В конце зимы и начале весны 2008 года в Ойстер-Шорс выпало рекордное количество осадков. С середины февраля и по конец марта дождь лил почти не переставая, земля превратилась в губчатую, грязную буро-зеленую массу.

За последние пять месяцев жизнь Вайноны так сильно изменилась, что порой она ее не узнавала. Негласная битва имела непредвиденные последствия.

Вайнона не понимала, что происходит. По ее мнению, она, безусловно, поступала правильно, и думать иначе – просто абсурд. Ведь если существовала хотя бы малейшая вероятность, что в деле Далласа произошла ошибка, нужно этот вопрос изучить. Почему же люди, среди которых она прожила всю свою жизнь, этого не видели?

Конечно, кто-то поддерживал ее действия, но в основном негромко. Аврора и Ноа выступали на передовой, словно ее пехота. Виви-Энн не то чтобы устранилась, но и не была полностью вовлечена, и это было едва ли не худшее во всей затее. Проблеск надежды спалил сестру до костей, она снова впала в летаргию, как будто онемела.

А отец просто злился. Он воспринимал усилия Вайноны как публичный конфуз. Только на прошлой неделе он сказал в ресторане «Орлы»: «Этой девице всегда хотелось быть в центре внимания. Могла бы и о семье подумать».

Это ранило больнее всего, потому что она все это делала как раз для семьи, для Виви-Энн и Ноа, однако ночью, лежа в постели, которая теперь, без Марка, казалось более одинокой, чем когда-либо прежде, она осознавала, что ее желание добиться освобождения Далласа – попытка искупить вину. Возможно, их общую вину, но прежде всего – ее собственную.

И она все это терпела. Она смирилась с тем, что многие из ее друзей и соседей не согласны с ее решением, что отец его категорично отвергает, а Виви-Энн боится. Вайнона готова была нести этот груз в ожидании ответа из суда.

Но к апрелю ожидание стало совсем уж трудным. Она растеряла клиентов и часто целые дни проводила в Сиэтле, в юридической библиотеке Университета штата Вашингтон.

В четверг, третьего апреля, целый день проработав в Сиэтле, она медленно ехала домой. Торопиться было некуда. Она миновала свой пляжный дом, едва удостоив взглядом объявление «СДАЕТСЯ». После разрыва с Марком она здесь почти не бывала, было тяжело находиться так близко к нему и не видеть его.

В городе она не повернула к дому, а поехала в Уотерс-Эдж. Слишком она устала от одиночества.

Когда она вышла из машины, дождь как раз перестал, и красота этого места, залитого солнечным светом, снова поразила Вайнону. Поля яркие, как зеленый фетр, заборы недавно покрашены, и деревья вдоль подъездной дороги – деревья Далласа – все в цвету, будто на ветках выросла розовая сахарная вата. Несколько лепестков парили в воздухе. Последние десять лет оказались успешными для ранчо, и благодаря этому успеху все наконец-то отремонтировали. Теперь каждое строение в прекрасном состоянии. Парковка – огромное пятно черного асфальта; обычно здесь полно пикапов с прицепами, но к вечеру, на стыке дня и ночи, все опустело.

Вайнона увидела свет в конюшне и пошла туда.

На арене никого, кроме Виви-Энн, сестра неловко пыталась закатить на позицию большую желтую бочку.

Вайнона ступила в легкую, как воздух, грязь и крикнула:

– Эй, тебе помочь?

– Стой на месте. Обувь испортишь.

Виви-Энн затащила бочку на вершину воображаемого треугольника и пошла к Вайноне. В бледном свете – десятки лампочек над головой потускнели от пыли – она казалась и бесконечно уставшей, и невыразимо прекрасной. Годы сказались на Виви-Энн, она похудела, лицо осунулось, но даже гусиные лапки вокруг глаз не портили ее красоты. Она из тех женщин, кто, как Одри Хепберн или Хелен Миррен, остаются красавицами в любом возрасте.

Когда-то это вызвало бы ревность Вайноны, но теперь она видела не только совершенную красоту сестры, но и боль в ее зеленых глазах.

