Во время долгого пути в тюрьму Вайнона репетировала, что она скажет Далласу: Я здесь от лица твоего сына. Ты же помнишь…

И тут же упрекнула себя: Идиотка. Не провоцируй его.

Я здесь от лица твоего сына. Он хочет подать ходатайство о проведении анализа ДНК материала, найденного на месте преступления. Ты, конечно, хочешь того же, если в ту ночь тебя там не было.

Подъехав к тюрьме, она взглянула на часы. Час сорок пять. Если все пройдет хорошо, она вернется к Марку к ужину.

На КПП назвала свое имя в микрофон у окошечка. Ожидая, пока ее пропустят, Вайнона смотрела на тюремный мир – неприветливый серый камень да колючая проволока. На вышке стоял вооруженный охранник, и, проезжая через ворота на парковку, она невольно вздрогнула от страха. Ворота с лязгом захлопнулись за ней.

Она заставила себя собраться. Удивительно, до чего пугает простое посещение тюрьмы. Как Виви-Энн на протяжении многих лет ездила сюда каждую субботу?

В административном здании ее поразил шум. Народу вокруг вроде бы и немного, а стены только что не вибрируют от гула. Это место казалась одновременно зловеще пустым и странно переполненным.

Она оставила подпись на стойке регистрации, получила бейджик с именем, положила в шкафчик сумку и пальто и прошла через рамку металлодетектора.

– Обычно юристы договариваются о встрече с глазу на глаз со своими клиентами, – заметил охранник, сопровождая ее по коридору. Назойливый шум, отдававшийся эхом, усилился. – Вы тут в первый раз?

– Эта встреча ненадолго.

Наконец охранник подошел к нужной двери, открыл.

Вайнона медленно вошла в комнату, чувствуя себя очень заметной в дорогом шерстяном брючном костюме. Сев на свободный стул, она смотрела вперед через оргстекло в отпечатках пальцев, боясь к чему-нибудь прикоснуться. До нее долетали обрывки разговоров, но все нечетко. Справа и слева люди прижимали руки к стеклу, пытаясь совершить невозможное – прикоснуться друг к другу.

Но вот дверь открылась, и появился Даллас в мешковатом оранжевом комбинезоне и поношенных башмаках. Волосы ниже плеч, лицо костистое. Темная кожа как-то побледнела, и все же в нем ощущалась пугающая, необузданная энергия, и Вайноне даже подумалось, что он может перемахнуть через хлипкое оргстекло и схватить ее за горло.

Он взял трубку, спросил:

– С Виви-Энн что-то случилось?

– С ней все в порядке.

– С Ноа?

Она уловила, как дрогнул его голос, увидела ранимость в серых глазах.

– С Ноа все в порядке. Но вообще-то я здесь из-за него. Садись.

– Было бы ради чего садиться.

– Я здесь от имени твоего сына. Он хочет подать ходатайство…

Даллас отшвырнул трубку с такой силой, что она с грохотом врезалась в оргстекло. А потом повернулся и ушел. Охранник открыл ему дверь, и Даллас, не оглядываясь, исчез в зудящем, глухом гуле тюремной жизни.

– Да ты издеваешься, – пробормотала Вайнона.

Она долго еще сидела, глядя на замусоленное стекло, рассчитывая, что он вернется. Когда охранница тронула ее за плечо и спросила, ждет ли она встречи с заключенным, Вайнона встала и, задвинув стул, ответила: «Видимо, нет».

Я ждал возвращения тети Вайноны из тюрьмы на крыльце ее дома. Шел сильный дождь, я весь промок, но мне было все равно. Я видел, как она приехала и выбралась из машины.

У дурацкого фонтана с русалкой она заметила, что я стою под дождем.

«Извини», – сказала она.

Я спросил, что он сказал, но тетя Вайнона сказала, что он даже не стал с ней об этом разговаривать. Типа она ему сказала, чего я хочу, и он просто встал и ушел.

Мне хотелось заорать, или заплакать, или врезать кому-нибудь, но я знаю, что все это бесполезно. Поэтому я просто сказал спасибо и пошел домой.

