. Лола впитывает каждое слово, убирает прядь волос за ухо, облизывает губы. Мне она кажется трогательной, и я задумываюсь, замечал ли Бенжамен, что она в него влюблена. Мы раскладываем пиццы на решетке, и я про них забываю, но Ришар спасает их от верной гибели в огне. Потом мы снова пьем пиво. Мика спрашивает, нельзя ли включить музыку, и я пристраиваю свой приемник под ивой. Мике удается подключить его через порт USB к своему телефону. — Вот что мы будем петь двадцать первого. Из моего маленького приемника вырываются первые аккорды гитары, затем слышится неповторимый тембр Долорес О'Риордан, о которой кто-то сказал, что у нее был ураган в голосе. Я слушаю, закрыв глаза. Мне кажется, что Мика стучит по воображаемой ударной установке, в такт качая головой, и я вроде бы различаю, как Лола шепотом подпевает. Когда я через несколько мгновений открываю глаза, Ришар улыбается, ни на кого не глядя, Мика курит самокрутку, а Лола сидит, положив голову ему на плечо. Потом они рассказывают про нового воспитателя — его зовут Реми де ла Годийер, а они его прозвали Реми де ла Гадильер — и что нового в группе: отец Иссама разбил его гитару после того, как был вызван к директору из-за прогулов сына, Натан зазнался и больше не приходит, Тео пытается строить из себя главного… Ришар всем интересуется, задает вопросы. Я вижу, что сегодня вечером он совсем другой, так и светится. А потом неминуемо вспоминают благословенные времена. Золотой век ДМК. Когда группа еще была сплоченной, когда Бенжамен был еще с ними, когда Элия хохотала и приходила их послушать, когда репетиции в маленькой музыкальной комнате затягивались допоздна, когда Ильеса, если его «заносило», запирали в шкафу с нотами, когда Бенжи устраивал им головомойки, но всегда угощал конфетами. «Клубнички Tagada! Самые вкусные!» Ришар странно молчалив, и я знаю почему: он все запоминает, каждое слово, чтобы потом перебирать в памяти. Я иду открыть бутылку красного вина, а когда возвращаюсь, Ришар перечисляет группы его времени: Rolling Stones, Pink Floyd, Queen… Мика что-то ищет в своем телефоне, и мое маленькое радио играет нам «Another Brick in the Wall», «Bohemian Rhapsody», «Start Me Up»1… — Да… И правда неплохо. Костер гаснет. Мика смотрит на часы и резко вскакивает. — Мадам Люзен, мы не успеем на поезд! Уже десять минут одиннадцатого! Наверное, если бы не Ришар, мы бы ни за что не добрались до вокзала вовремя. У Мики и Лолы не больше трех минут на то, чтобы купить билеты, но, похоже, это нимало их не тревожит. — Все путем, мадам Люзен, не волнуйтесь. Я протягиваю Мике обещанную купюру, но он решительно мотает головой. — В следующий раз позовите меня стричь газон. У вас плохо получается. — Вот как? — Я такого не ожидала. — Да. Я, представьте, заметил… Трава очень неровная. Лучше зовите меня. Приберегите бумажку для следующего раза. Я хотела было ответить, но что — толком не знаю, да и Мика не оставляет мне на это времени. Стрелка больших вокзальных часов только что сдвинулась еще на минуту, они в конце концов опоздают на поезд. — Спасибо за ужин и за то, что отвезли нас. До скорого, мадам Люзен. До скорого, месье Люзен. Они кивают Ришару за рулем. Я едва успеваю почувствовать прикосновение их щек к моим — и вот они уже убегают, держась за руки, скрываются за стеклянными дверями. Дом, когда мы через полчаса в него возвращаемся, кажется мне таким пустым. Угли потухли. Ива, садовая мебель, мой портативный приемник, пивные бутылки, грязные тарелки — все это освещено лишь серебристым светом луны. Ришар почти неслышно проскальзывает в дом. Я начинаю убирать со стола, рассеянно улыбаясь. Я не собиралась этого делать, но в конце концов разделила пиршество полнолуния с другими — не только с Ришаром, но и с Микой и Лолой, хотя они об этом и не знали. Составляю тарелки и думаю, что это чествование отличалось от прежних. Я была не одинока, а оно не было таким уж торжественным. Но мне после него намного лучше. Думаю, что, возможно, настало время переключиться на новую цель… Прикрепить на стену новый белый лист. И что на нем написать? Я не знаю. Позволяю мыслям блуждать. Делиться с другими? Открыться? Чему? Миру? Новому? Другим? Вздрагиваю, услышав шаги Ришара — он возвращается из дома. — Надеюсь, ты не забыла? Теперь, когда мы остались вдвоем, его голос снова звучит серьезно. У него в руках что-то есть, и он протягивает это мне. Поначалу в слабом лунном свете я различаю только какую-то темную лиану. Потом мне удается разглядеть очертания скульптуры. Ее удлиненную форму. Ее изгибы. Две змеи, которые на самом деле не змеи, обвиваются одна вокруг другой, растворяются одна в другой, а их человеческие головы сливаются в поцелуе. Это пара. Любовь. Союз. Ришар вкладывает скульптуру мне в руки, и я не нахожу слов. Могу только несколько раз кивнуть, чтобы выразить свою благодарность. — Уже поздно. Отнесешь ему завтра. Я снова киваю. Ришар легко касается рукой моего плеча и начинает убирать со стола, а я обращаюсь к луне, втайне благодарю ее. За Ришара. За этот вечер. За Мику и Лолу, которые любят друг друга. За деревянную скульптуру. За костер. За все прекрасное и неожиданное, что со мной случается.