– Сегодня были тренировка по родео с бочками? – спросила Вайнона.

– Как всегда по четвергам вот уже пятнадцать лет.

Виви-Энн сняла коричневые кожаные рабочие перчатки и заткнула их за пояс.

Домой сестры шли опять под дождем. Вайнона чувствовала прохладные капли на лице, но шага они с Виви не ускорили. Они же местные девчонки, что им дождик.

В доме на холме Вайнона сняла пальто и туфли на каблуках и села на диван в гостиной. Давно они с Виви-Энн не сидели вместе в одной комнате. Только вдвоем. Пожалуй, после подачи ходатайства ни разу. Вайнона понимала почему – Виви-Энн слишком измучена, чтобы разговаривать о ходе судебного разбирательства, но от результата зависело так много, что ни о чем другом она бы говорить не смогла, поэтому и держалась подальше от Вайноны. Вот уже много лет Виви-Энн хоронила свой страх, и печаль, и боль в глубокой бурой грязи арены и продолжала идти вперед.

Виви-Энн смотрела в окно на нескончаемый дождь. В окне отражалось ее размытое лицо, и казалось, что на нем водянистая улыбка. Вместо разговора – стук капель дождя по крыше. Вайнона могла бы все так и оставить, ничего не говорить и слушать эти знакомые звуки, но не выдержала:

– Мне нужно было еще тогда взяться за дело Далласа, Виви. – Она не один год ждала возможности это сказать.

– Это так давно было, Вин.

– И сейчас мне жаль, что это новое ходатайство тебя так расстроило.

– Но тебе не жаль, что ты взялась за дело?

– Как я могу об этом жалеть?

Виви-Энн наконец повернулась к ней:

– Почему ты всегда так чертовски уверена в себе? Даже когда ты не права.

– Я уверена в себе? – засмеялась Вайнона. – Да ты шутишь.

– Ты всегда как слон в посудной лавке.

Внимательно посмотрев на сестру, Вайнона увидела на ее лице страх и боль.

– И я все разрушаю. Ты так думаешь, да?

– Нет, – покачала головой Виви-Энн, но в глазах ее читался другой ответ.

Вайнона не успела ничего сказать – в кармане сброшенного пальто зазвонил телефон. Звонили с работы.

– Слушаю.

Неожиданно дверь распахнулась, и в комнату вбежал Ноа в промокшей одежде, с влажными волосами, волоча по полу рюкзак.

– Машина тети Вайноны…

– Обувь, – устало сказала Виви-Энн.

Ноа мгновенно скинул огромные кроссовки, да так, что они влетели в столовую и рикошетом отскочили от стены.

– Есть новости?!

Вайнона подняла руку, требуя тишины. Лиза еще не договорила.

– Спасибо, – наконец сказала она, закончив разговор.

– Ну? – спросил Ноа.

Сердце Вайноны билось так, что даже закружилась голова.

– Ходатайство удовлетворили, – сказала она, вставая. – Сделают анализ ДНК материала, обнаруженного на месте преступления.

Ноа завопил:

– Я знал, я знал! Ты молодец, тетя Вин!

– Мы молодцы, – ответила она, все еще не совсем веря новости.

– Скажи ему, – произнесла Виви-Энн ледяным голосом, ухватившись за столик у дивана.

– Что сказать? – Вайнона нахмурилась.

– Что есть тысяча причин, по которым ничего не получится. Не смей создавать у Ноа впечатление, что все легче легкого, а то он будет мечтать перед сном, что скажет Далласу, когда того освободят.

Вайноне захотелось обнять израненную сестру и утешить ее, как раньше, много лет назад. Но она только произнесла мягко:

– Пусть порадуется победе.

– Ты не понимаешь, о чем говоришь. Но поздравляю. Далласу повезло, что ты взялась за дело.

Виви-Энн прошла мимо них и захлопнула за собой дверь в спальню.

– Не обращай внимания, – сказал Ноа. – Сейчас она из-за всего или бесится, или плачет. Такая жалкая. Значит, если ДНК не папина, то его отпустят, да?

– Не совсем так. Но шанс есть.

