– Скажите ему, Рой, – попросила Виви-Энн, сидя за столом в маленькой комнатке напротив зала суда, – что мы подадим апелляцию. Этот анализ волос – просто лженаука, и какое имеет значение, что у него первая группа крови? И Миртл не могла его видеть, потому что его там не было. Все это косвенные доказательства. На пистолете есть и чужие отпечатки. Мы ведь подадим апелляцию, да?

Рой отделился от стены и отошел настолько далеко, насколько было возможно в этом помещении, чтобы дать им несколько драгоценных минут попрощаться, прежде чем Далласа уведут.

– Я подам апелляцию на приговор. Наверное, в следующем месяце. У нас полно оснований.

– Расскажите ей, как все в этом мире устроено, Рой, – произнес Даллас.

– Обжаловать приговор непросто, это правда. Но еще слишком рано сдаваться, – ответил Рой, но Виви-Энн видела, как он устал, как подавлен.

Виви-Энн встала и посмотрела на мужа. Она знала, что ей нужно быть сильной ради него, ради них, но чувствовала, что слабеет.

– Я понимаю, почему тебе сложно верить в лучшее, – сказала она, пытаясь запомнить каждую черточку, каждую складку на его лице, чтобы ночью, лежа в супружеской постели, представлять их себе. – Но я могу верить. Позволь мне. Обопрись на меня. Я тебе покажу…

Он шагнул к ней, поцеловал со странной нежностью. Она поняла, что это значит.

– Не целуй меня на прощанье, – прошептала она.

– Но мы прощаемся, крошка.

– Нет.

– Я даже не смел надеяться на такое счастье, как ты. Знай это.

Стук в дверь прозвучал, как выстрел в тишине. Рой открыл.

На пороге стояла Аврора, держа на руках Ноа. Мальчик сразу показал на Далласа и сказал:

– Папа.

– Господи… – выдохнул Даллас.

Аврора передала Ноа на руки отцу, который прижался губами к его шелковистым черным волосам, глубоко вдохнул запах детской макушки.

– Скажите ему, что я его любил.

– Ты сам ему скажешь. – Виви-Энн смахнула слезы рукавом. – Мы будем навещать тебя каждую субботу, пока тебя не выпустят.

Даллас поцеловал сына в пухлую щечку и покрепче прижал к себе Виви-Энн. На один душераздирающе прекрасный миг они втроем оказались вместе, как и должно было быть, а потом Даллас отстранился, передал Ноа на руки Виви-Энн и сказал:

– Я не позволю ему видеть меня в тюрьме. Никогда. Если ты его приведешь, я не выйду из камеры. Я знаю, как чувствует себя ребенок, когда его отец за решеткой.

– Но… как же он тебя узнает?

– Он меня забудет, – сказал Даллас и повернулся к Рою: – Скажите, что я готов идти.

Виви-Энн хотелось кинуться к нему, преградить ему путь, прильнуть к его ноге и умолять не уходить, но была не в силах сдвинуться с места.

– Даллас, – прошептала она и разрыдалась так, что его фигура расплылась, обратилась в черно-белое пятно, в шевеление на фоне крашеной стены. Она не мигала, не дышала и не вытирала глаза, боясь, что как раз в этот миг он исчезнет. – Я люблю тебя, Даллас.

– Люблю папу, – согласился Ноа, кивая и показывая пальчиком.

Тут Даллас не выдержал. Как будто ему оторвали руку или позвоночник сломали.

– Уведите меня отсюда, Рой, – прохрипел он.

И исчез.

Каждую субботу до конца лета Виви-Энн ездила в тюрьму на свидания с Далласом. Все остальное время она проводила, работая на ранчо. Она всеми правдами и неправдами избегала разговоров с отцом и, когда ей что-то было нужно, оставляла ему в конюшне список дел.