По дороге домой дождь так усилился, что вода попадала мне в нос, когда я вдыхал. Я открыл дверь и увидел маму. Она сидела на журнальном столике и старалась выглядеть так, как будто все в порядке, но я видел, что она беспокоится. Она встала и подошла ко мне, сказала что-то насчет промокшей одежды.

Я только смог выговорить «папа» и, как полное ничтожество, заревел.

Она меня обняла и несколько раз, как раньше, сказала, что все в порядке, но я знаю, что это неправда. Я сказал, что скучаю по папе, хотя я, черт возьми, не знаю, какой он. Пусть он и убийца.

А мама сказала, что дело не в этом. Она велела мне помнить, что она любила его и он любил меня.

Я сказал ей, что не забуду, но все это бред собачий. Не буду я помнить, что он меня любил. Именно это я и постараюсь забыть.

Октябрь – месяц серых дней, прохладных ночей и частых дождей. Дни стали короче, а дел у Вайноны – больше, потому что она готовилась к предстоящим выборам.

Сторонний наблюдатель не заметил бы ничего необычного в жизни Вайноны. Она с восьми утра отвечала на телефонные звонки и принимала клиентов в своем кабинете, обедала в закусочной или ресторане «Волны», угощая кого-нибудь из влиятельных горожан. После работы, с наступлением темноты чаще всего смотрела реалити-шоу или рассылала предвыборные материалы.

На ее накрахмаленных холщовых конвертах было написано: «Присоединяйся к победителю! Голосуй за Вайнону Грей в этом ноябре».

А еще были церковь, ежемесячные семейные ужины и свидания с Марком, так что сидеть без дела ей не приходилось. Она и вспомнить не могла, когда еще была такой занятой и такой счастливой. Все то, что заполняло ее время и внимание, она любила и по отдельности, и вместе. В конце сентября они с Марком наконец перестали скрывать свои отношения, и теперь все, казалось, были уверены, что свадьба – дело времени. Даже Вайнона начала надеяться. Правда, их не связывает какое-то безумное чувство, но ей уже достаточно лет, чтобы признать, как на самом деле устроена жизнь. Кроме того, в ее жизни уже была настоящая любовь, и посмотрите на ошибки, которые она совершила во имя этого ненадежного чувства. Лучше уж не рисковать. Тем не менее в супермаркете она часто останавливалась у стойки с прессой, пролистывая последний выпуск журнала для невест.

Единственная муха в этой прекрасной, сложно сплетенной сети – это Даллас.

Он даже не захотел ее видеть, даже не выслушал ее – и это застряло у нее в мозгу, как кость в горле. И Виви-Энн, и Ноа бросили эту затею, когда Вайнона рассказала им о реакции Далласа. Виви-Энн вздохнула и грустно сказала: «Ну тогда все». Даже Ноа принял это как данность, пробормотал «спасибо» и ушел.

Но Вайнона не могла махнуть на это рукой. Она приезжала в тюрьму раз в неделю – всегда по субботам. Час за часом, неделя за неделей она бесплодно сидела на пластиковом стуле перед грязным оргстеклом. Даллас не показывался.

Каждый раз, выходя из тюрьмы, Вайнона ругала себя за неразумность и клялась не возвращаться, но каждый раз нарушала обещание.

Она не могла установить источник своей одержимости. Возможно, все дело в таинственной татуировке (конечно, Виви-Энн ошибается и на самом деле она у него на правом бицепсе, иначе и быть не может), или в счастливой улыбке, которая появилась на лице Ноа, когда она согласилась взяться за это абсурдное дело, или в голосе Далласа, когда он спросил о жене и сыне. Или, может быть, в том, что Виви-Энн не сказала «Я двенадцать лет назад попросила тебя помочь ему», а должна была.

Как бы то ни было, она знала, что не откажется от поездок, пока он не даст ей ответ. Все, что ей нужно, это простые слова: «Ничего не получится, Вин. Анализ ДНК не имеет смысла. Ты знаешь почему».

Она так часто воображала себе именно такой ответ, что иногда даже просыпалась после беспокойного сна, и ей мерещилось, будто он и в самом деле уже произнес эти слова.

– Так, все, – сказала она вслух однажды в четверг, – пора заняться другими делами.