– Хочешь сказать, что он все равно может остаться в тюрьме до конца жизни? Даже если это не его ДНК?

– Да, – не стала скрывать Вайнона, взглянув на закрытую дверь сестры.

Постановление все изменило. Если бы ходатайство не удовлетворили, они бы вернулись на стартовую позицию, со временем помирились и продолжили жить как прежде. Но тут другое дело. Это начало новой, конкретной надежды. И Вайнона вдруг осознала все то, что говорила ей Виви-Энн.

Раньше она не совсем внимательно слушала – два ее недостатка, честолюбие и уверенность в себе, оглушали ее. Она сосредоточилась на том, чтобы исправить причиненное зло, искупить свою вину. Теперь же поняла, что Виви-Энн пыталась защитить своего сына, поскольку знала, что они могут выиграть битву, но проиграть в войне.

В следующие несколько месяцев Вайнона часто задавала себе вопрос, как у Далласа хватает сил держаться в тюрьме. В ожидании результатов анализа ее не оставляло чувство, что где-то на заднем плане все время капает кран. Она знала, что Ноа нервничает ничуть не меньше нее. Как и предсказывала Виви-Энн, он с каждым днем понемногу разваливался: попадал в неприятности, прогуливал уроки, заваливал контрольные.

Но по-настоящему Вайнона беспокоилась о Далласе. Она положила себе за правило навещать его раз в две недели, но обычно они просто сидели, не зная, что сказать друг другу. За апрелем наступил май, май перетек в июнь. В Ойстер-Шорс вернулись туристы, а вместе с ними шум, и деньги, и пробки, но в тюрьме ничего никогда не менялось. Пусть за этими стенами кипела яркая, веселая жизнь – здесь всегда серо и темно.

– Старайся высыпаться, – посоветовала она Далласу на последнем свидании.

Он единственный раз за этот день улыбнулся.

– Надо было об этом подумать до того, как мы все это заварили.

– Ты боишься? – спросила она.

– Я привык бояться.

Вайнона не знала, что на это сказать. Поэтому она заговорила о другом, а в список тем, которых следует избегать, добавила надежду.

Как сильно может измениться пейзаж за полторы недели – вот что думала Вайнона в среду днем, следуя за охранником на свидание с Далласом.

Она нетерпеливо ждала, когда он войдет в комнату, переступая с ноги на ногу, слишком взволнованная, чтобы сесть.

Наконец дверь открылась и появился Даллас. Грязные волосы повисли сосульками, лицо бледное, и двигался он неуклюже, как будто все тело болело. Руки и ноги, как обычно, в кандалах.

– Привет, Вайнона, – сказал он.

– У тебя голос простуженный. Может, тебе к врачу обратиться?

Он засмеялся и закашлялся.

– Просто сейчас июнь. У меня на что-то аллергия. Скорее всего, на колючую проволоку.

– Садись, Даллас.

Он остановился и вскинул подбородок, чтобы убрать волосы с глаз. Она знала, что руками ему это делать не нравится – неудобно, и кандалы звенят у лица. Однажды он попросил ее поправить ему волосы, и она чуть не задрожала, протягивая руку. Единственный раз она заглянула в его серые как сталь глаза и мельком увидела несчастного мальчика, которым он когда-то был. Тогда она заправила ему волосы за ухо с искренним сочувствием.

– Я постою, – сказал он.

– Мы получили результаты анализов. Сперма не твоя. – Она улыбнулась, рассчитывая, что он тоже улыбнется, но он просто стоял не двигаясь. – Ты меня слышал? Сперма, найденная на месте преступления, не твоя. Анализ ДНК это подтвердил.

– И что теперь?

– Ты как будто не рад.

– Ты забыла, Вайнона. Я всегда это знал, без всяких анализов.

Эти несколько слов были сродни удару, и на мгновение Вайнона представила себе, какой была его жизнь все эти годы. Невинный человек в тюрьме. Более мягким голосом она сказала:

– Я уже позвонила в прокуратуру. Предложила присоединиться к моему ходатайству об отмене решения суда и прекращении дела.

– Ты шутишь, да?