Но вот наступил последний вечер окружной ярмарки. В предыдущие несколько дней она забылась в привычных делах. В ее конном клубе в этом году участвовало двенадцать девочек от одиннадцати до пятнадцати лет. С того момента, как Виви-Энн припарковала свой пикап с прицепом на скошенном поле позади конюшни, она не сидела сложа руки. Нужно проследить, чтобы ученицы соблюдали график – каждая должна успеть одеться, сесть на лошадь и приготовиться, – настоящий подвиг Геракла, особенно если работаешь с младшими. Виви-Энн без конца бегала между конюшней и ареной, держа Ноа на руках или за руку, а он старался поспевать за ней. Конечно, пришли и другие матери. Джули, и Брук, и Трайна были тоже заняты – делали девочкам прически, полировали лошадям копыта и чинили порвавшуюся в самый неподходящий момент упряжь. К субботнему вечеру все были покрыты пылью, и измученными, и счастливыми.

Все, кроме Виви-Энн. Она была просто покрыта пылью и измучена.

Закрыв глаза, она привалилась к двери стойла. Теперь осталось только вернуться домой и заползти в пустую кровать. Все лето она каждую ночь поворачивалась на бок, тянулась к Далласу. Она даже не знала, что хуже – то, что она все еще тянется к несуществующему ему, или то, что однажды перестанет это делать.

Вздохнув, чувствуя себя усталой совсем не по возрасту (а ей ведь всего двадцать девять), она потащила чемоданчик с упряжью к пикапу, убрала в кузов.

В поле осталась лишь ее машина. Отсюда она видела разноцветные ярмарочные огни, гигантскую сверкающую катушку колеса обозрения на фоне черного неба и слышала далекую, узнаваемую песню каллиопы[11].

Раньше Виви-Энн любила ярмарку. Теперь даже само это веселое слово как будто издевалось над ней. Ведь в последнее время ничего веселого в ее жизни не было, одна жестокость и несправедливость.

На протяжении многих лет эти ярмарочные выходные были для семьи особенными, в эти дни девочки Грей собирались вместе. И последний вечер праздника становился путешествием в их общее прошлое. Они шли плечом к плечу, поедая булочки с ежевично-малиновым джемом и розовые облачка сахарной ваты, и разговаривали, разговаривали, разговаривали.

…Смотри, Аврора, здесь ты впервые поцеловалась, помнишь?

…Одеялко точь-в-точь как то, что мама сшила к двухсотлетию Независимости, правда?

…Кстати, насчет двухсотлетнего юбилея, куда делись мои часы с Бобби Шерманом?[12] Их наверняка стащила одна из вас, обе настоящие ведьмы…

Виви-Энн знала, что там, внизу, ее сестры сегодня впервые гуляют не вместе. На протяжении нескольких месяцев Вайнона пыталась примириться с Виви-Энн, но та отвергала эти жалкие попытки. Она не могла спокойно даже смотреть на Вайнону, сразу хотелось дать сестре пощечину.

Она достала из кармана ксанакс, который ей выписал Ричард. В последнее время эти таблеточки стали ей другом. Проглотила одну таблетку не запивая и пошла в конюшню, где Ноа спал в переносной люльке. Она взяла сына на руки и, пожалуй слишком крепко прижимая к себе, отнесла в машину.

Дома Виви-Энн уложила малыша в постель, а сама долго лежала в теплой ванне. Как обычно в последнее время, в ванной она позволила себе поплакать. Вот все и в порядке: теперь она снова может ходить, дышать, жить. Верить. Это ей давалось сложнее всего – верить, что апелляция будет удовлетворена и весь этот кошмар закончится. Каждый раз, когда в доме звонил телефон, она, затаив дыхание, думала: «Ну вот оно». Но звонили всякий раз по другому поводу, и она пила таблетки и жила дальше. Пусть и медленно, но она шла вперед, и в этом доме, наполненном воспоминаниями о Далласе, каждый шаг вперед был триумфом.

Она заползла в постель, приняла две таблетки снотворного и стала ждать, когда сладкий сон придет и принесет облегчение.

Телефон зазвонил, как только она закрыла глаза.

Виви-Энн выбралась из вязкого, уютного сна и потянулась к телефону. Нащупала трубку и села.