Она посмотрела на часы: 16:20. Через полтора часа приедет Марк, они пойдут на ужин и в кино. Она достала изготовленную на заказ бумагу с надписью «Госпожа Вайнона Элизабет Грей» и начала писать под своим именем:

Дорогой Даллас,

Ты победил. Я не сомневаюсь, что ты можешь бесконечно продолжать эту нашу маленькую игру. Ты, конечно, не думаешь, что после стольких лет я вдруг решила просто так с тобой встретиться. Очевидно, мне нужно обсудить с тобой серьезный вопрос. При этом я не буду бесконечно пытаться достучаться до тебя. Я чувствую себя полной дурой, что, разумеется, соответвует твоим намерениям. Согласись поговорить со мной, это в наших общих интересах и в первую очередь в интересах твоего сына. В среду я буду ждать тебя с 16:00 до 18:00, в часы, отведенные для свиданий в твоем блоке. Это моя последняя попытка увидиться с тобой.

С уважением,

Она сложила листок, убрала в конверт, приклеила марку и сразу отнесла письмо в синий почтовый ящик на углу.

Она свое дело сделала. Теперь решать Далласу.

В среду Вайнона прибралась на столе, проверила все ящики и вышла в приемную сказать Лизе, что до конца дня ее не будет.

– Если кто позвонит, я на встрече. Запиши сообщения, я перезвоню завтра утром. И перед уходом, может, польешь растения на веранде? Они начали вянуть.

– Конечно.

Вайнона села в машину и выехала из города.

Ей стало легче при мысли, что сегодня все точно закончится. Она только недавно поняла, как тяготила ее просьба Ноа. Но теперь камень с ее души упадет. Как бы она ни согрешила, бездействуя во время процесса, за последние шесть недель она все искупила. Шесть раз – семь, включая сегодняшний, – она ездила в тюрьму, ждала человека, который даже не показывался, и возвращалась ни с чем. Каждая такая поездка отнимала не меньше шести часов ее времени.

Теперь в тюрьме у нее уже было много знакомых, и она улыбалась и перебрасывалась с ними парой слов, отмечаясь на охране. Все это стало такой рутиной, что когда офицер протянул ей бейджик со словами «Встреча с глазу на глаз, да? Это что-то новенькое», она от изумления ничего не смогла ответить.

– Вам сюда. Это одна из комнат для встреч с адвокатами.

Вайнона кивнула и вошла в помещение с большим, исцарапанным деревянным столом и несколькими стульями. Стены уродливого коричневого цвета, из-под облупившейся краски проглядывал бетон.

В углу, сцепив руки за спиной, стоял охранник. Под его пристальным взглядом она села к столу.

Дверь открылась, и, ковыляя, вошел Даллас, скованный по рукам и ногам. Шел он как-то странно, наклонив голову вперед.

Когда он сел напротив нее, скованные руки ударились о стол.

– Чего хочет мой сын?

Вайнона заметила, как дрогнул его голос на слове «сын».

– Я бы хотела задать тебе несколько вопросов. Можно?

– Тебя же не заткнешь.

Она вдруг с раздражением вспомнила, что раньше на дух его не переносила. Но теперь ей просто хотелось поскорее уйти.

– На какой руке у тебя татуировка?

Он как будто удивился.

– На левой. А что?

Вайнона выругалась под нос.

– Рой обращался к какому-нибудь частному детективу, человеку, который, знаешь, копал бы глубоко? Везде ходил, проверял, что, где, как?

– Денег не было, ты же знаешь. Он сделал все, что смог.

– А ты почему не дал показаний?

– Господи, Вин. Это так давно было. Я не дал показаний из-за предыдущих судимостей.

– Люди хотели услышать твой взгляд на произошедшее.

– Нет.

– Твой сын хочет, чтобы я добилась у тебя разрешения на проведение нового анализа генетического материала, обнаруженного на месте преступления. Сейчас технология анализа ДНК более совершенная. Материала, возможно, хватит. Это исследование могло бы оправдать тебя.

– Ты вдруг решила, что я невиновен?

– Я думаю, что этот анализ даст нам ответ раз и навсегда.