Вайнона нахмурилась:

– Я знаю, что могу единолично подать ходатайство, но они будут возражать. А если предоставить им доказательства, убедить согласиться с нашей аргументацией и признать судебную ошибку, мы можем выдать совместную рекомендацию о твоем освобождении. Это будет чистая победа.

– Ты такая же наивная, как Виви-Энн, но я тебе скажу, что будет. Они признают, что я не занимался сексом с Кэт, но будут настаивать, что убил ее я. Может, вдруг скажут, что у меня был сообщник. И уж точно не похвалят тебя за хорошую подачу.

Вайнона опустилась на твердый стул.

– Если ты так считаешь, то почему вообще позволил мне в это ввязаться?

– Ради Ноа, – коротко ответил Даллас. – Думаю, он как его мама. Я знал, что от него просто так не отделаешься.

– Значит, ты дал нам добро, мы с Ноа все это затеяли, веря в твою невиновность, а потом ты говоришь hasta la vista и отправляешься гнить в камеру до смерти? Такой у тебя план?

– Жизнь такая, Вин. Если бы ты не поленилась спросить Виви-Энн, она бы сказала тебе, что произойдет. Мы уже это обсуждали, помнишь?

– Я этому не верю. Я на такое не согласна. Ты не прав.

– Потом, – сказал он, – когда ты все это обдумаешь, окажешь мне услугу, хорошо?

– Какую?

– Скажи Ноа, что я убийца. Иначе он так и будет крутить все у себя в голове. Не нужно ему это.

– Ну нет. Ни за что.

Он кивнул:

– Спасибо, Вин. Я серьезно. Если ты хотела искупить свою вину, то ты ее уже искупила. А теперь иди домой и позаботься о моей семье.

И он повернулся и вышел.

Вайнона глядела ему вслед, чувствуя, как внутри вскипает жаркая, бессильная ярость.

– Он не прав, – сказала она безмолвному охраннику. – Я не затем через все это прошла, чтобы дело кончилось ничем.

Она вышла из тюрьмы и направилась к машине, бормоча на ходу:

– Он циник. Конечно, после всего, что ему довелось вынести, он думает о худшем.

Она уже прикидывала, как доказать, что это хорошая новость.

Ноа будет очень рад.

Надо сосредоточиться на хорошем. Оптимизм – это выбор, и сила воли не подведет ее теперь, когда она так нужна.

Она почти доехала до дома, когда зазвонил мобильный. Лиза сказала, что с ней связалась прокурор, она, мол, видела результаты анализа ДНК и готова признать, что в тот вечер Даллас не вступал с покойной в сексуальные отношения, однако, безусловно, убийца он. На этой неделе они подадут ходатайство об утверждении приговора.

Возможно, высказала свое мнение прокурор, у Далласа был сообщник.

Репортаж показали по телевидению, когда Виви-Энн на кухне отцовского дома тушила мясо к ужину. Она особо не прислушивалась, подпевала песне, крутившейся у нее в голове («Мамы, не пускайте ребят в ковбои», но о самой песне лучше было не думать), как вдруг уловила имя Далласа.

Она медленно повернулась и бедром захлопнула дверцу духовки. По пути в гостиную она говорила себе, что это только ее воображение бежит, как жеребенок по весенней траве, но, увидев лицо отца, поняла, что ей не показалось.

Ничего не говоря, Виви-Энн схватила пульт и нажала «назад», впервые обрадовавшись, что Вайнона уговорила отца поставить DVD-рекордер.

Когда она снова нажала на «плей», на экране появился ведущий местных новостей, стоящий у неприступных серых тюремных стен. В углу висело фото Далласа из уголовного дела.

– …Результаты анализа ДНК показывают, что последним мужчиной, занимавшимся сексом с Кэтрин Морган, был не Даллас Рейнтри. Адвокат Вайнона Грей отказалась давать комментарии, но прокурор Сара Хэмм сейчас с нами.

На экране появилась Сара Хэмм, она явно постарела, но выглядела еще более царственно.