– Алло?

– Виви-Энн? Это Рой.

Сон тут же как рукой сняло. Взглянув на часы, Виви-Энн заметила, что уже утро, без двадцати девять. Опять проспала. Первый урок через двадцать минут.

– Привет, Рой. Что такое?

– Апелляционный суд подтвердил обвинительный приговор.

Она даже не могла вдохнуть от боли.

– О нет…

– Но не стоит терять надежды. Я подам ходатайство о проведении повторного слушания и ходатайство о пересмотре дела в Верховный суд штата Вашингтон.

Виви-Энн изо всех сил пыталась верить в лучшее, но надежда ускользала, за нее было не ухватиться.

– И… э… в субботу не ездите в тюрьму.

– А что?

Рой помолчал.

– Когда Даллас узнал о решении, он немного с катушек слетел. Его на месяц перевели в одиночную камеру.

– Он кого-то побил?

Рой не ответил, но эта тишина и стала ответом.

– Все это убивает его, – сказала она. И меня тоже.

– Драками делу не поможешь.

Виви-Энн слышала слова Роя, но думать могла только о свиданиях, когда она сидела, отделенная оргстеклом от Далласа в оранжевом комбинезоне уголовника, и слушала его рассказы о жизни в тюрьме. О том, как дверь в его камеру, жужжа, автоматически открывалась четыре раза в день, перед приемом пищи и часовой прогулкой; о том, каково это – гуляя по тюремному двору, смотреть на траву за колючей проволокой; о том, как заключенные делились на группы по цвету кожи и надо было держаться своих, но он, полукровка, ни в одну группу не вписывался; о том, как «петухи» старались придать себе женственность, насколько это позволяли оранжевые комбинезоны, и прогуливались в ожидании желающих, а гопники искали себе жертв. Даллас думал, что никогда больше не увидит звезд, не проскачет ночью верхом по полям, не возьмет на руки сына.

– А что поможет делу, Рой? – спросила она, одновременно услышав голос Ноа по радионяне. Малыш, как обычно, звал папу. От боли она закрыла глаза. Интересно, Ноа когда-нибудь забудет отца и сможет жить дальше счастливо без него? Или так и будет помнить его и тянуться к человеку, который никогда не вернется?

– Не сдавайтесь, – сказал Рой.

– Я не сдамся.

Да, она никогда не сдастся. Хоть надеяться и больно, потерять надежду было бы еще больнее.

Виви-Энн почти не замечала, как меняются времена года. За солнечным летом 1996 года пришла холодная и дождливая осень, а она все не могла стать прежней Виви-Энн. Продолжать двигаться вперед. Аврора навещала ее почти каждый день, чтобы сестра не оставалась одна, но даже она не могла помочь. У Виви-Энн было чувство, будто она зависла в воздухе в каком-то холодном пузыре. Каждое утро она просыпалась, не сразу понимая, кто она и где, но машинально вставала и начинала заниматься повседневными делами. Она давала уроки, и объезжала лошадей, и наняла нового работника. Мысли о Далласе приходили и уходили, всякий раз причиняя боль, но она сжимала зубы и не сбавляла темпа. Каждый вечер, наконец заползая в постель, она молилась, чтобы завтрашний день принес хорошие новости.

Она знала, что люди о ней говорят, что одни сочувствуют, а другие нет. Видела косые взгляды, слышала шепот за спиной, когда проходила мимо. Раньше ей было бы не все равно. Но теперь ей плевать и на сплетни, и на беспокойство соседей. За одиннадцать месяцев, прошедших после ареста Далласа, она кое-что узнала об оптимизме. Он, как кислота, разъедал все. Надеяться и верить значило держаться только за надежду и веру. Больше ни на что места в ее душе не оставалось.

В этот холодный, хмурый день в конце ноября она провела последний урок в четыре часа, накормила лошадей и вернулась к себе.

Ноа сидел на ковре у камина, играя с черепашками ниндзя.

Он взглянул на нее, улыбаясь полубеззубым ртом.

– Мама, – сказал он и протянул к ней руки.

