Когда я был маленьким, у нас была старая кобыла, Голубая Ленточка Клементины. Мама сажала меня в седло, когда возилась в огороде, и Клем так и стояла, не двигаясь с места. Днем она ходила за мной, как щенок, а вечером иногда останавливалась около моего окна и ржала. Мама говорила, что это она так по-лошадиному желает мне спокойной ночи. А потом однажды мама сказала, что Клем отправилась на небеса. Я пошел в ее стойло, и там ее не было.

Так я узнал, что можно потерять то, что ты любишь.

Вот как я теперь себя чувствую. С тех пор как я написал папе, я… даже не знаю, как описать свои чувства. Я не грущу, даже не злюсь. Я какой-то пустой. Я каждый день подхожу к почтовому ящику, но там ничего.

Сисси мне не звонит и месседжи не шлет. Как будто исчезла с нашей планеты. Я знаю, что произошло. Мама права. Она приняла сторону отца. Я даже понимаю это. Но мне так больно, что иногда я не хочу включать свет в комнате или вылезать из постели.

Я только о ней и думаю. Я помню, как она придумала наш план и сказала, что никто не вправе скрывать меня от отца. Она держала меня за руку по дороге в тюрьму и обратно. И все время говорила, как круто будет однажды поговорить с ним.

Она понимала, как мне это нужно.

Может быть, вот кто я такой, миссис Иверс, парень, которому нужно то, чего он не может получить. Мне нужно, чтобы Сисси снова меня полюбила, и мне нужно поговорить с папой.

А значит, мне кирдык.

Сегодня я зарегистрировался в старшую школу. Миссис Иверс сказала маме, что занимался я просто прекрасно. Что бы это ни значило. Мама обрадовалась, и я, наверное, тоже. Это значит, что в среду, когда начнутся занятия, я увижусь с Сисси.

Как я смогу смотреть на нее, не чувствуя себя полным дебилом?

Я знаю, Эрик-младший в нее втюрится. Она такая привлекательная, что он захочет, чтобы она стала его девушкой. Как тут не чокнуться?

Может быть, я весь год буду притворяться больным.

Я уже собирался бросить писать в блокноте, который мне дала миссис Иверс, но сегодня был такой замечательный день, что я не хочу ничего упустить.

Пришел я, стою как полный лузер, а все вокруг кричат, как они рады встрече. Думаю, хуже всего одному в толпе. Все куда-то вписываются, кроме тебя. В прошлом году меня бы это разозлило. Я бы смотрел по сторонам на этих улыбающихся дураков и ненавидел их. А если бы кто на меня косо посмотрел, я бы его послал. Драку можно по-разному начать. Теперь я это знаю.

В общем, стою я такой, жалея, что надел не свои любимые «вансы», а дебильные «найки», которые мама заставила меня купить, и вижу Сисси. Вместе с директором Дживерсом. Стоят они такие возле синих металлических дверей, и директор что-то бухтит. Кругом ребята. Смеются, болтают, играют в сокс, слушают музыку на своих айподах, разговаривают по телефону. И вся такая обычная для первого дня учебы фигня.

И все-таки она меня сразу увидела.

Я ждал, что она улыбнется. Но она не улыбнулась, и тогда я спрятался между спортивным и актовым залом, там тихо и темно. Стою я, закрыв глаза, прислонившись к теплой кирпичной стене, и слышу, как она зовет меня по имени. Я хотел, как крутой чувак, спросить, чего ей надо, как будто мне пофиг, но не смог.

Она сказала, что скучала.

Я даже не помню, что я ответил. Только что я стоял один в темноте, и вот она уже вместе со мной.

ОНА ВСЕ ЕЩЕ ЛЮБИТ МЕНЯ!!!!

Поверить не могу, что сомневался в этом. Она даже обиделась, что я так легко сдался, и я не знаю, что на это сказать. Видимо, когда твой отец в тюрьме, привыкаешь опускать руки. Наверное, мама такая же. Но теперь я другой. Теперь я буду верить в лучшее. Сисси сказала, что мне только надо верить в лучшее, и все получится.

Тут-то она мне и дала этот журнал из Сиэтла.

И я сразу понял: покоя не будет.