– Все это просто адвокатские уловки. Обвинительный приговор мистеру Рейнтри вынесен на основании множества прямых и косвенных улик. Анализ ДНК даже не приводился в качестве доказательства в ходе процесса, так что никак не мог служить основанием для вынесения приговора. А значит, этот анализ ничего не меняет. Правда, теперь местные правоохранительные органы активно рассматривают гипотезу, что в ночь убийства мисс Морган мистер Рейнтри действовал не один.

Ведущий вернулся на экран:

– Это была Сара Хэмм…

Виви-Энн выключила телевизор.

Отец продолжил пить. Лед зазвенел в бокале, когда он поднес его к губам.

– Вот и все, видимо, – сказала она, чувствуя, что последняя надежда капля за каплей покидает ее и сама она будто становится еще меньше. Но это смешно. Она же такой исход и предвидела. Готовилась к этому.

– Слава богу. Он нам только зло принес.

– А что, если это мы причинили ему зло?

Отец нетерпеливо махнул рукой с узловатыми суставами:

– Да убил он эту бабу, ясно как день. И сын его немногим лучше.

Виви-Энн эти слова потрясли не меньше, чем пощечина много лет назад. Она будто в первый раз видела человека, которого когда-то любила так же сильно, как Далласа, так же сильно, как Ноа.

Неужели она только придумывала себе отца? Или его неузнаваемо изменили, искалечили потери и разочарования? Она знала, что такое может произойти, что пустота может изменить человека.

– Ты вообще-то о моем сыне говоришь. Своем внуке.

Она шагнула к отцу, изучая его. На его лице пролегли глубокие морщины, тяжелые веки нависали над темными глазами.

– Я видела, как ты плакал, когда умерла мама, – чуть слышно сказала она, и воспоминания о той ночи нахлынули на нее. – Плакал у ее постели.

Он ничего не сказал – не согласился, но и отрицать не стал, и Виви-Энн вдруг подумала: может быть, она нафантазировала себе это воспоминание, которое сопровождало ее всю жизнь?

– Все эти годы я думала – как это романтично, но правда всегда была прямо передо мной. Аврора первой ее увидела. Вайнона до сих пор пытается не верить. А легкомысленная Виви поняла только сейчас. Если ты и плакал, то не по той причине, о которой я думала. Ты ни черта не знаешь о любви, правда?

– Если ты об этом индейце…

– Хватит! – заорала Виви-Энн и даже удивилась, когда отец отпрянул, ошеломленный этой вспышкой ярости. – Я тебе не позволю говорить о нем.

Не успел отец ответить, как распахнулась входная дверь, раздались быстрые шаги, кто-то звал ее по имени.

В гостиную влетела Аврора:

– Виви-Энн, я только что услышала новости! Ты в порядке?

Виви-Энн бросила на отца быстрый взгляд и почувствовала, как выпал последний кирпич из стены ее детства. Впервые она не просто смотрела на него – она его видела.

– Мне тебя жаль, – сказала она, и он вздрогнул.

Она прошла мимо него рука об руку с Авророй. Они вышли из дома в лососево-розовый вечер.

– Что это было? – спросила Аврора.

– Он мудак, – сказала Виви-Энн.

Аврора широко улыбнулась:

– Вовремя же ты сообразила.

– Как я этого раньше не понимала?

– Мы видим только то, что хотим видеть.

Виви-Энн обняла сестру и прошептала:

– Спасибо, что пришла.

– Ты как?

– Я знала, что так и будет. Может быть, надеялась на другой исход, но знала.

– А Ноа?

Виви-Энн вздохнула:

– Он плохо перенесет эту новость. Он позволил себе верить.

– Что ты ему скажешь?

Она сейчас не могла думать об этом разговоре.

– Я не знаю. Слова ничего не стоят, когда ты ждешь. – Она оборвала фразу, не в силах закончить мысль. – Наверное, скажу, что люблю его. Что еще остается?

Я даже не успел по-настоящему обрадоваться когда узнал, что папина ДНК не соответствует образцу, найденному на месте преступления, как тетя Вайнона подложила бомбу: прокуроры борются за то, чтобы оставить его в тюрьме.

«Но он же невиновен», – сказал я.