Виви-Энн охватило чувство вины. Правда (о которой она никому не рассказывала и никому не расскажет) была в том, что теперь она с трудом могла смотреть на сына. Вот почему она платила тринадцатилетней девочке, договорившись, чтобы та приглядывала за ребенком днем. Каждый раз, когда Виви-Энн смотрела на Ноа, ей хотелось плакать.

– Как он? – спросила она, ища в карманах мелочь.

– Отлично. Он любит Тигру.

Как могла Виви-Энн этого не знать?

– Замечательно.

Фары подъехавшего автомобиля на миг осветили гостиную.

– За мной мама приехала. Мне прийти в понедельник после школы?

– Конечно.

Виви-Энн проводила девочку взглядом и посмотрела на сына. В три с половиной года он был вылитый отец. Даже волосы такие же длинные и черные. Виви-Энн все никак не могла их постричь.

– Привет, малыш, – сказала она.

Он встал и подошел к маме. Подхватив сына на руки, Виви-Энн прошла в ванную, открыла аптечку. Приняла ксанакс. Теперь нужно немного подождать, скоро станет получше, боль притупится.

Рассказывая сыну какую-то чепуху, приготовила ужин, а после ужина искупала Ноа и читала ему сказки, пока он не уснул.

Выключив свет, она вернулась в пустую, тихую гостиную, села и устремила взгляд на свое кольцо с бриллиантом.

– Завтра будет лучше, – произнесла она вслух, пытаясь найти утешение в этих словах. – Из суда, наверное, нам ответят. Может, ответ уже и сейчас в почтовом ящике.

От неожиданного стука в дверь она вздрогнула. Она так глубоко погрузилась в свои мысли – а точнее, в мечты, – что даже не услышала, как кто-то подъехал. Не успела она подойти к двери, как на пороге в свете фар появилась Аврора и решительно объявила:

– Хватит.

– Что хватит?

– Все хватит. Одевайся. Отвезем Ноа к Ричарду и поедем в «Разбойник».

Аврора вошла в гостиную и села. Прощайте, подплечники и блестки начала девяностых, теперь Аврора одевалась в стиле Мег Райан: милая растрепа в мешковатых штанах и майке. Волосы выкрашены в красно-каштановый, короткая стрижка пикси обрамляет почти ненакрашенное лицо.

– Нельзя так. Ты себя убиваешь, Виви. Просто закидываешься транквилизаторами, чтобы дожить до конца дня.

– А ты что предлагаешь?

– Я тебе предлагаю вернуться в седло. Или хотя бы на барный стул. Ответ «нет» не принимается, и ты знаешь, какая я бываю упрямая.

Виви-Энн не хотелось идти в «Разбойник», где все ее старые друзья будут грустно смотреть на нее и изо всех сил стараться вести себя как ни в чем не бывало. Они все считали, что пора ей уже отпустить Далласа и жить дальше своей жизнью, и беспокоились, видя, что этого до сих пор не произошло. Менялись мода, и музыка, и телепрограммы, но не Виви-Энн. Ее жизнь встала на паузу. Однако и снова сидеть весь вечер одной в окружении воспоминаний и глядеть в пустоту – разве это лучше?

– Пойдем ради меня, если сама не хочешь, – попросила Аврора, и ее улыбка как будто слегка растаяла. – Ричард со мной теперь почти не разговаривает. Как будто… я не знаю. Я с ума схожу. Мне нужны смех и радость, – тихо добавила она. – И тебе тоже.

Виви-Энн видела правду, которую Аврора скрывала, может быть еще не смирившись с ней. Карие глаза сестры были полны печали: ее семья рушилась.

Сколько же горестей кругом.

– Можем заехать к Вайноне, посмотреть…

– Нет. – Всю жизнь Виви-Энн легко прощала, но не сейчас. Как простить Вайнону, которая повернулась к ним спиной в самый трудный момент? – Но в «Разбойник» я поеду.