Вайнона стояла в маленькой ванной цвета авокадо и смотрела на улицу, спрятавшись за занавеской с геометрическим узором. Отсюда было видно почти весь задний двор дома на пляже – трава побурела из-за жары, стоявшей в августе и начале сентября, – и шоссе за деревьями.

Сисси ждала у дороги. Подъехал желтый школьный автобус, девочка поднялась по ступенькам и исчезла внутри.

Вайнона вышла из ванной, надела тапочки, стоявшие у кровати, и пошла к соседу. Марка она нашла в постели на втором этаже.

– Ты опоздала, – сказал он, отложив газету.

– Я жирная. Быстро бегать не умею. Ты сам приходи.

Сбросив тапки, она залезла в постель к Марку и начала расстегивать его пижаму и целовать волосатую грудь.

Очень скоро они сбросили одежду и занялись любовью.

Так они теперь проводили утро по понедельникам, и Вайнона ждала этого всю неделю. После фиаско с Ноа и Сисси она боялась, что Марк ее бросит. Он даже попытался это сделать, хотя теперь они об этом не вспоминали. После двух недель, проведенных в одиночестве, он вернулся, и теперь отношения у них лучше, чем прежде. Просто они не разговаривают о своих родственниках. Они создали пузырь, в котором никого, кроме них, не было. Вечер субботы, утро понедельника, четверг после обеда – вот их время. Вайнона отчаянно надеялась, что Сисси попробует пройти отбор в футбольную команду.

После секса они лежали, сплетясь телами. Она поцеловала его в плечо и закрыла глаза, засыпая.

– До четверга еще долго, – сказал он.

– Ты сам придумал эти правила, – пробормотала она. – Давай скажем Сисси, что мы по-прежнему вместе. Бред так скрываться.

– Ты не видела, какая она в последнее время. Как зомби. Она никогда так долго на меня не сердилась. Даже когда я пил.

– Говорят, Ноа примерно такой же.

– Не упоминай при мне его имени. На прошлой неделе Сисси спросила мою маму, точно ли она уверена, что тем вечером видела Далласа. Мама так расстроилась, что без снотворного не смогла уснуть.

– Юные влюбленные. Видимо, чувства оказались достаточно крепкими.

– Любовь. Боже мой. Им по четырнадцать лет. Слишком маленькие они еще, чтобы понимать, что такое любовь. – Он откинул одеяло и встал: – Мне на работу пора.

Вайнона полежала еще немного, глядя в окно на залитый солнцем Канал. Наконец она тоже встала, надела ночнушку и тапочки и пошла в ванную вслед за Марком. Он отложил электробритву:

– Мы же знаем, что на эту тему говорить не стоит.

– Да. Увидимся в четверг?

– А то.

Вернувшись в город, следующие семь часов она работала. Клиенты один за другим заходили в ее кабинет, жалуясь в основном друг на друга и рассчитывая, что она разберется в их запутанных спорах и найдет точки соприкосновения.

Когда закончилась последняя запланированная встреча, Вайнона скинула туфли-лодочки, сняла темно-синий блейзер и достала папку с материалами для подготовки к дебатам в ходе предвыборной кампании. Дебаты были назначены на начало ноября, и она намеревалась разнести своих конкурентов на должность мэра в пух и прах, представив идеально продуманный, логичный план управления городом. Она добавляла тезисы к своей речи, и тут пискнуло переговорное устройство.

– Вайнона, – раздался голос Лизы из маленького черного динамика, – к тебе племянник пришел, Ноа Рейнтри.

– Пусть заходит.

Ноа зашел, улыбаясь, потрепанный рюкзак небрежно свисал с плеча. За лето парень так изменился, что иногда Вайнона поражалась, глядя на него, даже гордилась им, пока не вспоминала, как он ей соврал.

– Садись, Ноа.

Он сел напротив, рюкзак свалился на пол.

– Мне нужен юрист.

– Что ты натворил?

– Господи, тетя Вайнона. Почему ты так плохо обо мне думаешь?

– Я ведь тебе доверяла, помнишь? А ты меня выставил идиоткой перед близким другом.

– Ну да, конечно. Мудак он, твой друг.

– Твое мнение очень важно для меня. Ну и зачем тебе юрист?

– Если ты будешь на меня работать, все сказанное между нами останется строго конфиденциальным, так?

– Вы что, на обществоведении право проходили?

