Это худшее Рождество в моей жизни. Мы пошли в церковь, но, видно, все эти разговоры о прощении и вере – чушь собачья. Ведь в городе теперь почти никто не общается с тетей Вайноной, а она только пыталась сказать людям, что они, возможно, ошиблись насчет папы.

И с ним тоже не легче, потому что он ДО СИХ ПОР ОТКАЗЫВАЕТСЯ СО МНОЙ ВСТРЕТИТЬСЯ. Тетя Вайнона говорит, он не хочет, чтобы я видел его в наручниках за решеткой, но это отговорка. Я знаю, все это было бы проще, если бы он просто сказал мне, что не убивал эту женщину.

Я пытался поговорить с Сисси обо всем этом, но и с ней все не так, как раньше. Мы разговариваем в школе и все такое, только на нас теперь смотрят, показывают пальцем и шепчутся. На собрании перед зимними каникулами я ее нигде не мог найти. Я знаю, она пряталась, чтобы ее не видели со мной. Хуже всего, что я ее понимаю. Я знаю, как злится ее отец на тетю Вайнону. И Сисси говорит, что ее бабушка все время плачет. Меня это выбешивает. Почему всем так важно, что мой отец – осужденный убийца? Как будто сама МЫСЛЬ, что он невиновен, всех сводит с ума. Тетя Вайнона говорит, это потому, что людям нужно верить в закон и полицейских, а мы их пугаем, но все это полная хрень.

Я попытался поговорить об этом с мамой в ночь на Рождество, когда мы пришли домой от деда. Видно было, что ей грустно, и она вела себя так, как обычно, когда ее что-то мучит. Просто молчала и смотрела в окно. Но теперь она может снова верить в папу, даже надеяться, что он вернется к нам, а она ведет себя так, будто тетя Вайнона разрушает нам жизнь.

Сегодня я взял и спросил ее: «Почему ты не хочешь, чтобы папа вернулся?»

И она МНЕ ДАЖЕ НЕ ОТВЕТИЛА. Просто ушла на кухню, как будто я невидимый. Так что я пошел к себе, как следует хлопнув дверью.

Вот такое счастливое Рождество.

P. S. Тетя Вайнона потерпела на выборах сокрушительное поражение. Говорят, за нее проголосовали только тетя Аврора и мама.

Услышав, как хлопнула дверь в комнату Ноа, Виви-Энн с непонятным облегчением выдохнула.

Дальше так продолжаться не может.

Она выпрямилась, пытаясь найти в себе давно потерянную силу, и направилась в комнату сына. Постучала, но, даже услышав его раздраженное: «Заходи. Я не могу тебя остановить», точно не знала, что скажет. Она вошла, притворяясь, что изучает постеры и картинки на стенах.

– Ты меня спросил, почему я не хочу, чтобы Даллас вернулся.

– А ты вместо ответа посмотрела в окно.

– Да. Могу я сесть рядом с тобой?

– Тебе лучше знать, можешь или нет.

Попросив сына подвинуться, Виви-Энн села рядом.

– Помнишь то время, когда ты был маленьким и тебе в комнате еще электропроводку не сделали? Я тогда сидела здесь с тобой и читала при свете фонарика. Тебе нравился «Восход тьмы»[15], помнишь?

– Просто ответь на вопрос, мама.

Она прислонилась к шаткому изголовью и вздохнула.

– Нельзя мне было разрешать тебе общаться с Вин. Ты от нее выучился хватке как у добермана.

– Не говори о ней ничего плохого. Ей одной в этой вонючей семье небезразличен мой отец.

– Поверь мне, Ноа, мне небезразличен твой отец.

– Хорошо же ты это скрываешь. Ты о нем никогда не разговариваешь. Фоток его в доме нет. Точно небезразличен. Ты даже не надеешься, что он выйдет из тюрьмы.

– Ты еще совсем юный, Ноа, надежда кажется тебе светлой, и я этому рада. Правда рада. Но жизненный опыт научил меня иному. Надежда может обернуться темнотой.

– И что? Нельзя же просто взять и забыть человека.

Виви-Энн закрыла глаза, помолчала, будто стараясь справиться с болью.

– Тебе легко так говорить, Ноа. Ты понятия не имеешь, что мы с Далласом пережили.

– Ты его когда-нибудь спрашивала, виновен он или нет?

– Нет, – чуть слышно ответила она. – Я верила в него. Я верила, и верила, и верила… А потом по последней апелляции пришел отказ, и он перестал выходить на свидания. Тогда я была невменяемой. Помнишь, как мы попали в аварию?

– Да.

– Я все ждала, что он вернется домой, и это меня чуть не погубило. Я не хочу, чтобы и ты через это прошел.

– Я должен верить, мама, – сказал он.

– Сын должен. И человек, за которого я вышла замуж, которого я любила, достоин всего, что ты чувствуешь. Это твой отец, а не убийца, о котором тебе всю жизнь твердили. Но попытайся… понять, почему я не могу надеяться вместе с тобой. У меня не хватает сил. И мне от этого стыдно.

Ноа взял ее за руку:

– Но ты была одна. А у меня есть ты.

Вайнона стояла у окна своего пляжного дома, глядя на спускающуюся к нему дорогу. Было девятое января, холодный и ветреный день намекал на приближение ливня. Низкое серое небо соответствовало ее настроению, все казалось сырым и поблекшим. Такое начало года ничего хорошего не обещает.