Она встала и пошла в свою (их) комнату, нашла милое, пусть уже и не модное, платье от Лоры Эшли с оборочками. Краситься не стала, только стянула волосы ободком и надела рыжие ковбойские сапоги. В последний момент сунула в карман таблетку. Мало ли что.

С Ноа на руках вернулась в гостиную.

– Я поеду за тобой, – сказала она Авроре. – Детское кресло в машине.

Ноа извивался и плакал, пока она его усаживала.

– Все в порядке, человечек. Ты просто навестишь скучного дядю Ричарда. Не переживай – ты скоро заснешь.

Оставив Ноа дома у Авроры под присмотром Ричарда, сестры пошли пешком по Первой улице.

Виви-Энн пыталась поддерживать разговор, но стоило повернуть на Шор-драйв, как у нее засосало под ложечкой. Нахлынули воспоминания.

– Не знаю, стоит ли мне идти туда… – сказала она, подходя к таверне.

Ты танцуешь?

– Пошли, – сказала Аврора, взяв ее за руку.

В таверне собрались обычные посетители, здесь звучала музыка, играли в бильярд, танцевали, смеялись и разговаривали. Виви-Энн чувствовала, что все на нее смотрят и перешептываются.

– Они тебя здесь почти год не видели. Вот и все, – сказала Аврора.

Виви-Энн кивнула, стараясь улыбаться как можно естественнее. Высоко держа голову, она подошла прямо к своему привычному месту.

– Чистая текила, – сказал Бад, пододвигая к ней стопку. – За счет заведения.

– Спасибо.

Виви-Энн выпила залпом и, заказав еще текилы, так же быстро расправилась с очередной стопкой. Вот Бутчи и Эрик сидят в углу со своими женами, а Джули и Кент Джон в глубине зала играют в пул. Вайнона на танцполе с дантистом Кеном Оттером, который недавно развелся.

– Говорят, они только начали встречаться, – сказала Аврора, следя за взглядом Виви-Энн.

– Повезло ему, – с горечью заметила Виви-Энн.

Музыканты закончили одну песню и приступили к следующей. Виви-Энн угадала мелодию с двух нот: «Мамы, не пускайте ребят в ковбои».

Третий стаканчик текилы Виви-Энн осушила не глядя, но и это не помогло ей избавиться от чувства колоссальной утраты.

А потом она увидела, что к их столику идет Вайнона.

– Мне пора, – пробормотала она.

– Не уходи… – сказала Аврора, хватая ее за руку.

Виви-Энн вырвалась и, спотыкаясь, двинулась через толпу. На улице она снова смогла дышать, но этого недостаточно. Ей нужно подальше убраться от этого места, где все напоминает о нем.

Она добежала до дома Авроры, где припарковала машину – Ноа пусть себе спит в безопасном, не отравленном доме сестры. Доехав до ранчо, она так сильно втопила по тормозам, что ударилась грудью о руль.

Слева дом, где она делила постель с Далласом.

Справа дом, где она выросла, а в доме отец, некогда ее кумир и утешитель, а теперь никто. Без него и всей своей семьи она чувствовала себя потерянной, одинокой и никому не нужной. Отец с Вайноной сделали свой выбор год назад, повернувшись к Далласу спиной.

Даллас.

Виви-Энн тихонько застонала от боли. Спотыкаясь, она пошла в конюшню, к стойлу Клем. Отдернув задвижку, толкнула тяжелую деревянную дверь.

– Привет, Клем, – сказала она.

Тихонько заржав, Клем прохромала к хозяйке и уткнулась в нее седеющей, бархатистой мордой.

– Я не приходила к тебе ночью с тех пор, как мама умерла, правда, девочка?

Клем снова заржала и потерлась носом о плечо Виви-Энн.

И от этой лошадиной нежности Виви-Энн накрыло. Все, что она пыталась сдержать, отчаянно рвалось наружу. Она сползла по стене и опустилась на кедровую стружку, уткнула голову в колени.

Вайнона только подошла к вытянутой лапе медведя, как Виви-Энн, заметив ее, выбежала из «Разбойника». Вайнона замерла на секунду, охваченная разочарованием.