– Я много телик смотрел, когда меня отстранили от занятий. «Закон и порядок» – отличный сериал.

– Хорошо, наши беседы будут конфиденциальны.

– И ты сделаешь все, что сможешь, если возьмешься за мое дело, так?

– А как иначе. Но тебе придется внести предоплату. Моя стандартная такса – две тысячи долларов.

Он достал из кармана один доллар и положил на стол.

– Надеюсь, у тебя есть скидки для родственников.

Вайнона посмотрела на помятый, скомканный доллар и снова на Ноа. А ведь он это всерьез. Она понимала, что лучше отправить мальчишку куда подальше, но ей стало любопытно. А вопросы без ответа она очень не любила. Поэтому она взяла доллар и убрала в ящик стола.

– Ладно, Перри Мейсон. Выкладывай.

Ноа достал из рюкзака журнал, протянул ей.

Она увидела заголовок передовой: «Лучшие юристы Сиэтла». Журнал «Сиэтл» ежегодно составлял рейтинг лучших жрецов Фемиды.

– Это ты мне так тонко намекаешь, что коллеги меня недостаточно ценят? Поверь мне, Ноа, открывая лавочку в Ойстер-Шорс, юрист хорошо осознает свое место в пищевой цепочке. Оно где-то в самом низу.

– Посмотри на странице девяносто.

На девяностой странице, рядом с рекламой одного из новейших городских небоскребов, она увидела фотографию мрачного человека, стоящего у тюремной сторожевой вышки. Заголовок гласил: «Проект „Невиновность“ работает над оправданием несправедливо осужденных на Северо-Западе».

– Это об анализе ДНК.

– Ноа, – мягко произнесла Вайнона, – дело твоего отца уже быльем поросло. Это все в прошлом.

– Нет, – сказал Ноа, упрямо выпятив подбородок. – Анализ его ДНК не проводили. Мне мама сказала.

– Проводили.

– Нет.

Она задумалась, припоминая факты.

– О, правда. Это не имело смысла – образец был слишком мал.

– Может, сейчас анализы получше делают.

– Смотри, Ноа…

– Я этим летом понял, какая ты, – перебил он Вайнону, подавшись вперед. – Ты вечно твердила: не спеши, не пропускай пятен. Помнишь? Ты любишь, чтобы все было правильно.

Вайнона удивленно откинулась на спинку кресла. А она-то была уверена, что он ее не слушал.

– Знаешь, твой отец на это не согласится. И зачем ему это? Если он виновен.

– Если он не согласится, то я получу ответ, так?

Вайнона почувствовала приближающуюся головную боль. Они вдруг вступили на опасную территорию.

– У нас с твоей мамой были… как вы говорите? – терки из-за твоего отца.

– Пожалуйста, тетя Вайнона, я только тебе могу довериться. Если ты скажешь, что ничего из этого не выйдет, я тебе поверю. Я только хочу узнать, даст ли ему шанс этот новый анализ.

– А мама знает, что ты здесь?

– Нет.

– Я от нее такое не могу скрывать.

– А я тебя и не просил ничего скрывать.

Как тут сказать «нет»? Он просит такую малость, и, может быть, он наконец – наконец – отпустит ситуацию, когда она передаст ему ответ. Так будет лучше и для Виви-Энн. Кроме того, она точно знала, что Даллас на анализ ДНК не согласится.

– Хорошо. Я прочитаю статью и просмотрю материалы. Но ничего не обещаю.

Он так широко улыбнулся, что ей пришлось отвернуться. Сколько еще раз, сколькими способами Даллас Рейнтри причинит боль людям, которым он небезразличен?

И Вайнона повторила еще более твердо:

– Я тебе ничего не обещаю.

Неделю спустя, когда порывы ветра сносили листья с деревьев за ее окном, Вайнона закрыла дверь в кабинет, велела Лизе не переводить на нее никакие звонки и уселась читать протоколы суда по делу Далласа. Положив толстенный том – тысяча семьсот страниц – на колени, она надела очки, без которых с недавних пор не могла обойтись, и начала медленно, внимательно читать показания.

Как будто открылась дверь в прошлое. Она вспомнила все: как она сидела в зале, выслушивая один подтверждающий вину Далласа факт за другим, глядя, как Виви-Энн изо всех сил пытается крепиться, слушая прокуроршу, столь уверенную в своей правоте.