– Нет.

– Я делаю вывод, что ты не хочешь проводить анализ по очевидным причинам?

– Делай какой хочешь вывод. У тебя это всегда хорошо получалось.

Вайнона подалась вперед:

– Я читала протоколы суда, Даллас. Миртл Микелян видела, как ты вышел из переулка. На тебя упал свет фонаря, и она заметила твой профиль и татуировку.

– Угу.

– Но она могла увидеть татуировку только на правой руке человека, который шел в противоположную сторону.

– Да. И что?

– Ты даже не удивлен. Почему?

Он просто молча смотрел на нее.

Будто ледяной ветер подул, когда Вайнона все поняла.

– Ты даже не удивлен, потому что тебя там в тот вечер не было. Ты всегда знал, что Миртл видела кого-то другого.

– Езжай домой, Вайнона. Уже слишком поздно.

– Хочешь сказать, что ты невиновен?

Вайноне стало дурно при этой мысли.

– Уходи, Вайнона.

Впервые она увидела в этих серых глазах, какую боль она ему причиняет.

– Почему ты перестал выходить на свидания с Виви-Энн?

Он отвернулся и посмотрел на дверь.

– Видела замученных лошадей, которых она привозила домой?

– Конечно.

– Вот так она стала выглядеть, когда приходила ко мне. Я знал, что она не спит, не ест. Вера в меня убивала ее, и я знал, что она меня никогда не бросит.

– Так что ты принял решение за нее.

Вайнона пораженно смотрела на него. Как будто цветные стекляшки в калейдоскопе вдруг сложились в четкий узор. Однажды разглядев такой узор, потом удивляешься, как ты раньше его не замечал. Он развелся с Виви-Энн, потому что любил ее.

– Это ты сказала, не я. Я сказал: «Уходи». Все это теперь неважно. Виви-Энн живет своей жизнью, и у Ноа это тоже пройдет. Лучше оставим их в покое.

– Ты думаешь, Виви-Энн тебя забыла? – спросила Вайнона и увидела в ответном взгляде небывалую тоску.

– А что, нет?

– С тех пор как она получила заявление на развод, она ни одной лошади не спасла. Видимо, для этого требовался оптимизм, которого у нее не осталось. Вообще-то она сама теперь как эти лошади, в ее глазах пустота.

Даллас медленно закрыл глаза.

– Никакой анализ ДНК меня не спасет, Вин. Допустим, результаты анализа окажутся отрицательными. Тогда прокуратура просто скажет, что я не занимался с Кэт сексом перед тем, как убить ее.

– Но шанс есть. Это не однозначная победа, ты прав, тебя осудили по совокупности других фактов, но я уверена, что это послужит основанием для пересмотра дела.

Он смотрел на нее, и отчаяние в его серых глазах было ужасно.

– И мой сын этого хочет.

– Ты нужен ему, Даллас. Можешь представить, что о нем говорят? Дети Бутча и Эрика все время его дразнят. А характер у парня твой.

Даллас встал и принялся, ковыляя, ходить от стены к стене. Цепи гремели по полу.

– Это опасно, – сказал он.

– Нет, если ты невиновен.

Он засмеялся.

Она подошла к нему, встала сзади. Похлопала бы его по плечу, но охранник посмотрел на них с подозрением.

– Доверься мне, Даллас.

Он обернулся:

– Довериться тебе? Ты, наверное, шутишь.

– Я неправильно тебя оценивала. Прости.

– Не в том дело, Вин. Ревность к Виви-Энн ослепила тебя.

Она сглотнула, понимая, что не скоро сможет забыть это обвинение.

– Да, – сказала она. – Может быть, поэтому я теперь здесь. Чтобы искупить свою вину.

Это его как будто удивило.

– Я не хочу сделать больно ни ей, ни Ноа.

– Я ничего не знаю о любви или боли, Даллас, но я знаю, что настало время узнать правду.

Далеко не сразу он сказал «хорошо», но, даже согласившись, выглядел несчастным, и она понимала почему. Он лучше нее знал, что такое система правосудия – и любовь, – и знал, какую цену они все могут в конечном итоге заплатить за самонадеянность любви.