Все это так непохоже на Виви-Энн. Они всегда мирились после ссор, все-таки они сестры, а отношения между сестрами, как лоскутное одеяльце, состоят из хорошего и плохого. Вздохнув, она подошла к Авроре, которая стояла одна, глядя на открытую дверь, и пила «Маргариту».

– Я так больше не могу, – сказала Вайнона. – Что же нам делать?

– Нам? – переспросила Аврора с ледяным равнодушием, но Вайнона восприняла это равнодушие как приглашение к диалогу.

– Тебе это тоже не нравится.

– Конечно, не нравится.

– И что же нам делать?

Аврора повернулась к ней:

– Возьмись за апелляцию по его делу. Помоги ей.

Почему это надо объяснять?

– Я не смогу ему помочь, как ты не понимаешь? Я юрист из маленького городка. Я не разбираюсь в апелляциях по уголовным делам.

Аврора посмотрела на нее твердо и грустно:

– Это ты не понимаешь, Вин. Мы сестры. По крайней мере, были ими.

С этими словами она поставила недопитый бокал на стойку и вышла из таверны.

Вайнона осталась стоять в дымной темноте, в окружении друзей и соседей. Совершенно одна.

Вайнона провела Рождество вдвоем с отцом. Она пришла к нему домой рано и сама все украсила к празднику. Поднялась на чердак, нашла старые, помятые коробки с надписью «Рождество» и отнесла их в гостиную.

Здесь было тихо. Сестры не смеялись вместе, не пили вино, не спорили, какой рождественский фильм включить. Неудивительно, что Вайнона стала украшать дом в самый последний момент. Она знала, как будет себя чувствовать.

И все же она не хотела отказываться ни от одной традиции, поэтому украсила дом всем, что нашла, так что в коробках ничего не осталось. Блестящими золотыми ленточками привязала к перилам свежие кедровые ветки. Поставила на каминной полке рождественскую сценку в миниатюре: искусственный снег, крошечные человечки, машины, и коляски, и городские магазины – точь-в-точь как настоящие. В детстве ей больше всего нравилось крепить блестящее овальное зеркальце поверх ватного снега, получалось маленькое озеро для катания на коньках. Девочки годами спорили за право делать каток…

Вайнона не хотела думать об этом. Она только налила еще бокал вина, поставила принесенную с собой еду на плиту и отрезала себе большой кусок торта.

В последние месяцы она утешалась едой. Чувствуя депрессию, она шла на кухню. Сейчас у нее в контейнерах в холодильнике не меньше сотни разнообразных блюд, а печенье вообще не переводилось. С ареста Далласа она набрала минимум пятнадцать фунтов.

Даже не начинай.

Отец у себя в кабинете. Смотрит на Канал со стаканом в руках. В этот холодный день в конце декабря отчетливо видны сиреневые горы, коронованные розовым снегом, вода цвета стали и серый берег. Немногие причалы, которые отсюда можно разглядеть, забиты спящими тюленями. Чайки сидят в ряд на ограде, как желтоклювые кегли.

– Привет, папа.

– Привет, – ответил он, не глядя на нее.

Она пыталась придумать, что бы еще сказать, как вдруг зазвонил телефон. Обрадовавшись передышке, она побежала на кухню, бросив на ходу: «Я возьму трубку».

– Алло, – выдохнула она, слегка запыхавшись.

– С наступающим Рождеством, – произнес Люк.

– Люк! – воскликнула Вайнона, впервые за день улыбнувшись. Закинув назад длинный телефонный провод, чтобы не мешал, она села и положила ноги на стол. – Как дела в Монтане?

Теперь они разговаривали уже без прежней легкости. Их разговор перемежался долгими паузами, многое оставалось невысказанным. И все же он рассказал ей о доме, который приобрел несколько недель назад, и об отношениях с новым партнером по работе. А она ему – забавную историю о недавнем свидании с Кеном Оттером, а как еще, если не забавно, могло пройти свидание с трижды разведенным дантистом?