Вайнона не делала никаких пометок. Она не забыла, с чего началась дружба Кэт и Далласа, как Виви-Энн наивно позволила их отношениям продолжаться, как Даллас весьма кстати якобы болел в вечер убийства Кэт. И потом, в суде были представлены убедительные доказательства. Пусть анализ ДНК по следам спермы сделать не удалось из-за недостатка генетического материала, однако волосы, найденные в постели Кэт, были изучены под микроскопом, и доказано их соответствие волосам Далласа, отпечатки пальцев на пистолете тоже его. В результате не оставалось никаких сколько-нибудь обоснованных сомнений в его виновности.

Ноа этого не понимал. Далласа не подставили, следствие велось по всем правилам. Суд присяжных, таких же людей, как и он, признал Далласа виновным на основании представленных доказательств. Речь не шла о провинциальной оплошности правосудия. Вердикт основан на фактах, и, конечно, показания Миртл, своими глазами видевшей Далласа, сыграли решающую роль.

Вайнона перечитала эти показания, хотя и помнила их вполне четко.

ХЭММ: А где расположено кафе-мороженое по отношению к дому Кэтрин Морган?

МИКЕЛЯН: Ниже по переулку. К ней нужно идти мимо нас.

ХЭММ: Погромче, пожалуйста, миссис Микелян.

МИКЕЛЯН: Ох, да. Извините.

ХЭММ: Вы находились в кафе-мороженом вечером накануне Рождества прошлого года?

МИКЕЛЯН: Да. Я делала особый торт-мороженое к вечерней службе. Как обычно, опаздывала.

Вайнона пропустила пару строк.

ХЭММ: Вы кого-нибудь видели в тот вечер?

МИКЕЛЯН: Было около восьми часов или минут десять девятого. Я уже была почти готова. Я наносила последние штрихи на глазурь, как вдруг подняла голову и увидела… увидела, как Даллас Рейнтри спускается по переулку, от дома Кэт.

ХЭММ: А он вас видел?

МИКЕЛЯН: Нет.

ХЭММ: А как вы поняли, что это обвиняемый?

МИКЕЛЯН: Я увидела его профиль, когда он проходил под фонарем, и узнала его татуировку. Да я и так не сомневалась, что это он. Я и раньше видела его здесь по вечерам. Много раз. Я даже Виви-Энн говорила об этом. Это был он. Прости, Виви-Энн.

Вайнона отложила протоколы, встала, потянулась, чтобы расправить спину.

– Слава богу.

Никакой анализ ДНК не спасет Далласа Рейнтри спустя столько лет. Это путь для невиновных.

Повеселев (ей очень не хотелось этого признавать, но Ноа посеял в ее душе маленькое зернышко сомнения, и от этого она чувствовала себя не лучшим образом), она прошла на кухню и заглянула в холодильник. Еды полно, но ничто ее не привлекло. На часах уже восемь. Может, прогуляться до кафе-мороженого? Мысль о знаменитом неаполитанском торте Миртл пробудила в ней аппетит.

Вечером в городе тихо. День труда знаменовал официальное окончание лета, когда туристы, забрав свои моторки, уезжали домой. Без их громких голосов снова слышен шум воды и скорбный зов ветра среди деревьев. Местным жителям особенно нравились эти первые недели сентября, когда солнце все еще светит, днем еще жарко, а Канал снова принадлежит им.

Вайнона подошла к окошечку, где выдавали заказы навынос, и попросила кусок неаполитанского торта-мороженого Миртл у прыщавой продавщицы.

В ожидании заказа Вайнона представила себе, как Миртл посмотрела в окно, размазывая глазурь по торту-мороженому. Миртл должна была хорошо видеть начало переулка.

Вайнона повернулась туда. Черный фонарь из кованого железа стоял на страже, отбрасывая сеточку теплого золотого света на тротуар.

Девушка вернулась к окошечку:

– Держите, миссис Грей. С вас три доллара девяноста два цента.

– Мисс Грей, – пробормотала Вайнона, доставая деньги.

Получив сдачу, она снова повернулась к фонарю. Отсюда его прекрасно видно, Миртл легко могла узнать Далласа. Конечно, лицом он к кафе не поворачивался, но при хорошем освещении знакомого человека легко узнать по профилю.