Среди деревьев показался школьный автобус, ненадолго остановился возле дома Марка. Автобус уехал, а она все стояла и смотрела на голый зимний двор, остро ощущая свое одиночество в это понедельничное утро.

Прошлой ночью она несколько часов пролежала без сна, пытаясь решить, что делать с Марком. Она дала ему время прийти в себя, предполагая, что однажды он придет и извинится, но этого не произошло. На смену ноябрю пришел декабрь, а там и новый год, но Марк так и не появился. Она специально проводила здесь много времени, допоздна не выключала свет, но все без толку.

Вчера она впервые подумала, что, может быть, он сам ждет ее. Это она совершила ошибку (надо было рассказать ему о ходатайстве, теперь она это понимала), так что, может быть, он ждет ее извинений.

Чем больше она об этом думала, тем более вероятным это казалось.

Тщательно одевшись, она поплотнее запахнула шерстяное пальто и пошла к соседу. Поборов минутное сомнение, поднялась по каменным ступеням и позвонила.

Он быстро открыл дверь – в тапочках и халате, с волосами, еще мокрыми после душа.

– Привет, – сказала она, неуверенно улыбаясь. – Я подумала, может, ты ждешь моих извинений.

Но на его лице не появилась улыбка, которой она так отчаянно ждала.

– Вайнона, – сказал он нетерпеливо, – мы об этом уже говорили. И слишком часто.

– Я знаю, что ты любишь меня, – сказала она.

– Нет, не люблю.

– Но…

– Ты с моей матерью поговорила? Предупредила ее о надвигающемся огненном смерче? Репортеры ей каждый день звонят. Она теперь из дома почти не выходит, так расстроена.

– Я никогда не говорила, что Миртл дала ложные показания.

– Да что ты!

– Свидетельские ошибки – обычное дело. Я исследовала этот вопрос…

– В любом случае ты заявляешь, что это ее вина, и все в городе это знают.

– Ты не понимаешь.

– Это ты не понимаешь. Ты своим крестовым походом всем навредила. Ты правда рассчитываешь, что мы это просто примем как данность?

– Я думала, что ты примешь это, Марк. Ты же меня знаешь. Без достаточных на то оснований я бы этим не занималась. Я поступаю правильно. И мне давно нужно было это сделать.

– В том-то и дело – я тебя не знаю. И, очевидно, никогда не знал. До свидания.

Он закрыл дверь.

Она вернулась к своему дому, села в машину и поехала в город, а по пути проигрывала в голове его слова: «Нет, не люблю». Она не знала, что больнее – мысль, что он разлюбил ее, или неприятная правда: он и не любил ее никогда. Впервые за много лет ей очень захотелось поговорить с Люком, сесть с ним рядом, как в детстве, и спросить, что с ней не так, почему ее так легко отбросить в сторону и так трудно любить, но за годы его отсутствия их дружба поблекла. Он звонил раз или два в год, и разговаривали они в основном о его детях и ее карьере.

Оставив машину в гараже и обогнув дом, Вайнона вошла в офис через переднюю дверь.

Лиза что-то печатала на компьютере.

– Твой отец на веранде. Я пришла в восемь, а он уже там.

– Спасибо.

Вайнона сняла пальто и направилась на застекленную веранду.

Отец сидел, выпрямив спину, в старом плетеном кресле у стеклянной двери, твердо упершись сапогами в пол. Руки с узловатыми костлявыми пальцами предательски дрожали на обтянутых джинсами коленях. Из-под коричневой ковбойской шляпы с пятнами застарелого пота торчали жидкие, неухоженные седые волосы, и даже по профилю было видно, как он сжал челюсти.

– Привет, папа.

Он снял шляпу, положил ее на колени и провел рукой по волосам.

– Ты это брось, Вайнона.

Она села на плюшевый диван напротив отца, понимая, что сейчас ей предоставляется возможность все ему объяснить.

– А что, если мы ошиблись?

– Мы не ошиблись.

– Не факт.

– Брось ты это дело. Люди болтают.

Вайнона встала:

– Конечно, только это тебя и волнует. Великая семья Греев и их драгоценная репутация. Тебе легче оставить невинного человека гнить в тюрьме, чем признать свою ошибку. Тебе на всех плевать, кроме самого себя. Как всегда.

Он поднялся медленно, с трудом – как всегда в последнее время, – но в глазах никакой немощи. Он мрачно и холодно посмотрел на нее:

– Ты со мной так не разговаривай.

– Нет. Это ты со мной так не разговаривай. – Вайнона чуть не рассмеялась, но побоялась показаться истеричкой. – Ты знаешь, как долго я ждала, когда ты скажешь, что гордишься мной? – Голос задрожал – как же ранила ее потребность в отцовском одобрении, которая сопровождала ее почти всю жизнь. – Но этому не бывать, правда? И знаешь что? Мне теперь на это плевать. Я знаю, что правильно поступаю с Далласом, и если обнаружится, что я была не права, я буду дальше с этим жить, но не проведу остаток жизни, считая, что я совершила ошибку, когда могла спасти человека.

С этими словами она вышла с веранды, поднялась в спальню и выглянула в окно: отец медленно, шаркая, прошел по тротуару к своему пикапу и, даже не оглянувшись, уехал.