– Но это лучше, чем быть одной, – добавила она.

Помолчав, он спросил:

– А она как?

– Ты для этого позвонил? Поговорить о Виви-Энн?

– Я о тебе беспокоюсь, – сказал он. – Я знаю, как тебя тяготит эта ссора. Хватит ждать удобного случая. Просто постучи в ее дверь и извинись.

– Давай поговорим о чем-нибудь другом? – попросила Вайнона, и весь следующий час они говорили о самых обычных вещах, а когда тем для разговора не осталось, Люк сказал:

– Ладно, я только хотел пожелать тебе счастливого Рождества.

– И тебе счастливого Рождества, – ответила она и повесила трубку.

Но его слова продолжали эхом звучать в ее душе. На каникулы Аврора и Ричард увезли детей кататься на лыжах, возможно понимая, какое одиночество притаилось в Уотерс-Эдж в этом году, поэтому она знала, что Виви-Энн с Ноа дома одни.

Хватит ли у нее духу? Просто подойти к этому дому, как будто совершив путешествие во времени? Она пыталась продумать свои действия, рационально представить их, но от мысли о примирении отказаться уже не могла. Тоска по сестре запустила когти в ее сердце, и, схватив куртку, висевшую в шкафу у входной двери, Вайнона вышла на улицу. Осторожно обходя лужи на посыпанной гравием дорожке, приблизилась к дому Виви-Энн и постучала в дверь.

Виви-Энн открыла сразу. Выглядела она ужасно: волосы спутаны, словно она все время чесала себе голову, лицо в красных пятнах, слезящиеся глаза налились кровью. Да и на ногах она стоит нетвердо, явно много выпила.

– Чего тебе?

При виде сестры Вайнона растерялась.

– Я… я хотела поговорить. Я знаю, что ты на меня злишься, но завтра Рождество, и я подумала…

– Пришла посмеяться надо мной, да? Ты знаешь, что апелляцию отклонили.

– Мне очень жаль.

– Жаль? Думаешь, мне это интересно? – Виви-Энн шагнула вперед, пошатнулась. – Ты каждый день сидела в зале суда, выслушивая доказательства, Вайнона. Моя вроде как умная сестра. У тебя не возникло никаких сомнений? Он действительно заболел накануне Рождества. Я померила ему температуру…

– Ты думаешь, что Миртл сказала неправду?

– Я думаю, что она ошиблась. А как иначе? И волосы не доказательство, это хрень. Даже ты не веришь, что Даллас трахал Кэт после нашей свадьбы.

Глаза Виви-Энн остекленели, смотрела она дико, и Вайноне стало страшно. Плохи дела.

В глубине дома заплакал Ноа.

– Ответь мне, – резко сказала Виви-Энн, – ты на самом деле думаешь, что он трахал Кэт? Ты же видела нас вместе.

Вайнона видела, как отчаянно Виви-Энн пытается убедить ее. Она знала, что ей только нужно притвориться, будто она согласна с сестрой, и тогда, может быть, они смогли бы постепенно преодолеть возникший между ними разрыв.

Но иногда, если ты кого-то любишь, нужно быть сильной, нужно говорить правильные вещи. Виви-Энн явно разваливалась на части. Она не в себе. Вайнона, может быть, и не особо разбирается в системе уголовных наказаний, но верить в чудеса точно не стоит.

Она подошла к сестре. Виви-Энн чем-то напоминала одну из тех несчастных, замученных лошадей, которых она опекала, – ужасно напуганная, готовая отпрянуть.

– Эта ситуация тебя убивает, – сказала Вайнона как можно мягче. – Ты веришь в невозможное…

– Его обязательно освободят.

– Я действительно сидела в зале суда и видела правду, на которую ты пытаешься закрыть глаза. Он…

– Не говори этого, Вин.

– Ты сама это знаешь, Виви. Как иначе. Он виновен. Тебе надо…

Виви-Энн влепила ей такую пощечину, что Вайнона пошатнулась.

– Вон из моего дома. Я с тобой больше не буду разговаривать. Никогда.