«Я объясню это Ноа, – сказала она себе. – Может, даже приведу его сюда и покажу. Он поймет, что я отнеслась к его просьбе серьезно».

Она откусила кусочек от мороженого и перешла на другую сторону, во всех подробностях вспоминая показания Миртл.

Я и раньше видела его здесь.

Я узнала его татуировку.

Вайнона остановилась. Медленно повернувшись, она снова прошла по Шор-драйв, мимо сувенирного магазина и рыбного бара к кафе-мороженому.

С этой наблюдательной точки Миртл видела правый бок Далласа.

Вайнона всегда обладала фотографической памятью и, нанимая Далласа, она заметила его татуировку. Она готова была поклясться, что татуировка у него на левом плече.

Должно быть, она ошибается. Столько людей изучали эти показания: сторона обвинения, полиция, даже репортеры. Не может быть, чтобы на этот факт никто не обратил внимания.

Конечно, полицейские и прокурор не собирались подвергать сомнению показания Миртл. Это задача команды защитников. Адвоката, поправила она себя. Никакой команды не было, но Рой наверняка все проверил.

Она решила вернуться домой, но, добравшись до Вьюкреста, не повернула во двор, а пошла дальше, мимо музея исторического общества к Уотерс-Эдж.

У двери сестры она остановилась и задумалась о том, что вообще делает.

Она планировала только в крайнем случае рассказать Виви-Энн, что Ноа добивается проведения анализа ДНК. Но зернышко сомнения вернулось, и нужно вырвать его с корнем.

Она постучалась, Ноа открыл почти сразу.

– Привет, тетя Вайнона, – сказал он. – Ты прочитала статью?

Из кухни донесся голос Виви-Энн:

– Кто там, Ноа?

– Тетя Вайнона! – прокричал он.

Вайнона, наклонившись к нему, прошептала:

– Мне нужно знать, на какой руке у Далласа татуировка.

– Понятия не имею.

Из кухни вышла Виви-Энн.

– Привет, Вин. Какой приятный сюрприз. Хочешь чаю?

– Конечно.

Гостиная у Виви-Энн маленькая, но уютная. Давно нет уже неопрятных сосновых досок, теперь все белое: стены, скошенный потолок, наличники. Две пары стеклянных дверей с частым переплетом выходят на заднюю веранду и пастбища. Мягкая мебель обита французскими тканями в стиле кантри-шик, ярко-оранжевой и лазурной.

– И что теперь? – одними губами произнес Ноа.

Вайнона пожала плечами и так же беззвучно ответила:

– Спроси ее.

– Я?

Виви-Энн принесла ей чашку чая. Вайнона пила маленькими глотками, пока сестра разводила огонь в отделанном речными камнями очаге.

Ноа откашлялся.

– Слушай, мама. Я тут кое о чем поразмыслил.

– Звучит зловеще.

– Что ты думаешь о татуировках?

Виви-Энн отодвинулась от камина и повернулась к сыну:

– Думаю, все знают, что я не против татуировок… у взрослых.

– А что, если я захочу татуировку?

– Можешь сделать в восемнадцать лет, таков закон, ты и сам в курсе.

– В шестнадцать, с согласия родителей.

– Ясно. А я и не знала, что тебе уже шестнадцать.

– Я думаю о будущем.

– Правда?

– Если я все-таки сделаю татуировку, то именно там, где она у папы. У него она на какой руке?

Виви-Энн посмотрела на Ноа с подозрением.

– Ты никогда раньше не упоминал отцовскую татуировку.

– На какой она руке?

– А тебе это зачем?

– Вот видишь, тетя Вайнона.

С этими словами Ноа вышел из гостиной, пробормотав что-то об испанской инквизиции, и захлопнул дверь в свою комнату.

– Что это было, черт возьми? – опешила Виви-Энн.

– Где у Далласа татуировка? – без обиняков спросила Вайнона.

– На левой руке. А что?

– Ну-ка, выкладывай, – велела Виви-Энн. – Внезапная тишина казалась тяжелой. Опасной. – Что это за тема с Далласом?

– На самом деле это все Ноа. Неделю назад он пришел ко мне в кабинет и заявил, что ему нужны мои профессиональные услуги.

– У него какие-то проблемы с законом?

– Я так и подумала. И согласилась ему помочь. Но…

– Что «но»?