А она такая: если бы его осудили на основании анализа ДНК, то, может быть, теперь бы и освободили, но против твоего отца было множество улик.

Но дело все равно движется. Тетя Вайнона подала свое ходатайство, а прокуроры свое, и на следующей неделе мы все отправимся в суд и посмотрим, как все пойдет, но я уже разобрался, что к чему. Тетя Вайнона поговорила со многими юристами, и они все твердят одно и то же: попробовать надо, но особо ни на что не рассчитывайте. Прокурорша заявила газете, что, может быть, отец убил эту женщину из ревности, потому что она трахалась с другим мужиком.

Они в любом случае найдут возможность его обвинить.

Забавно, миссис И., вы уже год не читаете, что я пишу, а мне все равно кажется, что читаете. Я бы сейчас все что угодно отдал за один из ваших дебильных вопросов типа: «Кто я такой?», или «Чего я хочу от жизни?», или «Как завести друзей?».

Обо всей этой школьной ерунде намного легче думать, чем о моей настоящей жизни. Вот бы сейчас сесть и обсудить все это с Сисси. После разговоров с ней мне всегда легче. Но ее отец (лицо у него как жопа) думает, что я какой-то террорист, и не разрешает нам общаться после школы. Поэтому, когда я не в школе, время идет медленно.

Хорошая новость в том, что я больше не срываюсь. По крайней мере, не срывался, когда думал, что папа скоро выйдет из тюрьмы.

Кто знает, что я буду делать теперь?

Сегодня, пока я кормил лошадей, Ренегат подошел к забору и так толкнул меня носом, что я упал. Вообще, странно, потому что обычно он стоит поодаль и смотрит, как я кидаю ему сено. Он единственная лошадь, которой как будто плевать на еду. После того как он толкнул меня в лужу, я на него заорал и бросил сено ему прямо в морду.

Тогда ко мне подошла мама. Я ей сказал, что этот мерин психованный, а она такая: «Я тебе когда-нибудь рассказывала о том дне, когда я спасла Ренегата?»

Я ответил: «Ты говорила, что он голодал и все такое». Я все еще сердился из-за всего, из-за этих отстойных судов, из-за того, что отец не хочет со мной встречаться, а лошадь меня в грязь толкнула. И на маму я злился по многим причинам. Думаю, я уже давно на нее злюсь.

Она положила руки на верхнюю перекладину забора, глядя на этого потрепанного жизнью черного мерина, как будто он какой-то особенный. «Твой отец, если бы захотел, заставил бы эту лошадь “Лебединое озеро” танцевать, – сказала она. – Я никогда в жизни не видела такого наездника».

Вот бы подобрать слова, чтобы описать, что я тогда почувствовал. Типа как ты первым в мире увидел новую версию компьютерной игры. Я ей сказал: «Ты мне раньше об этом не говорила». А она такая: «Я многим с тобой не делилась, а зря».

Она сказала, что когда я был маленьким, я плакал каждое утро, пока папа не брал меня на руки. «Он тебе что-то шептал, – сказала она. – Я не знала что, но ты ждал этих слов». И еще, улыбаясь, сказала, что все звали меня папиным сынком и, похоже, так оно и осталось.

Я сказал: «Наверное, из тюрьмы он так и не выйдет», и мама просто кивнула, так что я спросил, сразу ли она это поняла. Она сказала, что тут никогда нельзя знать наверняка, но что она гордится мной за то, что я так старался.

И я спросил: «Тогда почему же мне так плохо, если я все сделал правильно?»

Мама обняла меня и сказала, что иногда в жизни так бывает.

Мы долго так стояли и просто смотрели на Ренегата, который даже не подошел к сену.

«Почему он так стоит? – спросил я. – Почему ведет себя как дурной?»

«Он долго ждал, пока Даллас вернется».

Очень странно, но я как будто это уже знал и, посмотрев на мерина, увидел что-то типа грусти в его глазах.

«Вот почему он такой бешеный, – тихонько сказала мама. – Ждать – это тяжело».

Я сказал: «Хотел бы я знать, как перестать ждать».

А мама такая: «Я тоже, дружочек, я тоже».