– Оказалось, что интересует его судьба отца.

Виви-Энн кивнула:

– В последнее время он просто помешан на Далласе. А почему он попросил тебя узнать насчет татуировки? Я бы ему сказала, если бы он спросил. Или он боялся меня спрашивать? Так? В этом все дело, да? Он думает, что я ничего не хочу ему рассказывать про Далласа.

– Он хочет, чтобы я подала ходатайство о проведении анализа ДНК. Методы сейчас более точные. Но мы обе знаем, что Даллас на это не согласится, – быстро добавила Вайнона.

Виви-Энн как будто неожиданно ударили в грудь. Она медленно встала, не в силах смотреть в глаза сестре. Ей понадобилась вся сила воли, чтобы не кинуться к сыну.

– Мне нужно поговорить с Ноа. А ты иди.

– Ты на меня не сердишься, правда? – спросила Вайнона, вставая.

– Конечно, нет.

Они обе знали, что это ложь, но без нее не обойтись. Мир между ними всегда держался на безмолвной договоренности – и Виви-Энн, и Вайнона притворялись, будто между ними никогда не стоял Даллас. А теперь он вернулся – настолько зримый, будто и в самом деле вошел в комнату.

Ничего больше не говоря, Виви-Энн направилась к комнате Ноа, пару раз постучала и, не получив ответа, вошла.

Ноа сидел на кровати, поджав колени к груди, и с закрытыми глазами раскачивался под музыку в своем айподе. Наушников видно не было, но она слышала дребезжащее эхо слишком громкой музыки.

Виви-Энн подошла и пальцем постучала сына по плечу.

Он отпрянул, как испуганная лошадь, но по настороженному взгляду она поняла, что Ноа ее ждал. Он вытащил наушники и бросил на постель крошечный серебристый плеер.

Она села на кровать напротив сына.

– Знаешь, ты всегда мог прийти ко мне со своими вопросами.

– Как?

– Просто подойти и сказать: «Мама, мне кое-что нужно».

После долгой паузы он посмотрел на нее и сказал:

– Наверное, другие помнят, как мамы читали им на ночь. А я помню, как бежал за туалетной бумагой и залезал к тебе на колени, чтобы вытереть тебе слезы. Я думал, что я плохой, что это я во всем виноват. Только тетя Аврора рассказала мне, что мой папа разбил твое сердце, и сказала, что ради тебя я должен быть сильным. Мне было шесть, когда она такое сказала.

– О, Ноа… – Виви-Энн заблокировала так много воспоминаний из того времени, ведь именно это ей и нужно было сделать – забыть и продолжать жить. – Я вообще не знала, что вы с Авророй об этом разговаривали.

– Именно к ней я и приходил со своими вопросами. Только она и говорила мне правду. А ты вела себя так, как будто он умер.

– Пришлось, – только и смогла она выговорить.

– Но он не умер.

– Нет.

– И у меня есть право попытаться помочь ему.

Виви-Энн едва не улыбнулась. Обычно она видела в Ноа Далласа, но только что увидела саму себя.

– Поверь мне, я знаю, что ты чувствуешь. Я должна была это предугадать и помочь тебе. Извини.

– Ты не будешь мешать тете Вайноне?

Этот вопрос – точно подводное течение в спокойной воде, он прозвучал внезапно и утянул ее на дно, и она не могла вдохнуть. Надежда, необходимая для борьбы с системой правосудия, едва не погубила ее. Сначала она верила в закон. Но если она попытается снова, если снова ничего не получится, она окончательно потонет.

– Я не буду мешать тебе. Но… я не хочу, чтобы ты питал особые надежды. Будь осторожен, разочарование – это яд. И твой папа… может не согласиться на анализ.

– Значит, ты и правда думаешь, что он убийца?

Виви-Энн посмотрела в глаза сына. Какая же боль его преследует, как его жаль. Она тихо ответила:

– Даллас доверяет судам еще меньше, чем я, и еще больше боится надежды. Всю жизнь система его подводила. Это одна из причин, по которой он может сказать «нет».

Они оба знали другую причину.

– И тогда все кончится, правда? – сказал Ноа.

Если Виви-Энн что и знала наверняка, так это то, что у потери, как и у любви, есть начало, но не конец.

– Да, – соврала она. – Думаю, да.